Брат есаула. 1812. Том 1

— А чего с сёдлами не так? — не понял я, глядя на меринов.

Кондрат оглядел обоих, провел ладонью по спине ближайшего.

— И это забыл? — вздохнул он, — так наши-то седла с подушкою, вона гляди как на моей Звездочке. Мы же привычные с согнутыми коленями сидеть, а кавалеристы, что наши что французские с прямыми ногами в стременах ездют, шпорами своими позвякивают.

— На Баловня сядешь, — продолжил он. — А седло Галкино на него примерим.

— Галкино?

— Заводная-то моя. В Оранах мы ее оставили, ногу кобыла подвернула. Хозяину двора за корм заплатил, просил поберечь. Будто чуял, что надо и Звездочку, и Галку седлать, а теперь оказывается, как воду глядел. Вон к Машке приторочено. Мы же с Дону на пятерых сюда отправились: нам по верховому да по заводному, и Машка под вьюк. К брату твоему поспешали, коней меняли не один раз на дню. Сегодня ты на Буяне ехал, Баловню роздыху давал, а тепереча вона как вышло.

— Может хоть одно оставим?

— Ну одно оставь! — пожал он плечами.

— Дядь Кондрат, а тебя по батюшке как?

— Фомич. Кондрат Фомич Бирюков я, Данила.

— Спасибо тебе, Кондратий Фомич!

Он махнул рукой и погладил ближайшего гнедого мерина по шее. Тот потянулся мордой к его ладони. Второй серый, вскидывал голову и косился на берег. По указанию Фомича я провел каждого несколько шагов, а он посмотрел, как ступают.

— Гнедой гляди-ка посмирнее будет, — сказал Фомич. — Но ноги у обоих целы, идут ровно. Добрые заводные нам будут.

Расседлал обоих драгунских меринов, по указке Кондрата. Фомич велел забрать переметные сумы и оставить уздечки на конях, а чужие седла с потниками я оттащил под куст. С Машки снял Галкино седло; Фомич помог приладить его на Буяна, поправил подушку. Драгунских меринов приготовились вести в поводу.

Ружья пришлось относить по одному; после второго остановился, опираясь на седло. Одно закрепили у моего седла, другое — у седла Звездочки. Кондрат держал Баловня под уздцы и подсказывал, как крепить оружие. Обе патронные сумы устроили у моего седла. Машка стояла там же, на привязи. В ее общую поклажу убрал оба снятых штыка, запасной палаш, трофейную рубаху, хлеб и сыр, пристроил обе фляги.

Звездочка ткнулась хозяину в плечо. Бирюков потрепал ее по шее.

Баловень потянулся ко мне, ткнулся мордой в грудь. Я отшатнулся от боли, и конь замер, шумно втягивая воздух ноздрями, словно чуя, что с хозяином что-то приключилось.

— Свои же, дурень, — пробормотал я и осторожно погладил его по шее.

— Пять лет с ним не расставался, — сказал Фомич. — Сам еще с зеленых соплей жеребенком его обихаживал. Чего теперь-то от него шарахаешься?

Что тут скажешь? Конь меня знал, а я его видел впервые. Подержал ладонь на теплой шее, почесал гриву. Баловень опустил голову. Ну вот, уже лучше, будем знакомы, дружище.

— А день какой сегодня? — спросил я, затягивая последний ремень.

— Дык шестнадцатое июня с утра было.

Июнь двенадцатого года. Вторжение Наполеона… В общих чертах это я помнил, а вот где сейчас искать наши, понятия не имел. А французы уже здесь. Кажется, именно в начале июня армия Наполеона и перешла через Неман.

— Похоже, война началась, дядь Кондрат.

— Ничего нам про войну никто не говаривал.

— А эти? Вооруженные французы, скорее всего драгуны. Увидели казаков и сразу полезли убивать. Не просто так они здесь.

— Может, и так, — помолчав, ответил он. — До своих доберемся и дознаемся. Уходить надо, Даня.

— Вот и кони эти, выходит, трофейные, Фомич. За это свои не осудят?

— Что с боя взято, то свято, — ответил он. — Коня казаку, тем паче в бою взятого, бросать не дело. Токмо о том, как ты энтого голыми руками свалил, покуда лишку не трепли, ни к чему оно.

— Хорошо, Фомич, — кивнул я. Тут он был прав. — Только нам сначала место бы тихое надо найти. Руку тебе промыть, перевязать по-хорошему. И отлежаться хоть немножко, отдохнуть.

