Брат есаула. 1812. Том 1

Сергей Насоновский

Брат есаула. 1812. Том 1

Глава 1. Второй вдох

25 сентября 2026 года, Киренск. Районная больница.

— Ножницы, — сказал я, затягивая последний узелок.

Олег обрезал нить, Таня подала салфетку, оставалось лишь наложить повязку. Я распрямился, хотел вдохнуть поглубже, но в груди защемило так, что пришлось открыть рот.

— Олег, закончи тут, — попросил я и сделал два шага от стола, прижимая ладонь к груди.

Боль нарастала. Ещё шаг — и ноги начали подгибаться. Мне подставили табурет и придержали за плечо. По-моему, это Таня была. Сев, машинально потянул за край перчатки, но пальцы дрогнули и соскользнули. Перед глазами поплыли светлые пятна, и я прикрыл веки.

— Как мальчик… давление? — еще успел спросить я.

— В норме, — услышал я голос Олега. — Вы его вытащили, Андрей Викторович, это настоящее чудо!

Теперь выдохнуть у меня получилось. Коля будет жить. Мать у него там, в коридоре, надо пойти и сказать…

Попытался открыть глаза и встать. Но всё вокруг поплыло, я начал заваливаться назад; чьи-то руки подхватили меня под мышки.

— Таня, зови реанимационную бригаду! Андрей Викторович, слышите меня? У него…

Я ещё слышал Олега, но ответить уже не мог…

16 июня 1812 года. Переправа у Олькеников.

Закашлялся, ещё не открыв глаз. Похоже, серьёзно нахлебался. Меня дёрнули за ворот, и над самым ухом раздался хриплый голос:

— Данила, дыши! Ну дыши же!

Я хватанул воздуха и снова зашелся кашлем. Перед глазами появилась усатая морда. Незнакомый мужик пятился к берегу, удерживая меня одной правой рукой за шиворот. Я наконец ощутил ногой дно, попытался оттолкнуться, но сапог только скользнул по глине.

— Давай, давай… За траву хватайся!

Пальцы вцепились в мокрые стебли. Твою ж… Кажется, это осока. Мужик ещё раз потянул и выдернул меня на берег. Я попытался вдохнуть, но один чёрт не получалось.

Меня крутанули за плечо, переворачивая на бок. Кашель скрутил так, что отдавало в голове. Потом начало полоскать всем содержимым желудка, в основном водой, которой я знатно наглотался. Сплюнул, наконец жадно втянул воздух и снова закашлялся, благо уже слабее.

— Ну вот… Живой, Данила, лежи покуда! — тяжело дыша, сказал мой спаситель.

Он сидел рядом, придерживая ладонью мою спину. Я видел только примятую нами траву и его колени.

Когда кашель стих и меня перестало выворачивать, я попытался приподняться. Мужик тут же подхватил меня под руку и помог сесть. От движения в голове зашумело. Я замер, пережидая дурноту.

— Вот же напасть… Чуть было не утоп! — Мой спаситель провёл ладонью по мокрым усам. — Как же так-то, куда глядел, Данила?

Я осмотрелся. Река, заросший кустами берег, густая трава вокруг. Чуть в стороне над водой был низкий деревянный мост. Даже отсюда я заметил щель в настиле: одна доска провалилась и торчала наискось. Ни операционной, ни Олега с Таней, ни только что спасённого мною мальчика Коли здесь, увы, не было. Голова туго соображала. Похоже, сотряс схлопотал.

Незнакомец наклонился ко мне. На вид ему было за сорок: сухое лицо, глубокие складки у рта, густые усы. Мокрый ворот распахнулся, под странной тёмной курткой или пиджаком виднелась рубаха. Сразу бросились в глаза слегка изогнутые ножны с саблей на поясе.

— Что за чертовщина происходит! — вырвалось у меня. Я встряхнул головой и оглядел его внимательнее. Казак, что ли?

Левую руку он прижимал к животу. С манжеты на траву текла кровь.

— Данила, ну ты как? Язык, что ль, проглотил?

Смотрел на него и пытался сообразить, что сказать. И какой я ему, к лешему, Данила!

— Ты меня-то слышишь? — Мужик подался ближе. — На меня глянь, неужто не узнаёшь? Мутит ещё? — Он дотронулся до моей головы, отчего я скривился.

Казак выругался сквозь зубы и оглянулся.

