Несомненно. О вещах, не требующих доказательств

Тот же образованный человек, столкнувшись с протекающим краном, вероятнее всего, вызовет сантехника.

В этом нет ничего удивительного. Разделение труда – основа цивилизации. Невозможно уметь всё. Но присмотримся к структуре этих двух «знаний».

Сантехник знает, как починить кран. Это знание практическое, операциональное. Он может продемонстрировать его: взять инструменты, разобрать кран, заменить прокладку, собрать обратно. Кран перестанет течь. Знание подтверждено действием. Результат проверяем.

Образованный человек знает о чёрных дырах. Это знание описательное, декларативное. Он может пересказать то, что прочитал или услышал. Но он не может продемонстрировать это знание иначе, как пересказом. Он не может показать чёрную дыру. Не может воспроизвести эксперимент. Не может даже объяснить, как именно учёные пришли к этим выводам – только в самых общих чертах, если вообще.

Различие существенное. Сантехник обладает знанием. Образованный человек обладает информацией о том, что кто-то другой обладает знанием.

Философы различают «знание-что» и «знание-как». Знание-что – это пропозициональное знание: «Я знаю, что Париж – столица Франции». Знание-как – это практическое умение: «Я знаю, как ездить на велосипеде». Второе невозможно передать словами полностью – его нужно приобрести через опыт, через тело, через повторение. Вы можете прочитать сотню книг о велосипеде и остаться неспособным проехать десять метров.

Но есть ещё третий вид, который обычно не выделяют отдельно. Назовём его «знание-о-том-что-кто-то-знает».

Это посредническое знание. Я не знаю, как устроены чёрные дыры. Я знаю, что есть люди – астрофизики, – которые это знают. Я доверяю им. Моё «знание» о чёрных дырах – это, по сути, знание о существовании экспертов и доверие к ним.

Когда нас спрашивают «знаете ли вы, что такое чёрная дыра?», мы отвечаем «да». Не «я знаю, что существуют люди, которые знают». Просто «да». Посредническое знание маскируется под прямое. Мы не различаем эти категории в обыденной речи – и, возможно, в обыденном мышлении тоже.

Такая структура знания не уникальна для космологии. Она пронизывает всю современную жизнь. Я не знаю, как работает двигатель моего автомобиля, – но знаю, что механик знает. Я не знаю, безопасны ли лекарства, которые принимаю, – но знаю, что фармацевты и регуляторы знают. Я не знаю, честны ли выборы, – но знаю, что наблюдатели и комиссии знают. Я не знаю, что происходит в другой стране, – но знаю, что журналисты знают.

В каждом случае моё «знание» – это вера в существование компетентной инстанции. Не знание о мире – знание о посредниках.

Заметим: чем сложнее общество, тем больше в нём посреднического знания. Крестьянин в средневековой деревне знал мало – но почти всё, что он знал, было знанием первого порядка. Он видел свои поля, свой скот, своих соседей. Его мир был мал, но осязаем. Современный горожанин знает бесконечно больше – и почти ничего из этого он не видел сам. Его мир огромен, но призрачен. Он состоит из рассказов.

Система работает, пока посредники компетентны и честны. Здесь нет утверждения об обратном. Отмечается лишь структура: мы не знаем большинство вещей напрямую. Мы знаем, что кто-то знает. И верим этому кому-то.

А если посредник ошибается?

Сантехник, который плохо починил кран, обнаружится быстро. Кран продолжит течь. Обратная связь немедленная. Ошибка очевидна. Можно вызвать другого сантехника.

Астрофизик, который ошибся в теории чёрных дыр, обнаружится нескоро – если вообще обнаружится. Как проверить? Слетать к чёрной дыре? Обратная связь отсутствует или отложена на столетия. Ошибка, если она есть, может оставаться незамеченной поколениями.

Здесь нет критики астрофизики как дисциплины. Перед нами наблюдение о структуре знания. Чем дальше область от повседневного опыта, тем слабее механизм коррекции ошибок. Протекающий кран не даст вам забыть о плохом сантехнике. Чёрная дыра ничего не сообщит о качестве теории.

