Несомненно. О вещах, не требующих доказательств

Четвёртый элемент – социальное давление. Убеждения не существуют в вакууме. Они встроены в социальные структуры, карьеры, идентичности. Отказаться от убеждения часто означает отказаться от принадлежности к группе, от статуса, от средств к существованию.

Профессор, публично усомнившийся в основах своей дисциплины, рискует грантами, должностью, репутацией. Журналист, написавший против редакционной линии, рискует работой. Врач, отступивший от протокола, рискует лицензией. Давление не обязательно принимает форму прямых угроз – чаще оно работает через понимание последствий. Человек знает, что случится, если он выскажется. И молчит. Или, что ещё удобнее, убеждает себя, что согласен.

Эти четыре элемента – авторитет, традиция, консенсус, социальное давление – работают вместе, усиливая друг друга. Авторитеты формируют традицию. Традиция создаёт консенсус. Консенсус поддерживается социальным давлением. Давление производит новых носителей авторитета. Круг замыкается.

Отдельного внимания заслуживает вопрос о том, как в разные эпохи отличали знающего от невежды. Критерии, на первый взгляд, менялись. В средневековье знающим считался тот, кто владел латынью, знал священные тексты и мог ссылаться на признанные авторитеты. В эпоху Просвещения – тот, кто принадлежал к академии, публиковался в правильных журналах и разделял правильные взгляды. Сегодня – тот, кто имеет учёную степень, работает в признанном институте и цитируется коллегами.

Формы изменились. Но присмотримся к структуре.

В каждую эпоху знающий определяется через принадлежность к институту, владение специальным языком и признание со стороны других знающих. Средневековый схоласт должен был быть частью церкви, владеть латынью и получить одобрение других схоластов. Современный учёный должен быть частью университета или исследовательского центра, владеть профессиональным жаргоном и пройти рецензирование коллег.

Любопытно, что ни один из этих критериев не имеет прямого отношения к истинности утверждений. Принадлежность к институту говорит о социальном положении, не о правоте. Владение специальным языком говорит об образовании, не о прозрении. Признание коллег говорит о согласии с консенсусом, не о соответствии реальности.

Невежда в любую эпоху – это тот, кто не принадлежит, не владеет, не признан. Вегенер был невеждой в геологии, потому что был метеорологом. Земмельвейс был почти невеждой, потому что был венгром в немецкоязычной академии. Маршалл был почти невеждой, потому что предлагал слишком простое решение слишком сложной проблемы.

То, что все трое оказались правы, не отменяет того, что по критериям своего времени они были невеждами или чудаками. Критерии не были предназначены для определения истины – они были предназначены для поддержания порядка.

Это не значит, что критерии бессмысленны или что любой дилетант равен эксперту. Это значит лишь, что критерии знания – социальные конструкции, а не законы природы. Они полезны для организации познания, но не гарантируют результата. Университетский диплом не делает человека правым. Отсутствие диплома не делает его неправым.

Примечательно, что эти механизмы не имеют никакого отношения к истинности утверждений. Они работают одинаково эффективно для истины и для заблуждения. Геоцентрическая система поддерживалась ими полторы тысячи лет. Гелиоцентрическая поддерживается ими сейчас. Механизм один и тот же – изменилось только содержание.

Возникает неудобный вопрос: если механизмы уверенности не зависят от истинности, то как отличить обоснованную уверенность от необоснованной? Как узнать, находимся ли мы внутри очередного заблуждения или наконец достигли твёрдой почвы?

Стандартный ответ звучит так: нужно смотреть на доказательства. Но доказательства не говорят сами за себя – их интерпретируют люди. Те самые люди, которые подвержены влиянию авторитета, традиции, консенсуса и социального давления. Доказательства в пользу дрейфа континентов существовали с самого начала – но их не видели, потому что не хотели видеть. Доказательства против кровопускания накапливались веками – но их объясняли иначе, вписывали в существующую картину, интерпретировали так, чтобы они не противоречили традиции.

Факты, как выясняется, удивительно гибки. Один и тот же факт может подтверждать противоположные теории – в зависимости от того, кто его интерпретирует и в какую рамку помещает. Это не злой умысел – это свойство человеческого познания. Мы не видим факты напрямую; мы видим их через призму уже имеющихся убеждений.