— Говорил же: придержи коня, дай мне первому пройти. Доска треснула, вона, гляди, торчит окаянная, — показал он пальцем в сторону моста.

— Буян твой оступился, скотина такая, и заваливаться стал, а ты из седла полетел… Да ещё видел, как головой о доски приложился! Машку с Баловнем я уж в поводу перевел, да привязал. Я, значится, сразу спрыгнул со своей Звездочки, да и в воду сиганул.

— Так-то тут неглубоко, — продолжил он, — да на дне коряга оказалась, я аккурат рукой на нее и напоролся.

Он чуть отвел от живота левую руку, показывая. Рукав был разодран, края ткани потемнели от крови. Казак тяжело вздохнул и снова прижал руку к себе.

— А заводной-то твой тю-тю, — махнул он правой рукой на противоположный берег. — Выбрался и в кусты уже там. Баловень, любимчик твой, хоть здесь остался.

— А что на нем было?

Я широко открыл глаза. Ведь эти слова произнёс я, но голос… Слишком молодой, звонкий, подростковый. Невольно тронул рукой горло. Это ещё что за новости?

— Пистолет твой седельный да конноегерское ружьё в чехле, не помнишь? — Казак посмотрел на меня с непониманием. — Седло со сбруей тоже, понятно. А вещи на Машке, она вон стоит. Харчей только к концу дороги мало осталось. Вяленое мясо доели, от колбасы один огрызок, толокона на дне мешочка, крупы еще осталось немного, ну и пастила сухая есть еще. В селениях-то покупали, что попадется, а последние два дня все мимо да мимо, своими запасами питались.

Я пытался собраться с мыслями. Голова гудела, перед глазами всё ещё слегка размывалось. Сотрясение вполне могло быть, но оценивать тяжесть собственной травмы в таком состоянии — дело неблагодарное. Про удар головой я знал только со слов этого мужика. Самого падения не помнил.

А вот операцию, которую проводил до этого, помнил отчётливо.

— Вон Звездочка, Машка наша, вьючная, да Баловень твой.

Я глянул, куда он показывал. У края моста, на нашем берегу, стояла оседланная кобыла. Она повела ухом на голос хозяина и повернула к нам голову. Рядом другая, с какой-то поклажей по бокам, привязанная к деревцу.Чуть дальше стоял еще один оседланный конь. На голос казака он поднял голову и потянулся на привязи к нам.

— Эти хоть на месте, — пробормотал казак. — А Буяна мы, похоже, сейчас не догоним. Ну, глядишь, и сам одумается, да вернётся. — Он посмотрел на окровавленный рукав, потом снова на меня.

— Я с такой рукой, да и ты сидеть даже толком не можешь.

На противоположном берегу что-то шевельнулось. Между кустами мелькнула серая спина, за ней еще одна. Я прищурился, пытаясь разглядеть.

— О-о… А я-то думаю, чего Буян так рванул, — протянул казак. — Волки, вот оно что.

Звездочка всхрапнула, повернула голову в сторону хищников и попятилась от моста. Потом развернулась и сама посеменила к нам. Спустилась по берегу, остановилась возле хозяина, раздувая ноздри. Машка тоже беспокойно переступала, но привязь держала ее у деревца. Баловень вскинул голову, натянул повод и замер, глядя на тот берег.

— Тихо, тихо, дуреха, тут покуда стой.

Серые спины скрылись за кустами. Казак еще немного последил за тем берегом, затем повернулся ко мне.

— Ну чего скажешь-то? Шибко голова болит?

— Болит. Только хуже другое… Я ничего не помню. Ни тебя, ни этого места. Где мы вообще?

— Как это — меня не помнишь? — Он перестал поглаживать кобылу.

— Вот так, будто вижу впервые.

Казак помолчал, внимательно разглядывая меня.

— Кондрат я, дядька твой. — Он подождал, словно имя должно было все прояснить. — А ты Данила Бодров. Неужто и этого не помнишь?

Бодров… Знакомая фамилия. У матери до замужества была та же, и дед по ней тоже Бодров, с Дона он был. Надо же…

— Не помню, хоть убей. — Я покачал головой и тут же пожалел об этом, скривившись. — Где мы, Кондрат?

— Так уже недалече от Олькеников. До полка мы добираемся, к брату твоему родному едем, Федору Михалычу.

— Брат?