Добавим ещё одно измерение. Посредников обычно много. Между вами и чёрной дырой – цепочка: популяризатор, который пересказал статью журналиста, который пересказал пресс-релиз университета, который пересказал вывод учёного, который интерпретировал данные, полученные приборами, которые сконструированы на основе теорий, которые тоже кто-то когда-то сформулировал. На каждом звене возможно искажение. Не обязательно злонамеренное – просто упрощение, округление, потеря нюансов.

Игра в испорченный телефон. Только телефон очень длинный, а проверить исходное сообщение невозможно.

Попробуйте проследить любое «научное» утверждение до источника. Начните с заголовка в новостях: «Учёные доказали, что…». Найдите статью, на которую ссылается новость. Найдите исследование, на которое ссылается статья. Прочитайте исследование – если оно не скрыто за платным доступом. Обнаружите ли вы, что заголовок точно передаёт содержание? Или – что случается чаще – обнаружите расхождения, оговорки, степени неуверенности, которые исчезли по пути к читателю?

Упражнение стоит проделать. Результаты стабильно… поучительны.

Здесь нет утверждения, что всё, что нам говорят, – ложь. Осознаётся лишь хрупкость конструкции. Мы живём в мире посреднического знания. Мы знаем не мир – мы знаем рассказы о мире. Рассказы, прошедшие через множество рассказчиков.

Это не хорошо и не плохо. Это данность. Единственный вопрос – осознаём ли мы эту данность или принимаем рассказы за мир?

Образованный человек знает о чёрных дырах и не знает, как починить кран. Возможно, это и есть определение современного образования: накопление посреднического знания при утрате практических навыков. Мы знаем всё больше о том, что знают другие. И всё меньше – о том, что можем проверить сами.

Парадокс в том, что мы гордимся этим знанием. Образованность измеряется количеством посреднических знаний. Чем больше вы можете пересказать – тем вы образованнее. Умение починить кран – это не образование, это «просто навык». Умение пересказать теорию чёрных дыр – это образование, это «настоящее знание».

Возможно, стоит пересмотреть эту иерархию. Или хотя бы осознать её условность.

Впрочем, это наблюдение, а не приговор. Просто – заметьте.

А теперь – перейдём от общих рассуждений к конкретному примеру. Возьмём что-нибудь простое и бесспорное. Что-нибудь, что знают все. Что-нибудь настолько очевидное, что сомневаться в этом – признак либо невежества, либо безумия.

Например, форму того, на чём мы стоим.

Мы начали эту главу с метафоры карты и территории. Мы обнаружили, что большинство наших «знаний» – карты, составленные другими. Мы выстроили иерархию достоверности – и увидели, что грандиозные утверждения находятся на максимальном удалении от личного опыта. Мы вспомнили Сократа – и заметили, что его добродетель стала нашим пороком. Мы различили знание и информацию о знании – и обнаружили, что второго у нас неизмеримо больше.

Что из этого следует? Выводов не будет. Лишь приглашение посмотреть на свою картину мира – и задать вопрос: сколько в ней территории, а сколько – чужих карт?

Карты могут быть точными. Картографы могут быть честными. Но карта – не территория. И тот, кто путает одно с другим, рискует однажды обнаружить, что шёл не туда.

Впрочем, это лишь предположение. Несомненно.

Глава 3. О форме вещей

Краткое размышление о предмете, не требующем обсуждения

Есть темы, которые не принято затрагивать – не потому, что они запрещены, а потому, что сама их постановка выдаёт в спрашивающем человека несерьёзного. Они относятся к категории решённых, закрытых, не подлежащих пересмотру. Ответы на них известны всем образованным людям, а сомнение в них – признак либо невежества, либо умственного расстройства, либо злонамеренной провокации.

Мы, разумеется, далеки от мысли касаться подобного. Мы лишь предлагаем рассмотреть один такой предмет – не для того, чтобы усомниться в ответе, а для того, чтобы исследовать природу уверенности в нём. Предмет выбран намеренно: он настолько очевиден, что само его обсуждение кажется абсурдным. Именно это делает его идеальным объектом для наших целей.