Можно возразить, что критерии знания всё же изменились. Что современная наука с её методологией, рецензированием и воспроизводимостью – принципиально иной способ познания, защищённый от ошибок прошлого.

Это возражение заслуживает отдельного рассмотрения.

1.3. Особое положение современности

«Но у нас же наука!» – восклицает воображаемый оппонент, и в его голосе слышится облегчение человека, нашедшего твёрдую почву. Все эти примеры с кровопусканием и эфиром – дела давно минувших дней. Тогда люди не знали того, что знаем мы. У них не было настоящего научного метода, рецензируемых журналов, двойных слепых исследований, статистического анализа. У нас всё это есть. Мы – особенные.

Это возражение звучит регулярно. Оно произносится с той особой интонацией, которая подразумевает, что разговор окончен. Наука – как козырная карта, после которой спорить бессмысленно.

Аргумент звучит убедительно. Он также звучал убедительно в каждую предшествующую эпоху.

Средневековый схоласт был уверен, что его метод – вершина познания. Он имел логику Аристотеля, систематизированную Фомой Аквинским. Он имел корпус авторитетных текстов и методы их толкования. Он имел университеты с их диспутами и иерархией степеней. Чего ещё желать? Античные философы блуждали в потёмках; схоласт же владел методом.

Учёный XVII века смотрел на схоластов с сожалением. Бедняги не понимали, что истину нужно добывать экспериментом, а не толкованием текстов. Новая наука – вот подлинный метод познания. Бэкон, Галилей, Ньютон показали путь. Телескопы и микроскопы открывают реальность напрямую. Предшественники заблуждались; мы же знаем.

Учёный XIX века смотрел на предшественников с понимающей улыбкой. Они были на верном пути, но им не хватало строгости. Теперь же наука стала профессией. Есть лаборатории, журналы, научные общества. К концу века среди физиков распространилось убеждение, что основные законы природы уже открыты и осталось лишь уточнить детали. Два облачка на горизонте – ультрафиолетовая катастрофа и результат опыта Майкельсона-Морли – не вызывали особого беспокойства. Мелочи.

Из этих мелочей выросли квантовая механика и теория относительности, перевернувшие всё здание физики.

Каждая эпоха была уверена в особом положении своего метода. Каждая снисходительно смотрела на предшественников. Каждая была убеждена, что основные ошибки позади, а впереди – лишь уточнение деталей. И каждая оказывалась неправа – не в мелочах, а в фундаментальных вопросах.

На каком основании мы полагаем, что наша эпоха – исключение?

Стандартный ответ: наш метод лучше. Мы проводим контролируемые эксперименты. Мы используем статистику. Мы публикуем результаты для проверки коллегами. Мы требуем воспроизводимости.

Всё это правда. И всё это не гарантирует от ошибок.

Рассмотрим несколько примеров из недавней истории – не из тёмного Средневековья, а из времени, когда все эти замечательные методы уже существовали и применялись.

Пищевая пирамида. На протяжении десятилетий официальные рекомендации предписывали строить рацион на основе углеводов – хлеба, каш, макарон. Жиры объявлялись врагом, особенно насыщенные. Эти рекомендации основывались на научных исследованиях, одобрялись экспертами, публиковались в рецензируемых журналах. Они были консенсусом. Сомневаться в них означало сомневаться в диетологии как науке.

Миллионы людей следовали этим рекомендациям. Пищевая промышленность перестроилась: обезжиренные продукты заполнили полки магазинов. Жир заменяли сахаром – чтобы сохранить вкус. Эпидемия ожирения и диабета нарастала, но это объясняли тем, что люди недостаточно строго следуют рекомендациям.

Сегодня пирамида несколько… пересмотрена. Оказалось, что связь между потреблением жиров и сердечно-сосудистыми заболеваниями не столь однозначна. Что сахар, возможно, опаснее жира. Что исследования, на которых строились рекомендации, имели методологические проблемы. Что некоторые из них финансировались производителями сахара, заинтересованными в том, чтобы внимание переключилось на жиры. Мелочи, разумеется.

