Порог выживания

— Это реально правда! — в ухо ворвалсявзволнованный голос друга. — Слышал по радио, и по телеку крутят: в метрокатастрофа, говорят, теракт. Ты че, реально там?

В его голосе все еще сквозило недоверие.

— Я тут, Серый! Тут я, верняк.

— Разворачиваюсь, еду за тобой. Где тебяподхватить? — вот это настоящий друг! Меня даже гордостью пробрало.

— Отставить! Ни в коем случае. Делай то,что я сказал! Бери тушняк, крупы, всё, что долго лежит. Дуй домой, проверьоружие и технику. Емкости залей под пробку. Время останется — прогрейгрузовики. Убедись, что на ходу, и жди меня. Я выберусь! Если задержусь — тызнаешь расклад, моя семья на тебе. Могут задержать, но к утру я вернусь. Край —через три-четыре часа буду дома, там и поговорим. Сидите тихо, смотрите ящик,запасайтесь всем, пока народ не чухнул и паника не началась. Рванет — сразуузнаешь. Надеюсь, наверху уже в курсе. Пришлют команду, запечатают туннели ивыжгут этих тварей напалмом, а в новостях спишут на теракт…

Где-то впереди глухо треснуло. Свет,судорожно мигнув, погас. В ноздри ударила едкая смесь гари и озона. Сталопо-настоящему жутко.

— Алло! Эй, друган! Что стряслось?!

Я отнял телефон от уха. Вспыхнувшийэкран залил кабину мертвенной белизной. Сцена застыла стоп-кадром дешевогохоррора: слева — окаменевшая спортсменка в белом, справа — лес рук, тянущихсяиз черноты разбитого окна. И я посреди всего этого дерьма — в главной роли.

— Что случилось?! — продолжал оратьдинамик.

Крик вернул в реальность. Мышцы соскрипом вышли из ступора. Ни хyя ж меня вставило! Первая мысль была простой: необосрался ли? Прислушался к организму. Нет, по ляжкам не течет. Уже победа.

— Серый, не могу говорить, действуй! — Ясбросил вызов: нужно беречь дохлую батарею.

Луч фонарика скользнул по сторонам. Всё,«губастой» пришел пиздец. Ждать, пока она очухается, я не собирался. Да иочухается ли? Удивляясь собственному ледяному цинизму, я без колебаний полезобратно на крышу. Плащ пришлось бросить — зацепится, и хана. Я с тоской глянулна тряпку напоследок. Жизнь ведь спас, засранец.

Где-то впереди занялся огонь. Пламениеще не было видно, но едкий дух гари уже щекотал ноздри. Я сунул телефон свключенным фонариком в нагрудный карман рубашки и застегнул пуговицу. Сквозьтонкую синюю ткань свет пробивался скудно, но так я хотя бы не рисковалвыронить единственный источник спасения. Эх, надо было белую надевать! Светилобы ярче.

Следующий вагон завалился на бок,оставив для прохода лишь узкую, скользкую кромку на ребре крыши. Внизу, метрахв пяти, копошились твари, слепо тянули свои грабли к моему тусклому пятнусвета. Один неверный шаг — и конечная.

Я осторожно ступил на тропу. Ни черта невидно. Вытащил все-таки телефон, полоснул лучом вперед. Мертвяки тут жезагомонили громче, почуяв добычу. Свет вырвал из темноты жуткую картину: внутривагона, словно змеи в бочке, бурлила однородная масса из переплетенных тел,измазанных сукровицей и требухой. В нос ударил такой густой смрад гниющегомяса, что меня скрутило дугой. Желудок взбунтовался, и я, не сдержавшись,вывернул его содержимое прямо в черное нутро разбитого окна. Потерявравновесие, я качнулся и добавил еще порцию рвоты себе на брюки. Вытер ротрукавом, сплюнул вязкую слюну в темноту.