Кондрат посмотрел на мою ладонь, вцепившуюся в седло, и качнул головой.

— Найдем местечко, Данила, не тут же нам оставаться! Туда пойдем, берегом. — Фомич показал вниз по течению.

Буян пропал вместе с моим ружьем и седельным пистолетом, это плохо, но сейчас нам нужно самим выбраться.

Я отвязал Машку и Баловня. Сначала повели всех пятерых в поводу. Я своего и обоих драгунских, Кондрат — Звездочку и Машку. У пригорка казак остановился.

— Подведи сюда, легче залазить будет. Повод подбери. Да не тяни ты так!

Я ослабил руку. С пригорка нога уверенно попала в стремя, но подтянуться сразу не смог. Переждал боль в груди и со второй попытки забрался в седло. В голове зашумело.

Кондрат сел с того же пригорка. Больную руку устроил перед собой, повод Машки взял в правую вместе с поводьями Звездочки. Поводы обоих драгунских Фомич подал мне. Гнедого подвел поближе, серому оставил места сзади.

— Близко не напирай, коню место оставь. Во, вот так.

Поехали шагом. Сперва было очень непривычно, но помаленьку осваивался. Ноги сами находили упор, поясница подстраивалась под шаги Баловня. На повороте рука подобрала повод даже раньше, чем успел сообразить, что делаю, и мерин слушался.

Ничего себе! Похоже, умение ездить верхом сохранилось. Как учили, не помню, но выходит вполне себе… Попробовал остановить коня, потом снова пустил шагом. На рысь я сейчас конечно бы не решился.

— К Федору тебя доставить велено, — сказал Кондрат. — Долго тут отлеживаться нам никак нельзя.

— Знаю. Только с такой рукой ты и до него можешь не доехать. И сколько еще французов поблизости, мы не знаем.

— Так, может статься, и нету никакой войны-то. Приехали к какому знакомцу в гости, мало ли… Хотя, в Пруссии то мне уже побывать довелось…— закончил он задумчиво.

— Вот перевяжу тебя, передохнем, — не стал я переубеждать Фомича, — а потом решим, как к своим выбираться.

— Ладно уж, ну чур только не тянуть с энтим.

Мокрую низину обогнули по краю. На кочке меня чуть повело. Остановил коня, прикрыл глаза. Фомич подождал. Машка тем временем потянулась к траве, натягивая повод; Кондрат придержал Звездочку, не давая лошадям разойтись.

— Обойди нас слева, Даня. Только не вплотную.

Я провел своего мимо. Машка пошла за нами. Дальше снова вел Кондрат.

У первого сухого пригорка я уже хотел было слезть. Но Фомич показал между ветвями:

— Дорогу видишь? — Он дождался моего кивка. — Вооот! И нас оттуда увидят.

Под ивами было укромное место, но тут прям из-под копыта вода выступила. Поехали дальше. И только у поворота реки нашлась заросшая ложбина с сухой площадкой на склоне. Кусты закрывали ее со стороны дороги, а вдоль берега можно было пройти дальше.

— Версты две, а то и три отошли, кажись, — прикинул Кондрат, оглядываясь. — Тут покуда побудем.

Я сполз с коня. Фомич спешился, прошел вдоль кустов и поманил меня.

Метрах в ста от лежки, за кустами, тянулась узкая колея. Одним концом к полям, другим — в сторону дороги.

— От угодий там, видать, выезжают, — сказал Бирюков. — Место наше с нее не видать. А нам надо начеку быть.

Вернувшись, снял седла с верховых, потом принялся разгружать Машку. Вещи опускал по одной, с передышками, последствия перенесенного никуда не делись. Кондрат указал, где оставить седла и оружие, куда привязать лошадей.

Развязал вьюк. Под верхней покрышкой лежали сухие запасные рубахи и исподнее, два бережно сложенных комплекта одежды, папахи к ним. Ниже — какая-то зимняя одежда. В полк мы собирались явно на долгое время.

— Это парадное, — пояснил Фомич, заметив, что я разглядываю вещи. — Кажному по комплекту, да по шапке. Для службы бережем. А мы пока в походном, в дороге трепать не так жалко, ну и шубные чекмени к зиме, тоже места много занимают.

