Брат есаула. 1812. Том 1

На виске пленника темнела засохшая кровь, видно, что он истощен.

— Он про наших знать может, хоть что-нибудь… — вздохнул Кондрат.

Может. А может, про Денисова даже и не слыхал ни разу, мало ли полков в русской армии.

Ближайшая повозка с людьми еще не скрылась за поворотом. А возле пленного остались четверо солдат с ружьями и возница. Да и остальные не особо далеко, скорее всего, будут ждать отставший транспорт. Стоит пальнуть, сразу набегут.

— Подложат, вытянут колымагу свою и пойдут дальше. Долго уж точно тут не простоят.

Солдат уперся плечом в борт. Возница тянул за толстую ветку, подсунутую под колесо; оба при этом ругались.

Три дня назад у Рудников я думал только о том, где бы нам ночь пережить, да день продержаться. Теперь отлежались, какие-никакие силы накопили. Можно хотя бы прикинуть наши шансы, но точно не лезть очертя голову.

— Задержимся, Фомич? Поглядим, куда его… Здесь не подступиться, а вот дальше, глядишь, и получиться.

— Даня, тебе к брату надо. Опять завязнем тут.

Пленный облизнул губы, посмотрел на флягу у солдата.

— Он, Фомич, судя по всему, тоже к своим шел. Только вот видишь, где теперь!

Кондрат помолчал, глядя на сидевшего.

— Добре. Проследим за ними. А там поглядим, что сможем.

Наконец колесо удалось вытащить. Возница подхватил вожжи и прикрикнул; солдат навалился на борт. Подвода качнулась, скрипнула и вылезла.

Пленного подняли за ворот. Охранник привязал конец веревки к задку, оставив не больше трех шагов, чтобы тот шел следом. Возница полез на свое место.

Черт, ждать тут нам больше нечего. Пока будем сидеть да выбирать удобный случай, пленного просто уведут.

— Решили делать, Фомич, пошли и сделаем, не то поздно будет.

— Добре, — тяжело вздохнул он.

Пригнувшись, мы выбрались из-за кустов, чтобы вернуться к коням и следовать за подводой.

Глава 5. Свои

Мы с Фомичом без помех вернулись к оставленным лошадям. Я отвязал Баловня, взял повод Машки, Кондрат вывел Звёздочку с драгунскими. Он приметил узкую тропу, шедшую за деревьями параллельно дороге. Повели коней по ней. Нагонять обоз не стали: скрип колес и голоса возниц подсказывали, куда двигаться.

Если пленный не сможет идти, куда мы его денем? На себе ни я, ни Фомич не утащим. Оседланный гнедой у нас есть, но до него еще надо добраться, а потом удержать раненого в седле. Сперва бы понять, держится ли этот бедолага на ногах.

— Даже отобьем, Даня, еще довести его до своих придется, — тихо сказал Фомич. — Дело непростое!

Добрались до просвета, с которого была видна длинная полоса дороги. Мы остановились в кустах и пропустили обоз мимо. Семь подвод, при каждой возница. Пеших с ружьями насчитали двенадцать, двое из них устроились поверх груза. Шесть верховых держались по сторонам и впереди.

— Двадцать пять, — шепнул я. Многовато, твою ж…

— Для корпуса маловато, — отозвался Фомич. — К полку, поди, припасы везут.

На возах лежали мешки, тюки под полотнищами; из-под края одного торчала солома. У задней подводы солдат достал хлеб из мешка. Что везли толком было не разобрать.

Последняя подвода опять отставала. Колесо ходило неровно, и возница все оборачивался на него. Он спрыгнул, прошел рядом несколько шагов, приглядываясь, затем снова забрался на место. Похоже, потому и возились они так долго в прошлый раз. Что там с колесом приключилось, мы не видели.

Тропа вывела нас к месту, где дорога расширялась. Здесь обоз встал. Трава у обочины была вытоптана, за деревьями поблескивала вода. Кажись, ручей. Возницы стали оглядывать упряжь. Пленного подвели к задней подводе. Руки его оставались стянутыми за спиной, конец веревки тянулся к повозке.

Он сам переставил ноги и опустился на землю. Медленно, с трудом, но без чужой помощи. Может, и сможет на своих двоих дойти до наших коней.

Я искал глазами кусты поближе к подводе, когда Фомич придержал меня за плечо.

— Погоди. Сперва разобраться надо, как у них охрана службу несет.

Мы отвели коней в густой ельник, привязали и вернулись пешком. За двумя соснами нашлось место, откуда просматривался привал и пленный у задней повозки.

Особо легче пока не стало. Двое верховых проверяли дорогу впереди, остальные держались при подводах. Я пробовал прикинуть путь к пленному, но куда ни глянь, на открытом месте кто-нибудь стоял. Фомич лишь качнул головой: мол, заметят.