Медленный вдох через рот. Шаг. Еще один.Уверенно. Пару десятков метров я преодолел на удивление быстро. Остановившисьна краю, я посветил вперед — и остолбенел. Тоннель был наглухо запечатанискореженным вагоном. В луче света возникла серо-синяя масса железа, и, какиздевательство, совершенно целые раздвижные двери с надписью «Не прислоняться».

Должна же быть лазейка…

И она была. Справа, под самой аркойсвода, зияла черная дыра. Телефон снова в карман. Вгрызаясь пальцами вскользкие, грязные обломки, подтягиваясь на одних руках, я кое-как взобралсянаверх. Да, пролезть можно. Подсвечивая себе путь, я вполз внутрь. Мысль биласьодна: если сейчас из темноты меня схватит какая-нибудь тварь, сердце простоостановится. Продвигаться в переплетении искореженного металла было адскитяжело. Снизу, из-под завалов, доносились возня и голодный скулеж зажатыхмертвяков. Через пару метров проход сузился, вонь стала невыносимой, густой,как на скотобойне. Я крепче сжал телефон, посветил по сторонам — и тут слева измрака на меня метнулась какая-то тень. Я инстинктивно дернулся назад, и правуюлопатку пронзила острая, жгучая боль — напоролся на штырь. Я заорал,выплескивая в этот крик весь свой страх и боль. Если бы тварь дотянулась — уменя не было бы ни шанса. Но ее, по счастью, зажало где-то в районе живота.Хорошо хоть телефон не выронил. Сердце молотило о ребра, пытаясь вырваться изгруди прочь от этого ужаса.

Я посветил вниз. Ну и страшила! Скальпсодран и болтается на лоскуте кожи, лицо — сплошная рана, мутные бельма залитычерной, запекшейся кровью. Правая рука сломана, из рукава торчит острый обломоккости. И это страхожопное уёбище тянуло его ко мне, пытаясь ткнуть этимобломком. Ага, щас! Изгибаясь всем телом, я подтянулся и ушел на уровень выше.По руке текла теплая кровь. Ну надо же было так напороться!

Еще два метра тесного лаза — и я уперсялицом в целое, мать его, оконное стекло. Где они их вообще льют такие прочные?Посветил сквозь него: там туннель и почти неповрежденный вагон, вставший надыбы и заклинивший враспор между полом и потолком.

Раненая рука начала серьезно саднить. Япереложил телефон и попытался другой рукой выдавить стекло. Не шелохнулось.Удар основанием ладони. Ничего. Еще удар! Мертвяк внизу, почуяв движение,задергался активнее. Я попытался дотянуться левой рукой до чехла с «Лезерманом»и чуть не взвыл — мышцы в боку свело судорогой так, что из глаз брызнули слезы.Бля-я-я! Я замер, пережидая волну боли. Видимо, старость. Выдохнул, повторилпопытку и наконец выудил мультитул. Размахнуться негде. Я открыл короткуюкрестовую отвертку, плотно сжал холодный металл в кулаке и ударил. Глухой треск— и стекло расцвело узором паутины. Еще пара ударов, и в рваную дыру хлынул сквозняк,принеся с собой запахи мазута и сырой затхлости. Свобода. Я стал медленноспускаться. Плечо горело огнем, но я не сдерживал эмоций — злость придаваладвижениям уверенности и глушила боль. Наконец ноги коснулись твердого пола.Сердце молотило, как отбойный молоток. Крепче перехватив инструмент, я прижалсяк стене туннеля, стараясь держаться в тени накренившегося вагона.

Странно. Ни мертвяков, ни людей. И ввагоне тихо. Слишком тихо. Самое скверное, если твари разбрелись по туннелю,отрезав меня от станции. Она должна быть уже недалеко. Если я, конечно, все ещеиду верным курсом к «Чернышевской». Я прошагал так еще метров двести. Вдольстены появился удобный бетонный уступ, на который я с благодарностью взобрался— так безопаснее. На противоположной стороне чернел зев какого-тотехнологического ответвления, луч фонаря туда не доставал… Тут же я наткнулсяна первого мертвяка. Он трепыхался, напоровшись животом на какой-то погнутыйуказательный знак. Почему он застрял, я не знал и выяснять не собирался — простотихо, как тень, скользнул мимо.