Рядом нашлись сверток с иглами и нитками, личные мелочи и остатки дорожных харчей: немного колбасы, твердой, на казы или суджук сыровяленый похожей, но с жиром, еще толокон, это как я понял толченое жаренное зерно, пшеничное в основном. Отдельно жареная мука для саломахи. Вяленое мясо, о котором говорил Фомич, доели раньше. За долгий путь из Раздорской запасы изрядно подъели.

— Колбаса подороже мяса, конечно, — заметил Фомич, пока я развязывал мешочки. — Зато с жирком и не портится долго. Порежешь ее в котел, толокона или муки жареной по горсти на брата, вот тебе и саломаха сытная, да и долго варить такое не надо, что в походе шибко удобно.

В маленьком узелке оказалась казачья соль с красным перцем и толченым сухим чесноком. Рядом лежала твердая темная пластинка. Отломил крошку, лизнул и скривился: кислятина, еще и чесноком отдает.

— Пастила сливовая, — пояснил Фомич. — В похлебку крошить. Дома ее с травами разными, да чесночком сушили.

Я удивился, по вкусу напоминало, что-то вроде сухого ткемали. Вес небольшой, а как приправа, наверное, вполне ничего. Я завернул пластинку обратно.

К воде я сводил наших лошадей по очереди. Напившись, они принялись щипать траву возле привязи. Рубаху для перевязки оставил сверху и опустился на землю.

Ноги устали, будто пару вагонов разгрузил, прям как на первом курсе меда, когда подрабатывал грузчиком в девяностые. Сидел, вытянув их перед собой. Фомич устроился рядом, осторожно уложил левую руку на колени. На намотанной тряпке темнела кровь.

— Данила, давай тебе голову перевяжем, — сказал Кондрат. — Наклонись-ка малость.

Я подался к нему. Он правой рукой раздвинул волосы на затылке, осторожно потрогал припухлость, отчего я непроизвольно зашипел.

— Шишка какая добрая, но, спаси Христос, крови не видать.

— Тогда и обматывать пока незачем. Лишь от резких движений меня мутит, вот и буду потише.

Сам ощупал место ушиба. Что творилось внутри черепа, пальцами так не выяснишь. Кондрат помог оттянуть ворот рубахи, разглядел шею и пятно на груди.

— Ну и досталося тебе, Даня…

Я провел ладонью по груди, попробовал вдохнуть глубже. Больно. Обождал, пока отпустит. Пока сидел, мог разговаривать и понемногу что-то делать, но легче от этого не становилось.

Занялся рукой Фомича. К краям тряпки налипла грязь. Присохшую ткань отдирать не стал.

— Пальцами пошевели. Здесь чувствуешь? А тут? Где больнее всего?

Кондрат согнул пальцы, подтвердил, что прикосновения чувствует, и показал возле края раны.

— Вот туточки, кажись, колет.

Мог обломок остаться, но это только догадка.

В Машкиной поклаже нашлись маленький котелок литра на три и огниво. Трофейную рубаху Фомич придерживал, пока я отрезал полосу нужного размера.

— Воду вскипятить надо.

— Дымом нас выдашь, Даня.

— Маленький огонь сделаю, только воду нагреть.

Кондрат выбрал место пониже в ложбине, подальше от сухой травы. Я набрал сухого хвороста, с его подсказками разжег костер в ямке, благо, что пользоваться огнивом меня мой товарищ по охоте научил уже давно. Фомич следил за кустами, пока я возился с котелком. От наклонов опять заболела грудь; пришлось распрямиться и переждать чутка.

Котелок отмыл, полотно прополоскал и прокипятил. Кипячение не давало стерильности. Но класть на рану полотно без этого я не собирался. Воду для раны вскипятил отдельно и отставил остывать. Дров больше не подбрасывал.

Пока ждал, съел кусок хлеба, глотнул из фляги. Пальцы дрожали уже меньше.

— Откуда ты про раны-то столько знаешь? — спросил Кондрат.

— Сейчас грязь уберем и посмотрим, что там тебе колет. — Я пожал плечами: мол, не помню.

Он не отвел глаз, но переспрашивать не стал.

Я погасил огонь и вымыл руки. На свернутую одежду уложил его предплечье, придвинул остывшую воду и полотно. Нож, которым резал ткань, оставил сбоку. В рану им ползти пока не собирался.

— Больно будет, Фомич. Если пальцы занемеют или боль переменится, сразу говори.

— Давай уж, — согласился он, все еще внимательно глядя на меня.