Возница задней подводы подвел к колесу человека, которому остальные уступали дорогу, видимо, офицера или старшего. Показал, как колесо болтается. Двое солдат принялись снимать мешки, складывать у борта, а затем приподнимать подводу. Возница выпряг лошадь и привязал ту к дереву.

— Быстро не управятся, — прошептал Фомич.

Так и вышло. Старший махнул рукой в сторону дороги. После короткой остановки шесть подвод тронулись. Из четверых солдат при последней он увел двоих. Возница и два пехотинца остались: один глядел за дорогой и время от времени подходил к колесу, другой не отходил далеко от пленного.

Мы ждали, пока последний всадник скрылся за изгибом. Скрип колес постепенно стих. Фомич прикинул, что обоз ушел на полверсты или около того. Возница все еще возился с колесом. Если услышат выстрел, верховые быстро вернутся. Потому действовать нужно тихо.

Подвода стояла боком к лесу. Пленный сидел у заднего колеса с нашей стороны; от дороги его закрывали кузов и снятые мешки. Один солдат маячил у заднего угла. Другой вместе с возницей был по ту сторону повозки, они продолжали возиться с неисправным колесом. До наших привязанных в ельнике коней отсюда около сотни шагов.

— Выведем его и подпалим груз? — Предложил я.

— Так только нашумим, да и на дым ихние быстрее вернутся. Главное, Даня, страдальца нашего вытащить.

— Гляди, Фомич, у них там и харчи, похоже, имеются, а нам еще неизвестно, сколько по лесу шастать. Поглядеть бы…

— Дело сначала, а там видно будет.

Я кивнул. И правда, если тревогу подымут, нам будет не до трофейных харчей.

Фомич еще раз проверил, заряжен ли его пистоль, взглянул на затравку и кремень. Свое ружье я оставил у наших лошадей: с ним несподручно тут ползать. Второе Фомич положил в кустах на пути к отступлению, а сам устроился с пистолем в правой руке, в десятке шагов от подводы.

— Режешь веревки и ведешь его сюда.

Я вытащил из ножен боевой нож. Сабля оставалась на поясе. Дождался, пока часовой отвернется и пойдет к товарищам, тогда уже пополз к кузову.

Кусты тянулись почти до самого края вытоптанной земли. Я прополз под их ветками и остановился: до сложенных у подводы мешков оставалось шага три. С дороги меня закрывал кузов, зато часовой у заднего угла мог обернуться в любую минуту. Подождал, пока он отвернется и заговорит с возницей.

Я махнул, и пленный заметил меня, глаза у него расширились. Еще бы: мальчишка с ножом из леса вылез, как черт из табакерки. Я приложил палец к губам и одними губами произнес:

— Свои.

Он все также смотрел на меня, словно все ждал, что из леса выйдет кто-то постарше. Я показал на деревья, где остался Фомич: мол, там свои. Потом указал на его ноги и снова на лес: идти сможешь? Пленный кивнул.

Возница что-то громко сказал солдат присел, прислонил ружье к борту: видать, помочь решил. За повозкой громко заспорили, что-то загремело. Я выскользнул из-за мешков и опустился возле пленника.

Быстро перерезал веревку, тянувшуюся к задку повозки, потом осторожно поддел ножом стяжку на запястьях и разрезал ее, стараясь не задеть кожу. Он повернул ко мне лицо, хотел что-то сказать, но я покачал головой. Спор за повозкой продолжался, их голоса заглушили нашу возню.

Пленник оперся на правую ладонь и дернулся от боли. Я схватил его за локоть, потянул в сторону кустов и показал, куда ползти. До них недалеко; дальше Фомич поможет.

Пленный пополз, прижимая больную руку к себе, не задирая головы. Я остался, прижавшись спиной к борту, и слушал, как рядом ругаются французы. Ждал, когда пленный подберется к кустам, тогда и я следом рвану.

Возница прикрикнул на солдата, борт повозки скрипнул. Еще немного — и я…

Но не судьба, видать. Послышались шаги: часовой возвращался. Он уже огибал угол подводы, и я приготовился его встречать. Других вариантов не находилось.

Я выскочил ему навстречу из-за колеса и ударил ножом снизу вверх. Часовой успел схватить меня за рукав. Я толкнул его к борту и вывернулся, но лезвие осталось в шее. Потянул за рукоять, но та не поддалась. А за повозкой уже зашевелились.

Второй пехотинец сидел у колеса; ружье стояло рядом. На шум он обернулся и потянулся к нему. Я успел схватить солдата за ворот. Тот дернулся и ударил меня локтем. Правым указательным пальцем я все же добрался до открытой кожи.