И тут фонарь, без всякогопредупреждения, погас.

— Заебись! — прошипел я, оседая накорточки.

Темнота навалилась тяжелым одеялом,густая и абсолютная. Я перестал видеть даже собственные руки. Стоп. Я замер,вслушиваясь в мрак. Шорохи и возня затихли. Меня накрыло ледяной волнойнеестественной тишины.

Сука, он ползет ко мне!

Я до боли в костяшках сжал нож ивыпрямился, вжимаясь лопатками в стену. Попробовал двинуться боком, но изчерного провала напротив пахнуло таким могильным холодом, что волосы на затылкевстали дыбом.

Спокойно. Спокойно.

Я еле усмирил разыгравшееся воображение.Сердце молотило о ребра, как сумасшедшее. Так, шаг за шагом, я продвигалсявперед, ощупывая холодный бетон стены.

Гребаная темень! Надеюсь, эти твари невидят в темноте.

«Тридцать, тридцать один, тридцать два…»— я считал шаги, пытаясь ритмом цифр задавить животный страх. Еще черезпятнадцать шагов я вдруг понял, что начинаю различать локоть своей левой руки.А потом впереди забрезжил свет, и донесся нарастающий гул. Люди! Резкая больтут же пронзила раненое плечо, ноги стали ватными… Я прислонился к стене,сползая по ней вниз.

Из-за поворота с лязгом вынырнуламоторизированная дрезина. Мир взорвался ослепительно белым: прожектора, аследом — беспощадные лучи ручных фонарей прямо в лицо. На миг я успел выхватитьглазами желтый номер на борту: «МТК-1-016». Я зажмурился, пытаясь закрытьсяладонью от этой световой пытки.

– Да хватит светить, помогите лучше… –прохрипел я.

Лучи опустили. Кто-то спрыгнул на«банку» тоннеля. В глазах плясали цветные пятна, но когда зрение вернулось, яувидел двух мужиков в полной экипировке МЧС, в касках и противогазах.

– Вы откуда? Целы? – голос из-под маскидоносился глухо, как из железной бочки.

– Я оттуда, – я слабо махнул рукойназад, где клубилась темнота.

– Живые еще есть?

– Не думаю. И вам туда не советую. Там мертвецы.

– Идти сможете? – его тон не изменился,он пропустил мои слова мимо ушей.

– Смогу.

– Сейчас подлатаем, – он полез в своюнабедренную аптечку. – Свет дай.

Луч тактического фонаря ударил мне вплечо, ослепляя.

– Терпи, браток! – он выхватил ножницы,с хрустом срезая пропитанный кровью рукав.

Я приготовился к новой вспышке боли, ноон, не мешкая, залил рану пеной из баллончика. Вместо агонии пришел спасительныйхолод. Плечо онемело.

– Спокойно, спокойно, – приговаривал он,срывая зубами упаковку бинта. Его руки работали быстро и точно, как у робота. –Сейчас все сделаем.

— Товарищ майор, — забубнил он втангенту рации на плече, — нужен сопровождающий.

— Зинюк! Доведи до станции, сдай кудаследует.

На уступ спрыгнул огромный мужик в синемомоновском камуфляже, в полной боевой выкладке, раздутый от подсумков, как шар.На груди — открытая кобура с рукоятью «Стечкина», а в руке, словно игрушка —АКМС. Я посмотрел на него снизу вверх. Потом резко обернулся к медику, схватилего левой рукой за грудки и, глядя прямо в бездушные окуляры противогаза,зашипел:

— Не ходите туда! Там живые мертвецы!