Смочил присохшую тряпицу, выждал чуть и осторожно снял. Стал промывать рану остывшей водой. Кондрат заскрипел зубами и вдруг дернул локтем. Я отдернул руки.

— Погоди, отдышись.

Он сглотнул и сам вернул предплечье на место. Я продолжил теперь уже медленнее. Когда смыл грязь и сгустки крови, неровные края стало видно лучше. Но отчего так ему кололо, пока не разобрался. Лезть туда ножом вслепую не хотелось.

Вспомнил шею француза. Тогда получилось почти в последний момент и в стрессе. Теперь бы вернуть то ощущение, только ничего не перерезать, а то…

Приложил правый указательный палец к коже рядом с раной. Устроил локоть поудобнее, перестал давить, попробовал сосредоточиться и…

Отозвалось. Будто к пальцу добавился короткий невидимый кончик, которым можно было что-то нащупать. Ну и хорошо. Щупом тогда этот дар или проклятие и будем звать.

Удерживал руку неподвижно, следил за лицом Фомича. Тот хмурился, но новой боли вроде не почувствовал. Осторожно направил Щуп к краю раны и наткнулся на что-то твердое.

Здесь, со стороны ладони и ближе к локтевому краю предплечья, под фасцией лежал локтевой сгибатель кисти. До кости я не добирался, а твердый участок ощущался поверх мышцы. По одной твердости природу не определишь. Анатомия подсказывала, где искать и куда не лезть. Нерв или сосуд задеть - раз плюнуть.

Убрал палец, и ощущение Щупа пропало. Может, все-таки сам себе напридумывал? Коснулся снова, без нажима, и опять нашел тот же твердый участок. Всего одну точку; остальная рука оставалась для меня такой же, как прежде.

Щуп подсказал, куда смотреть. Чуть изменив положение края раны, разглядел темный кончик. Деревянный обломок лежал неглубоко, косо под краем, оттого сразу его и не углядел.

Отнял указательный палец. Захватил выступавший конец и медленно извлек. Фомич шумно выдохнул. На ткани осталась узкая щепка с размочаленным кончиком, не особо большая.

— Вот что кололо, дядька. — Я поднес ее поближе.

Кондрат глянул на щепку, потом на свою руку. Я снова осмотрел рану. Больше ничего постороннего не видел, но за оставшиеся там крошки не поручился бы. И речную грязь мы отсюда всю до последней не вымыли.

Указательный палец чуть задрожал. Я распрямил его, опять согнул, но легкая дрожь не пропала. Кровь к вискам прилила сильнее, удерживать внимание стало трудно. Хотел еще раз проверить край, но остановился. Хорош! После двух коротких проб меня заметно повело. Значит, и за Щуп приходилось платить, хотя сколько тут от него, а сколько от моих ушибов, пока не понять.

Посидел, опустив руки. Потом закончил промывку, дождался, пока из раны перестало сочиться, и наложил подготовленное прокипяченное полотно. Края раны стягивать не стал. Повязку закрепил, проверил пальцы: все так же теплые, прикосновения Фомич чувствует, ну и слава Богу!

Из оставшейся части трофейной рубахи устроил перевязь через шею, уложил в нее предплечье. Кондрат осторожно повел кистью.

— Ну как?

— Ноет. Только как раньше уже не колет так. Терпимо, Даня, спаси тебя Христос!

— Береги руку, Фомич. Позже еще посмотрю. Если сильнее заболит, не терпи молча.

Он поправил перевязь здоровой рукой, снова посмотрел на извлеченную деревяшку.

— А говорил, ничего не помнишь.

— Я и объясниться толком не могу, Кондратий Фомич. — Пожал плечами.

— Добре. — Он помолчал. — Скажешь, когда опять перевязать надо.

Сложил использованные тряпки отдельно от оставшегося чистого полотна, отставил котелок. Прислонился спиной к дереву и закрыл глаза.

— Попей, Даня. Теперь и посидеть малость можно. — Он протянул мне трофейную флягу с водой.

Попил и снова откинулся к стволу. Позже по очереди переоделись в сухие запасные рубахи и исподнее. Фомичу я помог, осторожно проведя больную руку в рукав и поправив перевязь. Мокрое белье развесили, походную верхнюю одежду разложили на кустах просушиться. Парадное убрали обратно во вьюк. Фомич залил кипятком пару горстей толкокона, и мы смолотили его с хлебом и сыром. И я задремал. Проснулся от собственного неловкого движения.