Речь пойдёт о форме того, на чём мы стоим.

3.1. Увлекательная эволюция

История человеческих представлений о форме Земли – это история последовательных уверенностей, каждая из которых казалась окончательной своим современникам.

Начнём с того, что утверждение о древних, веривших в плоскую Землю, само по себе требует уточнения. Образованные греки – Пифагор, Аристотель, Эратосфен – знали о шарообразности планеты за несколько веков до нашей эры. Эратосфен даже измерил её окружность с поразительной для своего времени точностью – около сорока тысяч километров, что отличается от современных данных всего на несколько процентов. Метод был изящен: сравнение углов падения солнечных лучей в Александрии и Сиене в день летнего солнцестояния. Никаких спутников, никаких сложных приборов – только тень, колодец и геометрия. Однако это знание принадлежало узкому кругу философов и учёных. Что думал о форме Земли рядовой житель Афин или Александрии – загадка, на которую у нас нет надёжного ответа. Вероятно, он не думал о ней вовсе.

Средневековая Европа, вопреки распространённому мифу, в основном придерживалась представления о шарообразной Земле – по крайней мере, её образованная часть. Миф о том, что Колумб доказывал круглость Земли скептически настроенным монахам, был создан значительно позже и к исторической реальности отношения не имеет. Споры шли о размерах шара, а не о его существовании.

Но вот что примечательно: сам этот шар претерпевал удивительные метаморфозы по мере уточнения.

Сначала Земля была идеальным шаром – совершенной сферой, какой и подобает быть творению разумного Создателя. Ньютон, однако, предположил, что вращение должно было сплющить её у полюсов. Измерения подтвердили: Земля – не шар, а эллипсоид вращения, сплюснутый сфероид. Экваториальный радиус оказался примерно на двадцать один километр больше полярного.

Но и это оказалось упрощением. Дальнейшие измерения показали, что Земля – не правильный эллипсоид. Её форма несимметрична: южное полушарие несколько отличается от северного. Появился термин «геоид» – фигура, определяемая как поверхность, перпендикулярная направлению силы тяжести в каждой точке. Геоид не совпадает ни с шаром, ни с эллипсоидом – это сложная, нерегулярная поверхность с выпуклостями и впадинами.

Современные спутниковые измерения добавили новые штрихи к портрету. Земля, оказывается, слегка грушевидная – южное полушарие чуть массивнее северного, Южный полюс слегка выступает. Более того, форма не является постоянной: приливные силы Луны и Солнца деформируют планету, океаны перемещают массу воды, тектонические процессы поднимают и опускают участки коры. Земля, строго говоря, не имеет фиксированной формы – она пульсирует, дышит, меняется с каждым приливом и землетрясением.

Миссия GRACE – два спутника, летящих друг за другом и измеряющих взаимное расстояние с точностью до микрона – показала, что гравитационное поле Земли неоднородно и непостоянно. Масса перераспределяется: тают ледники, наполняются водохранилища, поднимаются континенты, освобождённые от ледниковой нагрузки. Форма Земли – не данность, а процесс.

Перечислим для наглядности: плоскость у части древних цивилизаций, идеальный шар в образованных кругах античности, сплюснутый сфероид после Ньютона, несимметричный эллипсоид в XIX веке, геоид в XX веке, наконец – грушевидная форма с постоянными вариациями в наши дни.

Каждое поколение было уверено в своей версии. Каждое следующее – столь же уверенно её поправляло. Направление изменений неизменно: от простого к сложному, от определённого к неопределённому, от стабильного к изменчивому.

Здесь не утверждается, что эта последовательность ведёт куда-то конкретное. Лишь фиксируется паттерн: ни одна версия не оказалась окончательной. Возникает естественный вопрос: на каком основании мы полагаем, что нынешняя версия – последняя в ряду?

Стандартный ответ звучит так: современные методы измерения несравнимо точнее древних. Спутники, лазеры, гравиметры – всё это даёт нам картину, недоступную предшественникам. Это справедливое замечание. Однако оно не отменяет наблюдения: каждое предыдущее поколение тоже считало свои методы достаточными для окончательного ответа.