— Э-э-э! — огромная клешня в кевларовойперчатке без видимых усилий оторвала меня от эмчеэсовца. — Давай, пошли.

Медик на секунду замер, словно обдумываямои слова, но потом развернулся и запрыгнул на платформу. Двигатель взвыл, идрезина покатила вперед.

— Эй, братан! — я дернул омоновца зарукав.

Тот снова направил луч фонаря мне прямов глаза.

«Да гребаный ты самовар!» — выругался япро себя.

— Убери свет! Передай по рации: метровчерез пятьдесят, слева, у знака — мертвый мужик. Не подходите к нему! Он…заразный. Бешеный, короче!

— Давай, иди! — он без церемоний толкнулменя в спину.

— Да и хрен с вами! — решил я и зашагалпрочь.

Мы не прошли и пятидесяти шагов, какпозади, в гулком туннеле, раздались короткие, сухие хлопки выстрелов. Омоновецмгновенно развернулся на звук.

— Ну, я же говорил, — не удержался я отехидства.

Он даже не посмотрел на меня. Палец натангенту:

— Первый — Щиту-два.

— Первый на приеме, — заскрежетало вответ.

— Что за стрельба?

— Все нормально, — ответил голос послекороткой, но красноречивой паузы. — Клиента доведешь — возвращайся.

Ага, «нормально». Наверняка тот, узнака, все-таки кинулся. Интересно, скольких он успел покусать, прежде чем егоуспокоили?

– Давай, пошли, – омоновец махнул рукойи ускорил шаг. Я едва поспевал за ним. Через пятнадцать минут впередипоказалось яркое освещение станции. Это был «Финляндский вокзал».

Станция превратилась в организованныймуравейник. Посреди платформы — импровизированный штаб: столы, схемы, люди вформе с большими звездами на погонах. Мелькали надписи: «Медицина катастроф»,«Полиция», «МЧС». Омоновецец уверенно повел меня прямо к начальству.

– Товарищ генерал-лейтенант, – несколькофамильярно обратился он к седому генералу. – Вот, доставили. Выживший.

И тут началась суета. Голова шла кругом,плечо снова начало болеть, повязка намокла от крови. Я не заметил, как очутилсяна носилках, мне что-то вкололи, медики колдовали над раной. Все это времяомоновец стоял рядом.

– Так! Его нужно шить. Рану обработали.Поднимайте наверх, везите.

– Одну минуточку, – отстранив медика,из-за яркого фонаря возникла фигура: жилистый, высокий, в плаще поверх рубашкис галстуком.

– Здравствуйте, – вежливо обратился онко мне. – Ваши документы.

– А вы кто? – задал я резонный вопрос.

– Федеральная служба безопасности.Удостоверение показать? – он чуть повел бровью.

– Не стоит. Документы я потерял. Вместес плащом, в туннеле.

– Тогда ваши данные.

Я назвал все: ФИО, прописку, свойтелефон и телефон жены. Он кивнул.

– Не увозите пока, – бросил он медикам ибыстро удалился. Минут через пятнадцать он вернулся.

– Сергей Петрович, вы, как бывшийсотрудник, должны понимать всю важность нашего разговора.

Я, как мог, насупил брови, показывая,что понимаю.

– Что там произошло? – он ткнул пальцемв сторону туннеля.

– Я мало что помню. Даже не помню, как вметро попал, – сказал я чистую правду. – Очнулся… в вагоне… все мертвые.Выбрался, и меня подобрали.

– Прямо все мертвые?

– Так точно. Я особо не разглядывал…никто не шевелился.

– Взрыв был?

– Не помню. Вообще ничего не помню,кроме того, что очнулся на телах.

– У него сотрясение, рассечение наголове и гематома, – неожиданно заступился за меня медик.

Я только сейчас понял, что у меня иголова замотана бинтом.

– Ему необходимо наложить швы.