— Ну да, есаула он уже выслужил, двадцать семь годков ему нынче, старший твой брат. Он тебя и вызвал, письмо в станицу нашу прислал. А мне наказал, значится, сопроводить тебя в полк. Вот… А тут это… — Кондрат махнул рукой и глянул на пролом в мосту, поджав нижнюю губу.

Я опустил глаза на руки, пошевелил пальцами.

— Сколько мне сейчас?

— Дык четырнадцать энтой весной исполнилось.

Я набрал воздуха и медленно выпустил его, надув щёки. Во дела!

— И что, уже на службу в четырнадцать лет пора?

— Какое там служить. Учиться ты едешь. Фёдор из тебя офицера сделать хочет. Будешь науку военную постигать при нём, в полку Денисова Седьмого, с которым в свое время и батюшка твой, царствие небесное, — перекрестился Кондрат, — служил.

Казак говорил все медленнее, пытаясь во мне что-то разглядеть.

— Мы же с Дону вместе ехали, из Раздорской. Ну хоть станицу-то помнишь?

Я молча посмотрел на него. Он отвёл глаза и поправил левую руку на колене.

— Добре, погоди-ка пока. Может, энто у тебя от удара головой. Вот оклемаешься, глядишь и вспомнится все.

Кондрат снова посмотрел на свою руку и попробовал отодрать начинающую присыхать окровавленную ткань, отчего скривился.

— Дядь Кондрат, дай гляну.

— Да чего там глядеть-то, Даня? Обдер всего-то. Ты сам покуда сиди, оклемайся.

Он начал прикрывать разрыв на рукаве, но я остановил его:

— Погоди, нельзя так, — не унимался я. — Ты так только грязь в рану занесёшь. Дай руку, я гляну, что с ней.

Я сказал это тем спокойным тоном, каким много лет уговаривал упрямых пациентов. Кондрат поднял на меня глаза и всё-таки подвинулся ближе, позволив взять себя за запястье.

Данила я теперь или ещё чёрт знает кто, а почти двадцать два года работы хирургом в райбольнице из памяти никуда не делись.

Осторожно отвёл края разорванного рукава. На предплечье, среди ссадин, открылась неровная рана. Кровь сочилась понемногу, к коже прилипли грязь и мелкий речной мусор. Руку Кондрат держал прямо, явного искривления я при осмотре не заметил.

— Пальцами пошевели, только тихонько.

Он согнул пятерню и поморщился.

— Здесь тянет? — Я указал на предплечье.

— Здесь, где ж еще-то.

Пальцы двигались, прикосновение к кисти он чувствовал. Уже хлеб, а вот грязная рана и боль при движении не нравились. Что там глубже, так с ходу не разберёшь. Коряга та могла и обломок оставить.

Для нормальной помощи нужны были хотя бы чистая вода и перевязочный материал. Надо добраться до поклажи, вынуть чистое полотно, вскипятить воду. Пока же лезть в рану грязными пальцами я не собирался.

— Держи пока вот так.

Я выбрал на внутренней стороне его подола участок почище, сложил ткань в несколько раз и приложил к ране. Кондрат прижал её правой ладонью. Это годилось лишь на время. Промыть рану и сменить тряпку всё равно придётся, и как можно скорее.

Оставалось устроить руку, чтобы он не держал её на весу. Я помог уложить предплечье на согнутые колени, придержал сбоку. Указательный палец моей правой руки коснулся кожи рядом с раной. Я вздрогнул, даже чуть не подпрыгнул.

Это еще что за хрень?!

Подушечка пальца лежала на коже, но прикосновение я чувствовал будто бы чуть глубже. Будто палец стал длиннее: от него выдвинулся тонкий невидимый кончик и упёрся во что-то мягкое, податливое. Я ощущал это сопротивление так же отчётливо, как кожу под остальными пальцами.

Посмотрел на Кондрата. Тот хмуро разглядывал свою руку, лицо его не изменилось. Я поднёс правую руку к глазам. Палец как палец, под ногтем грязь. Но ощущение, словно он длиннее, чем надо, осталось.

Так! Уж не поехала ли у тебя крыша, Веденин? Головой приложился, воды нахлебался, выглядишь подростком, сабля и огромный нож на боку. Теперь ещё и это.

Я обхватил указательный палец левой рукой и с силой надавил на ноготь. Стало больно, вполне обыкновенно и довольно ощутимо. Но это невидимое продолжение никуда не делось, твою дивизию!