Греки измеряли тени и были уверены. Астрономы XVII века использовали телескопы и были уверены. Геодезисты XIX века применяли триангуляцию и были уверены. Каждый раз уверенность оказывалась преждевременной – не потому, что методы были плохи, а потому, что реальность оказывалась сложнее модели.

Есть ли основания полагать, что этот паттерн прервался именно в наше время? Возможно. Но утверждать это с уверенностью – значит повторять ошибку всех предшественников. Каждая эпоха считала себя точкой схождения, моментом, когда странствие завершилось и истина наконец обретена. Каждая оказывалась лишь промежуточной станцией.

Разумеется, можно возразить: но ведь прогресс реален! Мы знаем больше, чем древние, наши модели точнее, наши предсказания сбываются. Это справедливо. Вопрос, однако, не в том, лучше ли наши модели – они лучше. Вопрос в том, являются ли они окончательными. История не даёт оснований для утвердительного ответа. Она даёт основания для осторожности.

Здесь уместно вспомнить различие, которое мы провели в предыдущей главе: между знанием и верой в знание, между картой и территорией. Образованный человек XXI века знает, что Земля – геоид со сложной изменчивой поверхностью. Но что именно означает это «знает»? Он читал об этом. Ему показывали изображения. Он доверяет источникам. Это знание – посредническое. Это карта, нарисованная другими. Территорию – саму Землю в её реальной форме – он не видел и не измерял. Это знание зависит от длинной цепочки: спутники → датчики → обработка данных → интерпретация → научные статьи → учебники → популярные источники → читатель.

Каждое звено этой цепочки – потенциальная точка искажения. Не обязательно намеренного – ошибки, упрощения, неточности перевода с языка специалистов на язык широкой публики. Мы не утверждаем, что искажения произошли. Мы указываем, что проверить их отсутствие читатель не в состоянии.

Мы оказываемся в примечательном положении. Форма Земли – один из базовых фактов, которые «знает» каждый образованный человек. При этом количество людей, способных независимо проверить этот факт, исчезающе мало. Даже среди профессиональных геодезистов большинство работает с готовыми моделями, а не создаёт их с нуля. Знание о форме Земли – коллективное достижение, распределённое между тысячами специалистов, каждый из которых владеет лишь фрагментом целого. Это напоминает собор, где каждый каменщик кладёт свой камень, но никто не видит здания целиком.

Это не критика – это констатация. Так устроено современное знание. Мы все живём по картам, не по территориям. Никто не в состоянии лично проверить все карты, которыми пользуется. Вопрос лишь в том, осознаём ли мы эту структуру, когда говорим «я знаю».

История формы Земли демонстрирует ещё один характерный феномен: устойчивость уверенности при изменчивости содержания. Люди разных эпох были одинаково уверены в противоположных вещах. Уверенность, таким образом, – не функция от истинности убеждения. Она зависит от социальных, психологических, культурных факторов, но не от соответствия убеждения реальности.

Это наблюдение заслуживает паузы. Мы привыкли думать, что уверенность – естественная реакция на истину. Узнал правду – стал уверен. Но история показывает обратное: уверенность возникает независимо от истинности. Жрец, убеждённый в плоскости мира, и астроном, убеждённый в его шарообразности, испытывают одинаковое чувство. Феноменология уверенности идентична; различается только содержание.

Если это так – а история, кажется, подтверждает – то наша собственная уверенность в нынешней картине мира приобретает несколько иной оттенок. Мы уверены не потому, что проверили. Мы уверены потому, что так устроено человеческое познание: оно производит уверенность независимо от наличия оснований для неё.

Нынешняя версия формы Земли, разумеется, окончательная. Паттерн бесконечных уточнений именно сейчас достиг своего предела. Наши методы, в отличие от всех предыдущих, достаточны для полного и окончательного ответа. Несомненно.

Вероятность этого автор оставляет читателю в качестве упражнения.

3.2. Птолемей и его наследники

В истории науки есть эпизод, который стоит рассмотреть подробнее. Не потому, что он уникален – напротив, потому что он типичен. Речь о системе Птолемея и её судьбе.