– Хорошо, – эфэсбэшник посмотрел на менядолгим, изучающим взглядом. – Сергей Петрович, мы еще увидимся.

«Как-то все слишком просто», — мелькнулов голове. Пока меня тащили наверх по застывшим ступеням эскалатора, я заметил,как внизу, у края платформы, снова началась суета — медики с носилкамибросились к прибывшей дрезине. Уже под сводами вестибюля я увидел, как ведутпод руки двух бойцов. За ними, шатаясь, шел человек в форме медика — возможно,тот самый, что оказывал мне помощь в туннеле. Ну вот и все. Замес начался.

В вестибюле меня накрыли одеялом ибыстро вынесли на улицу. От прохладного весеннего воздуха голова пошла кругом.Меня затолкали в «скорую». Единственное, что я успел заметить, — плотную толпуза оцеплением и море силовиков из всевозможных ведомств.

Привезли быстро, даже слишком.Военно-медицинская академия на Лебедева, как я и предполагал.

– Мужики, да я сам дойду, – я началотбиваться от санитаров, пытавшихся уложить меня на каталку. – Все нормально!Ребят, я сам.

Меня било ознобом — то ли от майскогопитерского ветра, то ли от шока. Начало мая в Питере всегда обманчиво. Внутри былона удивление малолюдно, никакой суеты. Практически сразу позвали в смотровую.Молодой доктор быстро меня осмотрел.

– Что со мной, доктор? – я скривился,когда санитарка начала разматывать бинты на голове. Присохли намертво.

– Ничего страшного. На голове — два шва.С плечом чуть хуже, рвано-резаная рана. Зашьем, курс антибиотиков — и будетекак новый.

Я ухмыльнулся:

– Домой отпустите?

– Конечно, ранения не опасные.

– М-м-м-м… Ай! – было чертовски больно,когда игла вошла в кожу.

– Не придумывайте, я вколола ваманестетик, – буркнула медсестра, не отрываясь от работы.

Красивая, зараза. Резкие черты лица,высокие скулы, две светлые косички выбиваются из-под чепчика, а глаза серые,волчьи. И, судя по всему, под халатом — только нижнее белье.

– Девушка! – кривясь от боли, обратилсяя к ней. Она как раз принялась за плечо и в ответ лишь вопросительно изогнулабровь.

– Не сочтите за психа, но я вам советуюсейчас же сказаться больной и пойти домой, – она перестала шить и посмотрела наменя. Молчала, но во взгляде читалось ожидание.

Как ей это объяснить? Мысль билась вголове, но не находила слов.

– Вы верите в ангела-хранителя?

– Да, верю, – голос у нее тоже былничего. Она потеряла интерес и снова занялась делом.

– Ну, так вот. Считайте меня вашимангелом-хранителем, который дает очень дельный совет: идите домой. Прямосейчас.

Она улыбнулась, но ничего не ответила.Меня не отпускала мысль, что если я сейчас выдам ей про ходячих мертвецов, тоостанусь здесь надолго, но уже в другой палате.

– По городу распространяется вирусбешенства. И лучше быть сейчас дома, а еще лучше — за городом, – выпалил я наодном выдохе.

– Что-о-о? – медсестра дажеотстранилась.

– Бешенство.

– Ну… я закончила. Сейчас наложуповязку, хорошо?

Я кивнул. Девушка очень быстро ипрофессионально все перебинтовала.

– Подождите минуту, сейчас докторподойдет, – и она, как-то странно на меня посмотрев, скрылась за дверью.

Ага, щас! Ясно все. Сейчас крутитьпридут. Или у меня уже паранойя? Но мертвяки-то были! Надо сваливать. Я встал,выглянул за дверь. Никого. Быстро прошел обратный путь до выхода, толкнултяжелую дверь и снова оказался на улице. Осмотрел себя. Видок тот еще: рванаярубаха, свежая повязка на голове, рука на перевязи. На правой штанине — дыра сторчащим куском ткани. Достал из кармана бумажник: паспорт, права, карточки идва разрешения — на Моссберг 590 А1 и нарезной ВПО-136. Налички — тысяч пять,на карте — где-то шестнадцать.