Кондрат сидел рядом, поглядывая то на меня, то в сторону колеи.

— Полдень скоро. Очухался малость?

— Вроде того. Пока не дергаюсь, все путем.

Фомич велел подать ружья и патронные сумы. Бумажные патроны с отсыревшей оберткой отложил отдельно. Пока я придерживал одно ружье, он осмотрел замок, проверил крепление кремня и ствол. Все делал правой рукой, левую берег в перевязи.

— Это надо зарядить.

Покажи, как, Фомич. Я не помню ничего, словно не видал ни разу.

— Сам ведь заряжал, и много раз. Ну коли забыл, напомню, не впервой тебя учить.

Курок с зажатым кремнем, огниво, полка… Я переспрашивал, трогал детали, старался все запомнить. Огниво тут служило еще и крышкой полки. Дальше я делал все сам, под его руководством.

Надкусил бумагу патрона, отсыпал порох на полку и закрыл её. Остальной порох высыпал в ствол, следом отправил пулю с бумагой. Прибил заряд шомполом. Для меня этот длинный прут был внове; я уже потянулся вернуть ружьё, когда Фомич остановил…

— А шомпол на место кто уберет?

Черт. Свой ИЖ-27 я пятнадцать лет таскал по тайге под Киренском. Там все просто: переломил двустволку, сменил патроны — и готово.

Кондрат все проверил, оставил курок на предохранительном взводе и положил заряженное ружье рядом. Второе отставил к поклаже.

— Надо бы вызнать, где Денисов теперь, — сказал он. — Людей бы каких сыскать.

— Старым вестям я бы уже не доверял.

— Дык нам хоть какие бы тепереча.

Впереди Бородино, сожженная Москва, разгром Наполеона. Потом казаки в Париже. Но точных деталей, признаться, в голове совсем кот наплакал. И что толку от этих обрывочных знаний, если не представляю, кто за ближайшим поворотом? Нам бы этот день пережить и до своих добраться, а там видно будет.

Фомич вдруг повернул голову. Я тоже прислушался. Скрипели колеса. Со стороны колеи донеслись голоса, короткий хохот, потом женский вскрик и резкий окрик на французском.

Натянули подсохшие походные чекмени, как назвал их Фомич. Кондрат взял ружье правой рукой. Лошадей оставили и двинули вдоль кустов. На склоне я подхватил его под здоровый локоть; сам переждал дурноту, держась за ветку. Пригнувшись, добрались до густого орешника и сели за ним.

По колее от полей тянулись две подводы с мешками и охапками сена. На каждой сидел француз с вожжами. Еще трое шли пешком: темно-синие мундиры, белые ремни крестом, высокие кивера. На одном кивере темнел чехол. У пеших ружья были в руках, у сидевших лежали рядом на поклаже.

— Пятеро, — едва слышно сказал Фомич, разглядывая их.

За первой подводой шел бородатый мужик в серой суконной одежде, перехваченной поясом. Рядом две молодые женщины, лет по двадцать с небольшим: платки, светлые рубахи, длинные юбки. Позади тащился парень с огромным узлом за плечами. Местные, наверное.

Одна женщина отстала. Солдат толкнул ее меж лопаток, заставив прибавить шаг. Похоже, забрали и подводы, и припасы, и хозяев на кой-то потащили с собой.

Задняя телега накренилась: колесо село в разбитую колею. Сидевший на ней махнул парню. Тот сбросил узел, уперся плечом в задок. Мужик навалился рядом. Лошадь потянула, парень переступил, и его стопа подвернулась. Он вскрикнул, упав в колею.

Попробовал подняться, опираясь на ладони, но стоило подтянуть ногу, как снова осел.

Замыкающий схватил его за ворот.

— Debout! (Вставай!)

Парень мотал головой, показывал на ногу. Кажется, слов он понимал не больше моего. Француз отпустил ворот и ударил прикладом в плечо. Раздался глухой стук. Парень завалился набок, прикрыв голову руками.

К нему кинулась женщина. Солдат оттолкнул ее так, что она едва удержалась на ногах.

— Poussez, fainéants! (Толкайте, бездельники!) — заорал сидевший на подводе.

Двое других пеших французов закинули ружья на ремнях за спины, взялись за телегу вместе с мужиком. Колесо вылезло из колеи и подвода покатилась дальше. Женщина снова потянулась к лежащему, но ее схватили за руку и поволокли следом. Она постоянно оглядывалась. Кем ей приходился этот парень, я не понял.