Клавдий Птолемей, александрийский астроном II века нашей эры, создал модель вселенной, которая господствовала почти полторы тысячи лет. Земля располагалась в центре, а вокруг неё вращались Солнце, Луна, планеты и звёзды. Модель была не просто философской конструкцией – она работала. С её помощью можно было предсказывать положение небесных тел, рассчитывать затмения, составлять календари. Практическая полезность системы не вызывала сомнений.

Однако у модели имелась проблема: планеты вели себя странно. Они двигались по небу неравномерно, иногда замедлялись, останавливались и даже поворачивали назад – знаменитое ретроградное движение. Если планеты просто вращаются вокруг Земли, откуда эти петли?

Птолемей нашёл решение: эпициклы. Планета движется не просто по кругу вокруг Земли, а по маленькому кругу (эпициклу), центр которого движется по большому кругу (деференту). Когда планета находится на внутренней части эпицикла, она движется в направлении, противоположном общему движению, – отсюда иллюзия попятного хода.

Элегантно. Математически безупречно. И неверно.

Но самое интересное началось потом. Наблюдения становились точнее, и выяснилось, что одного эпицикла недостаточно. Траектории не совпадали с предсказаниями. Что делать? Добавить эпицикл на эпицикл. Круг, вращающийся вокруг круга, вращающегося вокруг Земли. Когда и этого не хватило – добавить ещё один. И ещё. К позднему Средневековью система разрослась до восьмидесяти с лишним эпициклов, вложенных друг в друга с головокружительной сложностью.

И система продолжала работать. Предсказания были достаточно точны для практических нужд. Учёные защищали диссертации, уточняя параметры эпициклов. Целые поколения астрономов посвящали жизни тонкой настройке модели. Это была нормальная наука – в терминах Томаса Куна – решение головоломок в рамках принятой парадигмы.

А потом пришёл Коперник с моделью попроще. Солнце в центре, Земля вращается вокруг него – и ретроградное движение планет объясняется тривиально, без единого эпицикла. Мы обгоняем внешние планеты на внутренней орбите, поэтому кажется, что они движутся назад. Как автомобиль за окном поезда, который «едет назад», когда мы его обгоняем.

Система Коперника не была точнее птолемеевской – поначалу даже менее точна, поскольку Коперник использовал идеальные круги, а не эллипсы. Но она была проще. И эта простота оказалась признаком того, что модель ближе к реальности.

Здесь возникает проблема, ради которой эта история рассказана: как отличить продуктивное усложнение от патологического?

Наука развивается, модели уточняются – это нормально. Ньютоновская механика уступила место релятивистской, которая сложнее. Квантовая механика сложнее классической. Усложнение само по себе – не приговор. Но есть разница между усложнением, которое открывает новые области применения, и усложнением, которое латает дыры в старой модели.

Можно предложить несколько критериев. Здоровое усложнение расширяет область применения теории – она начинает объяснять явления, которые раньше были за её пределами. Патологическое усложнение сужает её – каждая поправка спасает модель от очередного противоречия, но не добавляет ничего нового. Здоровое усложнение делает предсказания, которые можно проверить. Патологическое – постулирует сущности, которые по определению непроверяемы.

Эпициклы Птолемея относились ко второму типу. Каждый новый эпицикл добавлялся не потому, что открывал новые явления, а потому, что старая модель не справлялась со старыми. Это было не развитие – это была защита. Не исследование неизвестного – а спасение известного от неудобных фактов.

Было бы опрометчиво утверждать, что современная наука занимается тем же. Однако стоит заметить: критерий различения не всегда очевиден. Когда теория требует всё новых «уточнений», «поправок», «дополнительных параметров» – это признак её развития или признак её агонии? Ответ часто становится ясен только ретроспективно.

Тёмная материя, например. Галактики вращаются не так, как предсказывает теория гравитации – звёзды на периферии движутся слишком быстро. Вместо пересмотра теории предложено решение: существует невидимая материя, которая не взаимодействует со светом, но создаёт гравитацию. Её примерно в пять раз больше, чем обычной материи. Мы её не видим, не регистрируем напрямую, но она должна существовать – иначе уравнения не сходятся. Десятилетия поисков не дали прямого обнаружения.