Улица встретила меня промозглойсыростью. Майский ветер с Невы пробирал до костей сквозь рваную рубаху, но этодаже бодрило, не давая сознанию снова уплыть в туман.

Город жил странной, двойственной жизнью.С одной стороны, Питер оставался собой:прохожие, шум шин по влажному асфальту. Но в эту привычную картину ужевползало гнилое нутро катастрофы.

Вдалеке, со стороны Финляндскоговокзала, небо пульсировало красно-синим заревом мигалок. Вой сирен не смолкални на секунду, сливаясь в один тревожный, давящий гул.

Я двинулся вдоль улицы АкадемикаЛебедева, стараясь держаться в тени. Мой вид — окровавленного оборванца —привлекал ненужное внимание, но людям сейчас было не до меня. Мимо пронесласьколонна полицейских «уазиков», затем — два черных тонированных микроавтобусабез номеров. Они шли по встречке, разгоняя гражданских крякалками. Власть ужезнала. И власть уже действовала, но пока локально, пытаясь заткнуть прорывпальцем.

Около круглосуточного магазинакучковалась молодежь. Смех, сигаретный дым, пиво. Они еще не знали. Но одинпарень, отделившись от группы, напряженно смотрел в экран смартфона.

— Слышь, Димон, там в метро жестькакая-то, пишут, теракт, что ли…

— Да гонят, пошли лучше…

Холодно — капец.

Стоило поднять руку, как у тротуарапритормозило такси — бело-зеленый «Солярис». Я тяжело, стараясь лишний раз несгибаться, упал на заднее сиденье.

– До Мужества. Тормознем у «Сплава»,ориентируешься?

– Знаю, как не знать! Из медицинской? –таксист с интересом рассматривал мой живописный вид в зеркале.

– Да.

– Что приключилось? – участливо спросилон.

– Машина сбила, здесь, за углом.

– Ничего себе! А я уж решил — ты изпострадавших. Слышал, в метро теракт? Передают, сразу на двух станциях — здесь,на «Финбане», и на Сенной.

– Нет, не слышал, – соврал я, сохраняякаменное лицо.

А про себя отметил: «Сразу два очага…Нестандартный теракт. Распыление? Биологическое оружие?»

Машина шла быстро. Магазин снаряжениявсплыл в памяти первым, к тому же оказался по пути.

– Подожди меня, я мигом! – я протянулчерез плечо тысячную.

– Ого! – присвистнул таксист, но купюрувзял без лишних вопросов.

В торговом зале я сразу выцепил взглядомконсультанта.

– Привет. Мне нужно одеться, быстро ибюджетно. Лимит — тысяч пятнадцать-шестнадцать. Нужны куртка, штаны, флиска,шапка и ботинки, самые простые. На сборыушло минут пять. Я примерил черную куртку, уютный флисовый пуловер защитногоцвета, такие же брюки с прочным ремнем, ботинки и шапку. То, что нужно. Оплатилкартой, недостающие триста рублей бросил наличными. Свою ветошь свернул в пакети под изумленные взгляды консультантов покинул магазин.

Ощущения изменились кардинально. Другойчеловек — собранный, одетый, готовый.

– Братан, извини, я клиента жду, –тормознул меня водитель, когда я потянул ручку кэба.

– Это я.

Таксист обернулся, вгляделся вперебинтованную голову под новой шапкой:

– Не признал! Богатым будешь, значит.

– Твои бы слова — да Богу в уши. Трогай.

Мы проехали 1-й Муринский, свернули наПолитехническую, бодро добрались до Новороссийской... и встали. Намертво.Впереди — непроглядная пробка, конца и края не видно. Мимо нас по встречке,надрываясь сиреной, пронеслась реанимация. За ней, впритык — еще одна.Концентрация «скорых» на квадратный километр зашкаливала.