Щуп отозвался знакомым сопротивлением. Как тогда, с драгуном, я направил усилие туда, где должна была идти сонная артерия. Удержать касание оказалось трудно; я сделал короткое движение и отдернул руку. Рядом проходит и яремная вена. Одним движением можно было зацепить и ее. Что именно повредил, сейчас понять было нельзя.

Солдат дернулся, хрипло вскрикнул и вцепился в край повозки. На шее под кожей быстро наливалась припухлость. Он еще держался на ногах и тянулся к ружью.

Я шагнул влево, обходя его, и вытащил саблю. Возница уже поднимался. Он смотрел не на меня, а на солдата, который сползал по доскам, открывая и закрывая рот, как рыба. Возница начал что-то бормотать. С солдатами он говорил по-французски, теперь я расслышал: «Пане Боже…» Вспомнился выговор Якуба. Поляк, похоже. Как он оказался при этом обозе, я не знал. На нем была обычная рубаха, а не мундир.

Хотел уже закончить с ним, но тот отшатнулся, опустился на колени, прижал ладони к груди, зашептал быстрее, потом перекрестился. Возница молился. Я держал клинок перед собой, ожидая, что он вскочит или закричит, но возница смотрел в землю и бормотал. Зарубить безоружного, стоящего на коленях, я не смог.

Фомич вынырнул из-за задка подводы почти беззвучно. Поравнялся с возницей и правой рукой ударил его рукоятью пистоля по затылку. Тот повалился набок и затих.

Я убрал саблю. Часовой лежал у борта, второй — у колеса; оба не двигались. Возница дышал. Фомич ударил от души, но я не знал, как скоро он очнётся. Медлить с уходом было нельзя.

— Еще два, их оставим, — сказал Фомич, взглянув на лежащее ружье. — Верховые воротиться могут. Бери, что под рукой, и к коням.

Их лошадь стояла у дерева на открытом месте. Фомич было шагнул к ней, да остановился: из-за повозки и кустов пришлось бы выходить прямо на виду у дороги. Верховые могли вернуться в любую минуту. Оставили ее, скрепя сердце: Савелия бы унести. Нам нужны были припасы, да, может, еще чего полезного найдется. Под снятыми с воза мешками я заметил кожаный ремень и вытянул сумку. Широкая, с крепкими застежками, явно не солдатская. На клапане виднелось какое-то тиснение.

— На офицерскую похожа, — сказал Фомич.

Внутри лежал пистоль, сложенные бумаги, гребень, платок и еще что-то. Фомич вернул все на место.

— Чья была, после узнаем, а пистоль нам и самим пригодится.

В мешках были сухари и рис. Рядом нашлись два больших шмата копченого сала, килограмма по два каждый. Я выбрал мешок получше и стал быстро складывать в него то, что влезет. Даже пару караваев хлеба нашел, несвежих, конечно, ну и хрен с ними. На троих с нашими остатками это можно на неделю, а то и больше растянуть.

У борта стояли две бутылки в соломенной оплётке. В первой оказалась виноградная водка. На второй я разобрал французское «esprit-de-vin» — винный спирт. Откупорил, понюхал и забрал обе. Спирт пригодится, когда снова стану перевязывать Фомича.

Уложил бутылки поверх сухарей и туго затянул горловину мешка, сделав примитивный сидор. Когда закидывал его за плечи, в ребрах опять закололо. Чуть не оступился, придержал грудь ладонью. В висках глухо застучало, пальцы слегка дрожали. Еще раз вызвать Щуп сейчас я бы не решился. Сам бой занял считаные мгновения. На это время удалось как-то отстраниться от ран, но они никуда не делись.

— Даня, хорош, поспешать надо! — Фомич перекинул офицерскую сумку через правое плечо. — Верховые, говорю же, воротятся — и карачун нам придет!

Я кивнул и с тяжёлым мешком за плечами двинул к кустам. Фомич шел рядом, держа пистоль в здоровой руке. У самой кромки леса я остановился, скидывая мешок.

— Нож, черт побери, оставил! Я мигом! — сказал я, не дожидаясь, пока Бирюков меня остановит, побежал.

Вернулся к повозке. Возница лежал, как и прежде. Я выдернул нож из шеи часового и подошел ко второму: тот не дышал, а снаружи виднелась налившаяся под кожей гематома. Возница видел, как я держал солдата за горло голыми руками. Если очнется, расскажет, а потом начнут осматривать тело.

Я провёл лезвием по шее мертвеца. Кожа разошлась, и из-под неё выступила тёмная, густая кровь. Я поморщился, но не от вида крови, которой повидал за свою жизнь ее столько, что давно перестал рефлексировать, а от того, что приходится делать. Не знаю, поможет ли это удержать в тайне мой Щуп, но других вариантов пока в голову не приходит. Вытер нож и поспешил в лес.