От разглядывания пальца меня отвлёк стук копыт. На мост въехали двое всадников. Доски настила загрохотали, Кондрат тоже повернул голову.

На обоих были тёмно-зелёные мундиры с белыми ремнями поперёк груди. Но сперва я уставился на их головы. Желтоватые металлические каски с высоким гребнем, чёрной полосой вокруг и длинными хвостами, спускавшимися сзади почти до плеч. Конский волос, что ли? Первый всадник повернулся в нашу сторону, резко остановил лошадь и показал на нас.

— Là, près de leau! (Вон там, у воды!)

Второй что-то коротко ответил. Что на французском, я понял, а о чём они там говорят — вообще не в зуб ногой.

— Дядь Кондрат, это кто?

— А Бог их ведает, но форма не нашего полка.

— По-французски говорят.

— Дык господа и промеж себя частенько так балакают, — негромко ответил он, разглядывая всадников. — Погоди-ка.

Незнакомцы развернули коней к нашему берегу. Добравшись до него, спешились и двинули к нам, держа животных в поводу. Я увидел высокие чёрные сапоги, запылённые светлые штаны и длинные прямые ножны у левого бедра каждого. Рукояти оружия прикрывали жёлтые металлические дужки.

Один из приезжих был широкоплечий, с темными усами и тяжелой нижней челюстью. Второй пониже, сухощавый, с рыжеватыми бакенбардами.

Рыжий шёл впереди. Сначала кинул взгляд на Звёздочку, потом на Кондрата. Задержался взглядом на одежде казака, опустил глаза к сабле. Оглянулся на товарища и чуть дёрнул подбородком в нашу сторону.

Широкоплечий перестал улыбаться. И мне это не понравилось.

Рыжий привязал лошадей к деревцу шагах в десяти. Широкоплечий всё это время не спускал с нас глаз. Потом оба сняли ружья или винтовки, чёрт его знает, как они называются. У обоих на концах виднелись штыки.

Широкоплечий закинул ружьё ремнём на правое плечо, стволом вверх. Рыжий держал своё в руках. К нам они пошли неторопливо. Словно двое здоровых мужиков-реконструкторов решили выяснить, кто тут расселся возле воды.

— Сиди покуда, — бросил мне Кондрат и начал подниматься, махнув рукой. Но я всё-таки встал следом. Земля под ногами чуть качнулась, пришлось расставить их пошире.

Широкоплечий оказался на голову выше меня. Вблизи видна щетина на щеках и светлая незагорелая полоса под подбородком. Сейчас ворот мундира был расстегнут, черная повязка на шее ослаблена и сбилась набок.

— Здорово, служивые, — начал Кондрат. — Вы какого…

Рыжий вдруг сделал два быстрых шага и со всей дури ударил его кулаком в живот. Кондрат толком выпрямиться не успел: хекнул и стал заваливаться обратно на землю.

Я было дёрнулся к нему, но широкоплечий ухватил меня за шиворот и рванул к себе. Я попытался упереться локтями ему в грудь, но он перехватил меня за горло, второй рукой продолжая держать за шиворот.

— Maudits Cosaques! Où est votre fameux courage? Des gueux, rien de plus! (Проклятые казаки! Где ваша хваленая удаль? Одна голытьба, больше ничего!)

Он говорил мне прямо на ухо. Я слегка повернул голову, почувствовал его дыхание, увидел желтоватые зубы под усами, не понимая ни слова.

Да уже, похоже, и не требовалось. Я вцепился левой рукой в его запястье, правой попытался отжать пальцы от горла. Бесполезно, ладонь у этого верзилы что та лопата.

С каждой моей попыткой вырваться он, сволочь, только сильнее сжимал горло.

Вот теперь я почувствовал, как мне не хватает взрослого тела. Голова знала, что делать, но силы не хватало.

Я ударил его ногой, скользнув по сапогу. Он встряхнул меня так, что зубы щёлкнули, притянул ближе. Голову прострелило болью. Вдохнуть по-хорошему он мне, похоже, уже не позволит.

Чуть в стороне закашлялся Кондрат. Я скосил глаза. Казак пытался перекатиться, вытягивая из-под себя здоровую правую руку. Пальцы добрались до рукояти сабли, но рыжий заметил это, наклонился, выдернул её сам и отбросил в сторону, после чего громко заржал:

— Quest-ce quon en fait? (Что с ними делать будем?)