– Уважаемый, – я наклонился к переднемусиденью. – Я, пожалуй, пешком, тут близко. Который час?

– Шестнадцать сорок шесть. Вот сдача, –он протянул мне смятые купюры.

– Не надо, оставь, – я толкнул дверь. –Мужик, послушай меня внимательно. Покупай продукты и увози семью из города.Есть же семья?

– Есть… – он застыл, нелепо сжимаяденьги в кулаке, пытаясь осознать услышанное.

– Бери всех и уезжай. Не тяни.

Я вышел в прохладный вечер, аккуратноприкрыл дверь и быстрым шагом направился к Площади Мужества. Оглядыватьсясмысла не было. «Что там ещё?» — пробормотал я, вглядываясь в даль. Хвостпробки терялся где-то у Площади Мужества. Ладно, тут идти всего ничего.

Добравшись до кольца, я оценил масштаббедствия. Это была не просто авария — это был тупик. Движение парализовалсошедший с рельсов трамвай, протаранивший вылетевшую на встречную полосулегковушку. Машина превратилась в груду металла. О чем думал водитель? Или онуже не мог думать?

Площадь стояла. Мигалки, сирены, зеваки.Одна «скорая» судорожно сдавала назад, пытаясь вырваться из затора. У второймашины картина была более зловещей: врачи оказывали помощь сразу двумполицейским, бинтуя им руки. Чуть поодаль сидел фельдшер, которому накладывалидавящую повязку на шею. Укусы? Я замер.

– Приятель, – тронул я за рукав парня,снимавшего трагедию на смартфон. Он нехотя повернул голову. — Тут что киноснимают?

– Тут жесть была! Я подоспел, когда ужезамес пошел. Врачи пытались помочь пострадавшему из разбитой тачки. Я думал, онвсё, труп, а он вдруг кинулся на врача и повалил на землю.

– Кто кого? – уточнил я, хотя ужедогадывался.

– Водила врача! Начал рвать его. Ментыполезли оттаскивать, а тот сильный, зараза. Одного мента за руку грызанул,потом до второго добрался. Еле скрутили вчетвером, кинули в «карету» и увезли.Бешеный какой-то, наркоман, наверное.

– А кричал кто?

– Доктор, – с пугающим равнодушиемответил парень. – Громко орал.

– Спасибо, друг.

Я двинулся дальше, стараясь не сбиватьсяс шага. В груди проснулась и гадко заворочалась изжога — верный признак горящихнервов. Пересек улицу Карбышева, затем 2-й Муринский. Строго по правилам, назеленый. Сейчас не время привлекать внимание.

Свернул в темные дворы и почти сразувыхватил взглядом знакомый силуэт. Ну, слава богу! Мой монстр был на месте.Огромный «Тахо» приветливо подмигнул габаритами, стоило нажать кнопку набрелоке.

Я буквально рухнул в водительскоекресло, швырнул пакет со старыми вещами на задний диван и повернул ключ.Пятилитровый V8 отозвался глухим рокотом, под капотом лениво, но мощновстряхнулся табун в триста голов. Вибрация двигателя успокаивала. Первым деломвоткнул штекер зарядки в телефон. Так, стоп. Выдохнуть. Подумать.

Мысли в черепной коробке метались, какголовастики в пересыхающей луже — хаотично и панически. Я посмотрел черезтонированное стекло. Город за окном жил своей обычной, рутинной жизнью. Гулялипары, светились окна, кто-то выгуливал собаку. Эта иллюзия покоя убаюкивала, ноя-то знал цену этому спокойствию. Оно уже обречено. Сколько тех тварей, что явидел, успело выползти в сторону «Чернышевской»? А «Сенная»… это же самыйцентр, пересадочный узел! Взрывная волна заражения пойдет по всем веткам.