Фомич ждал за кустами с сумкой. Я подхватил оставленный мешок. Мы шли по следам освобожденного: примятая трава и обломанные ветки показывали, куда тот отполз.

Нашли его шагах в тридцати от дороги. Он сидел, прижимая поврежденную руку, и пытался отдышаться. От повозки отполз на страхе; теперь без опоры уже не мог подняться. Увидев нас, он открыл рот.

— После поговорим. — Фомич поднял ладонь. — Сейчас уходить надо, пока твои дружки не воротились.

Фомич убрал пистоль за пояс и подхватил пленного с одной стороны, я — с другой. Тот попробовал идти сам, но на третьем шаге снова почти повис на нас. Идти с грузом и этим солдатом было нелегко. У места, где Фомич оставил ружье, остановились, чтобы подобрать его.

— Как звать-то тебя, братец? — спросил Фомич.

— Савелий Зорин. Я из...

— Опосля расскажешь. Сперва подальше уйдем. Еле ноги переставляешь, помолчи пока и силы побереги.

Наконец и до коней наших добрались. Савелий прислонился к сосне, пока мы привязывали сидор и офицерскую сумку к вьюкам Машки. Мое ружье, оставленное тут перед вылазкой, тоже закрепили на ней. Фомич свое к седлу Звёздочки повесил.

Мы подвели к Савелию оседланного гнедого и помогли поставить ногу в стремя. В седло он забрался со второй попытки, сразу ссутулился и вцепился здоровой рукой в луку. Я сел на Баловня, взял повод гнедого и держал его рядом. Фомич устроился на Звёздочке, повел Машку и серого. Тронулись ровным шагом; я все поглядывал на Савелия, готовый придержать, если начнет валиться.

Примерно через версту пути со стороны дороги донесся один выстрел. Я оглянулся на Фомича. Неужто верховые вернулись к повозке? Зачем тогда стреляли? Черт его знает! Прибавили шагу, насколько позволяли силы Савелия. Фомич увел нас с тропы на сухой, покрытый хвоей склон. Я высматривал впереди ручей или твердый каменистый участок. Нам нужно было скрыть следы.

Подходящий нашелся за елями. Я велел Савелию крепче держаться за луку седла, сам спешился с Баловня и взял гнедого под уздцы. Баловня повел рядом. Фомич направил Звёздочку в воду, ведя Машку и серого за собой. Прошли по руслу около сотни шагов и выбрались на камни. Теперь без хорошего следопыта пройти по нашим следам будет непросто.

Прислушались. Выстрелов больше не было.

— Много их, Даня, больно. На всех нас не хватит, — негромко сказал Фомич.

— А на всех и не надо. Мы ведь не одни воюем. Россия большая. Помяни мое слово: погоним их обратно ссаными тряпками в ихнюю Европу. Там еще и на Елисейских полях с тобой спляшем.

— На кой мне их поля? У нас на Дону своих хватает, — хохотнул он. — Пошли давай, неча тут стоять.

До подходящей ложбины шли шагом. За густыми елями помогли Савелию спуститься. На ногах худо держался, пришлось усадить его у корня.

Фомич остался у коней смотреть за подходом. Я подал Савелию флягу. Он выпил немного, отвечал связно. На виске была лишь засохшая кровь; других кровоточащих ран я не заметил.

— От повозки-то как дополз?

— Полз, пока мог. А поднялся, так ноги будто чужие стали.

Веревка содрала кожу с запястий. Правая кисть распухла, но прикосновение Савелий чувствовал, пальцами шевелил. Я сполоснул руки, смочил их винным спиртом, затем промыл ссадины оставшейся во фляге кипяченой водой и осторожно убрал приставшую грязь.

Протер спиртом целую кожу вокруг ссадин. На содранные места лить его не стал. Прикрыл запястья чистым полотном. Кисть велел беречь; что с ней, с одного осмотра не разобрать.

Фомич дал Савелию хлеба. Тот жадно ел, запивая водой из фляги. Когда я закончил перевязку, он поднял глаза:

— Спасибо вам, братцы, не бросили!

— До своих доведем — тогда и благодарить станешь, — ответил Фомич. — А в сухомятку много не ешь. Скоро чего горячего сварганить попробуем, у нас теперь и харчи для того имеются. — Он подмигнул мне.

Савелий отложил горбушку, и Фомич присел напротив.

— Ты из какого полка, братец, будешь? Хотел ведь рассказать, да договорить-то мы тебе так и не дали.

— Из Первого егерского. Мы при Дорохове службу несли, рядовой я.

Фомич повернулся ко мне. Я уже хотел спросить сам, но он опередил:

— Донцы при вас были? Про полк Денисова Седьмого не слыхал чего?