Мой, не ослабляя хватки, повернул к нему голову:

— À quoi te sert ta baïonnette? (А на что тебе штык?)

Теперь они рассмеялись вместе. Я слов не разобрал, зато увидел, как рыжий поудобнее перехватил ружьё, отставил ногу и посмотрел на лежащего Кондрата.

Всё понятно. Сейчас нас убивать будут.

Я снова дёрнулся, перед глазами поплыли тёмные пятна. Я и после купания дыхание не восстановил полностью, а теперь этот сукин сын выжимал из меня последние крохи.

И тут я вновь почувствовал свой палец. А точнее, его невидимое продолжение, от знакомства с которым меня отвлекли эти беспредельщики.

Я повёл плечом и потянулся к его шее. Тот даже не отстранился, лишь скривил губы, глядя, как я шарю ладонью у него под подбородком.

Палец скользнул по сукну. Так, ещё… Коснулся кожи.

Мягкое сопротивление плоти отозвалось сразу. Сонная артерия… За долю секунды я прокрутил в голове, что нужно сделать. По затылку пробежали мурашки.

Надо перерезать артерию, как скальпелем, я кажись знаю как именно! Пальцы скребнули по щетинистой шее, широкоплечий ещё сильнее стиснул моё горло. Ну же, твою мать!

Я уже не пытался сорвать его руку. Все силы, что у меня остались, отдал этой завиральной мысли, лишь одному прикосновению.

Я не видел, но чувствовал, как невидимый щуп на пальце прошёл глубже, встретил упругое сопротивление стенок артерии. На мгновение мне показалось, что я и правда работаю скальпелем.

Надрез. Еще. И вот так.

Сопротивление пропало. Широкоплечий дёрнулся, рот его приоткрылся, рука на горле разжалась. Он выпустил мой ворот и обеими руками схватился за шею. Ружейный ремень сполз с его плеча. Я подхватил ружьё, не дав ему упасть, и попытался хоть разок вдохнуть нормально.

Крови я не увидел, но на шее начала стремительно набухать гематома, я понял, что с ним сейчас происходит.

Перехватив ружьё, я повернулся к Кондрату. Рыжий уже изготовился наносить удар.

Не раздумывая, бросился вперёд. На хороший разбег сил не осталось: я просто выставил его как копье и навалился на рыжего всей массой.

Штык вошёл ему в бок.

Француз вскрикнул, резко развернулся, и его приклад прилетел мне в грудь. Но ружьё я не выпустил. На миг мы оказались лицом к лицу. Рыжий смотрел на меня широко раскрытыми глазами, а я всё ещё давил, сам не понимая, откуда в этих руках появилась сила.

Потом ноги у него подломились. Он рухнул возле Кондрата. Но тут и меня достало: разом навалились тяжесть, усталость и боль в голове, берег будто поплыл куда-то вверх.

Колени ударились о землю. Я услышал какой-то нечленораздельный хрип Кондрата и завалился рядом с убитым мной французом.

Глава 2. Дар на ощупь

Я открыл глаза. Кондрат склонился надо мной, держа у самых губ горлышко фляги.

— Данила, ты меня слышишь?

— Слышу, — выдавил я.

— Тогда попей, только помалу.

Сделал два глотка и отвел его руку. Во рту остался слабый алкогольный привкус. С фляги свисал длинный ремень.

— Откуда такая?

— Да с ихнего седла снял. Вода с вином, сам уже попил.

Я уперся локтем в землю, попробовал сесть, и меня повело. Кондрат положил флягу и поддержал меня правой рукой.

— Куда ж ты рвешься-то все? Погоди малость.

Левая у него все так же безвольно свисала вдоль тела.

— Долго я так?

— Да почитай только и успел тебя окликнуть, послушать, дышишь ли. Потом еще за водой сходил.

Значит, ненадолго отключился. Может, пока дрались, адреналин подстегивал, а кончилось все — сил и не осталось. Еще и головой приложился, чуть не захлебнулся, а потом душил этот козел. Причин много. Может, и эта чертовщина с пальцем какой откат имеет. Но на нее одну все списывать я бы не стал. После удара головой такой провал мне совсем не нравился.

Посидел, пережидая дурноту. В затылке пульсировала боль, рубаха липла к спине. Кондрат опустил руку, когда я перестал заваливаться набок.