Один француз все же остался над ним, держа ружье в руках, а остальные двинулись к большой дороге.

Я подался вперед. Фомич опустил ружье на колени и правой рукой ухватил меня за рукав.

— Погоди. Ведь и нас, и их перестреляют. — Кивнул он на солдат у подвод.

Те были недалеко. Одно заряженное ружье у нас, да и мы оба раненые. Щуп тут мне не помощник, потому я тиснул зубы и заставил себя сесть обратно.

Парень шевельнулся. Живой, значит. Вот только бы еще и этот лягушатник свалил… Я уже искал промежуток между кустами, через который смогу выбраться к парню. Четверка солдат и местные удалялась, а бедолаге самому сейчас не выкарабкаться.

Тут он повернул голову. Посмотрел прямо на меня, замер и приподнял руку.

Француз заметил этот жест и обернулся вслед за его взглядом — к нашим кустам.

Глава 3. Мимо не пройти

Вот же черт! Я пригнулся, стараясь не задеть ветви. Кондрат тоже опустил голову; ружье осталось лежать поперек его коленей.

Фомич нащупал под орешником сухую шишку. Правой рукой он метнул ее низом вдоль канавы, за спину французу. Шишка стукнула о корень и зашуршала в прошлогодних листьях. Солдат обернулся на звук. Мы прижались ниже, чтобы он не увидел нас между ветками.

Вот и последняя подвода скрылась за поворотом. Солдат оглянулся ей вслед, что-то буркнул парню. Тот прикрылся рукой, пытаясь отползти от сапога.

Сейчас добьет, сволочь! Я начал привставать, вытягивая саблю. Несколько шагов всего, но, если он штыком ткнет, не успею.

Фомич ухватил меня за пояс. Француз пнул лежащего в голову, и парень окончательно обмяк у канавы. Солдат перехватил ружье и торопливо зашагал догонять камрадов.

— Оглянуться может, — шепнул Кондрат, все еще удерживая меня.

Дождались, пока француз скрылся и затихли его шаги. Только тогда Фомич разжал пальцы. Я задвинул саблю в ножны и выбрался на колею.

Присел возле парня, проверил пульс на шее. Дышит, слава богу!

— Эй, слышишь меня?

В ответ послышался стон. Глаз он не открыл. Водой поить такого пока нельзя.

Кондрат стоял с ружьем в правой руке, поглядывая за поворот. Левая так и лежала в перевязи. Потом он отнес ружье за кусты и вернулся. Я стянул свою куртку. Вдвоем кое-как подложили ее под парня и утянули его с колеи.

До лежки всего-то сотня метров, а останавливались несколько раз. Я тянул за ткань, придерживая голову, Кондрат подхватывал сбоку здоровой правой рукой. Обоим досталось знатно. Особенно на корнях приходилось останавливаться и приподнимать лежащего.

Уложив его на сухом месте, я сел рядом. В затылке мерно отстукивало. Кондрат вернулся за ружьем, принес его и снова стал наблюдать за колеей.

— Слышишь меня, парень? Слышишь, говорю?!

На этот раз он открыл глаза. Я машинально глянул на зрачки — одинаковые, на свет реагируют.

— Как звать тебя?

— Якуб … Голова болит. Воды дай.

Отвечал толково, следил за мной взглядом. Пока не рвало, в забытье не проваливался. Помог приподняться, дал несколько глотков. Глотал нормально, но после такого удара еще всякое вылезти может.

Выговор напоминал польский. Русские слова Якуб подбирал с трудом. Как я понял, он прежде возил припасы нашим солдатам, от них и научился.

— Откуда тебя забрали?

— Двор Боровой. Тут близко.

— Меньше версты?

Он кивнул, показал тропку. Двор у леса, возле Олькеников. Часть домашних успела спрятаться в леске.

С переспрашиваниями разобрались, кого увезли. Мужик — его отец, Матеуш. Анна, которая бросалась к парню, — сестра, двадцати двух лет. Марья — соседка, ей около двадцати пяти.

— Подводы ваши?

Он не понял. Я указал на колею:

— Телеги. Ваши спрашиваю?

— Да, наши они.

Французы пришли утром. Забрали зерно, сено, еду; мужчин заставили грузить. Женщины тоже таскали мешки, а потом их не отпустили.