Здесь нет утверждения, что тёмной материи не существует. Отмечается лишь структурное сходство с эпициклами: невидимая сущность, постулированная для спасения модели. Это может быть гениальным прозрением – как предсказание Нептуна по возмущениям орбиты Урана. А может быть эпициклом – элегантной заплаткой на неверной теории.

Как узнать? Только время покажет. Но пока оно не показало, уверенность в любом из ответов – акт веры, не знания.

Тёмная энергия – ещё более радикальный пример. Вселенная расширяется с ускорением, что противоречит ожиданиям. Решение: семьдесят процентов вселенной составляет невидимая энергия с отрицательным давлением, расталкивающая пространство. Мы не знаем, что это такое. Мы не можем её измерить напрямую. Но она должна быть – иначе модель не работает.

Итого: согласно современной космологии, мы понимаем природу лишь пяти процентов вселенной. Остальные девяносто пять – тёмная материя и тёмная энергия, о которых мы не знаем практически ничего, кроме того, что они необходимы для сохранения модели.

Воздержимся от выводов. Возможно, это величайший триумф теоретической физики – предсказание сущностей, которые будут открыты экспериментально, как были открыты позитрон и бозон Хиггса. Возможно, это восемьдесят эпициклов XXI века. Различить эти сценарии изнутри эпохи – задача, которая редко решается современниками.

Вернёмся к форме Земли. Здесь усложнение модели – от шара к эллипсоиду, к геоиду, к динамической системе – выглядит иначе, чем птолемеевские эпициклы. Каждое уточнение сопровождалось новыми методами измерения, новыми данными, новыми применениями. Это похоже на здоровое развитие, не на защитную реакцию.

Однако паттерн остаётся: каждая версия объявлялась окончательной, каждая требовала пересмотра. Сам факт пересмотра – не проблема; проблема – уверенность между пересмотрами. Почему каждое поколение было уверено, что именно его версия – последняя?

Ответ, вероятно, не в астрономии и не в геодезии. Он в психологии и социологии знания. Уверенность – социальная норма. Сомнение – социальная девиация. Учёный, публично сомневающийся в основах своей дисциплины, рискует репутацией. Проще быть уверенным. Безопаснее. Карьера строится на развитии парадигмы, не на её подрыве.

Это не заговор и не злой умысел – это структура стимулов. Грантовое финансирование достаётся тем, кто работает в рамках признанных направлений. Журналы публикуют статьи, которые проходят рецензирование коллег, разделяющих базовые допущения. Студенты учатся у профессоров, которые сами учились у профессоров. Система воспроизводит себя – не из коварства, а из инерции. Так устроены все человеческие институты.

Птолемей был уверен. Коперник был уверен. Ньютон был уверен. Эйнштейн был уверен. Все они ошибались – не в том смысле, что их модели были бесполезны, а в том смысле, что модели оказались неполны. Уверенность в полноте – вот что объединяет их ошибки.

Современные учёные тоже уверены. Не все, конечно – на переднем крае науки сомнения честно признаются. Космологи открыто говорят о нерешённых проблемах, физики признают противоречия между квантовой механикой и гравитацией. Но в учебниках, в популярных изложениях, в публичном дискурсе – уверенность. Это несомненно. Это доказано. Это установлено. Сомневающийся – либо невежда, либо провокатор.

Показательный парадокс: чем дальше от передовой науки, тем выше уверенность. Исследователь знает границы своего знания. Популяризатор их сглаживает. Журналист – игнорирует. К тому моменту, когда информация достигает широкой публики, все оговорки исчезают. Остаётся категоричность: наука доказала.

Заметим лишь: история не даёт оснований для такой уверенности. Она даёт основания для осторожности. Для эпистемологической скромности. Для готовности к тому, что нынешние модели – не финал, а этап. Для понимания, что «уточнение» и «революция» часто неразличимы до тех пор, пока революция не произошла.