Рыжий лежал рядом, подвернув под себя ногу. Из-под него торчало ружье. Мундир на боку был залит кровью.

— Погоди, — сказал я, заметив, как Кондрат покосился на оружие. — Проверю их.

До рыжего добрался на коленях. Пульса не было, грудь не поднималась. Кондрат кое как встал, придерживая левую руку, и следя за руками француза. Потом я перебрался к широкоплечему.

У этого шея с одной стороны заметно распухла. Припухлость начиналась под челюстью и уходила за расстегнутый ворот; кожа над ней натянулась, отдавая синевой - кровь под давлением расслаивала ткани изнутри, а снаружи никакого пореза не видать.

— Вот те на… — Я посмотрел на свой указательный палец.

— Ты с ним чего эдакое сделал? — негромко спросил Кондрат. — Держал он тебя, а потом раз — и повалился.

— Сам еще не понял. — Я пожал плечами.

Кондрат помолчал, глядя на меня, вздохнул и отвернулся к мосту.

— Дядь Кондрат, живот как? Вдохнуть можешь?

— Да попустило уже. — Он попытался выпрямиться и поморщился.

— Угу, вижу, как тебя отпустило. А рука?

— Ноет, зараза.

Нам бы обоим сейчас лечь, да желательно в безопасном месте. Рукой казака надо заняться срочно. Так долго ходить нельзя.

Кондрат снова глянул на мост.

— Убираться нам надо, Даня. За этими еще кто приедет, чего доброго.

— Надо, — согласился я. — Только с пустыми руками не пойдем.

Показал на ружье, потом на двух привязанных у дерева лошадей. Кондрат проследил за моей рукой.

— Заберем, что пригодиться может. А этих хотя бы вон лопухами закидаем. Только живо все сделать нужно.

— Саблю мою сперва подай. Вон она, за тобой.

Я поднял клинок и вернул Кондрату. Он убрал его в ножны здоровой рукой. Я взялся за рукоять своей сабли, выдвинул клинок на ладонь и с лязгом вернул обратно.

Кондрат глянул на Звездочку, потом снова на мост.

— Ружья оба бери, и сумы с патронами.

Одно поднял сразу. Второе пришлось вытягивать из-под рыжего.

— Годные ружья, — сказал казак, когда я положил их рядом. — В Пруссии, в седьмом годе, такие видал. Штыки сыми, в дороге оне ни к чему.

— А сейчас тогда какой год? — Я уставился на окровавленный штык.

— Дак ты и это запамятовал? — Он всмотрелся мне в лицо. — Тысяча восемьсот двенадцатый.

Черт… 1812-й — это же французы и Наполеон!

— Данила, штык-то снимай, чего замер?

Кондрат правой рукой помог снять первый штык, со вторым я уже справился сам. Подобрал обе патронные сумы. Можно ли из этих ружей сейчас стрелять, я пока не знал.

Значит, меня занесло больше чем на двести лет назад? Пальцы не слушались, никак не мог застегнуть ремешок. То ли от усталости, то ли от услышанного?

У рыжего снял длинный прямой клинок вместе с ножнами.

— Угу, вот этот один палаш возьмем про запас, — кивнул Кондрат. — Второй оставь. Свои-то у нас тоже есть.

Прежде чем отойти, я наломал лопухов. Прикрыл лица и мундиры широкими листьями. Издали не разглядишь, а вблизи… Хрен с ним!

Подобрал оставленную флягу и понес к лошадям. У первого седла развязал мешочек, вынул кусок хлеба. Рядом оказался завернутый в тряпицу кусок твердого сыра. В другой сумке нащупал полотняную рубаху. Развернул: изнутри ткань была почище.

— На перевязку возьмем.

Сложил обратно, свою сменную рубаху пока поберегу, а эту можно пустить на перевязки. У второго седла нашлась еще фляга. Кондрат понюхал, попробовал — тоже вода вином разбавленная.

Я опять посмотрел на свой палец. В прошлое угодил значит. А что за чертовщина с пальцем? Может, тут и Наполеон совсем другой, и сам мир не тот. Или я вообще сейчас лежу в реанимации под капельницей и обколотый чем-нибудь, расширяющим сознание.

Сунул флягу обратно и взялся за узел на привязи.

— Обоих возьмем, — сказал Кондрат. — Токмо седла снимай, считай повезло, хоть твое Буян и унес. А эти не привычные для нас, кавалерийские.