Заместительная гормональная терапия. В 1990-х годах миллионам женщин в менопаузе назначали эстроген – для защиты сердца, костей, молодости. Исследования подтверждали пользу. Эксперты рекомендовали. Консенсус был достигнут.

В 2002 году крупное исследование Women’s Health Initiative было досрочно остановлено. Оказалось, что заместительная терапия не защищает сердце, а повышает риск инсульта и рака груди. То, что «все знали» о пользе гормонов, оказалось несколько… неточным. Рекомендации были пересмотрены. Тихо, без извинений.

Талидомид. В конце 1950-х годов немецкая компания выпустила седативный препарат, который рекламировался как абсолютно безопасный. Его назначали беременным женщинам от утренней тошноты. Препарат прошёл проверки, был одобрен экспертами, продавался в десятках стран. Консенсус был достигнут: безопасно.

К началу 1960-х по всему миру родились тысячи детей с тяжёлыми врождёнными дефектами – отсутствующими или деформированными конечностями. Связь с талидомидом установили не сразу – потребовались годы, чтобы преодолеть сопротивление производителя и медицинского сообщества. Препарат был отозван. Извинения принесены. Дети остались калеками.

Можно возразить, что тогда методы тестирования были несовершенны. Верно. Но возникает вопрос: если система научного контроля не смогла предотвратить эту катастрофу, насколько мы уверены в её надёжности сегодня? Методы улучшились – но улучшились ли они достаточно? Вопрос остаётся открытым.

Но оставим медицину. Возьмём физику – самую точную из наук.

Тёмная материя и тёмная энергия. Согласно современным моделям, видимая материя – звёзды, планеты, газ, мы с вами – составляет около пяти процентов вселенной. Остальное – тёмная материя и тёмная энергия, которые никто никогда не наблюдал напрямую. Их существование выводится из того, что без них уравнения не сходятся.

Это не критика и не отрицание – это констатация эпистемологического статуса. Возможно, тёмная материя существует и будет обнаружена. Возможно, она – верный ответ на правильный вопрос. Но пока что это гипотеза, введённая для согласования теории с наблюдениями. Сама по себе такая структура аргумента не является ошибкой – именно так работает наука. Однако стоит помнить, что эпициклы тоже вводились для согласования теории с наблюдениями. И эфир. История не повторяется, но иногда рифмуется.

Здесь не утверждается, что тёмная материя – новый эфир. Отмечается лишь, что окончательный вердикт ещё не вынесен, а уверенность уже присутствует.

А вот совсем недавний пример. Репликационный кризис в психологии и социальных науках. В 2010-х годах попытки воспроизвести классические психологические эксперименты показали, что значительная часть из них не воспроизводится. Эффекты, которые «все знали» и на которые ссылались в учебниках, оказались статистическими артефактами, результатом выборочной публикации или методологических ошибок.

Это не маргинальные исследования – это основы дисциплины. Эффект прайминга, эффект силы воли как ограниченного ресурса, многие классические эксперименты социальной психологии – всё под вопросом. Рецензируемые журналы публиковали. Эксперты цитировали. Учебники воспроизводили. Система работала. Просто работала она не на проверку истинности, а на производство публикаций.

Механизм был прост и неумолим. Журналы публикуют интересные результаты. Интересные результаты – это положительные результаты, подтверждающие гипотезу. Исследования, не нашедшие эффекта, отправляются в стол. Исследователь, желающий опубликоваться, имеет стимул искать – и находить – подтверждение. Статистика позволяет: если провести достаточно много сравнений, что-нибудь окажется статистически значимым. Система рецензирования этого не ловит – рецензенты проверяют логику, не воспроизводимость. В результате литература наполняется ложноположительными результатами, каждый из которых прошёл рецензирование и опубликован в уважаемом журнале.

Разумеется, здесь не утверждается, что современная наука бесполезна или что ей нельзя доверять. Самолёты летают, антибиотики работают, смартфоны функционируют. Очевидно, что-то наука делает правильно.

Но между «что-то делает правильно» и «непогрешима» – дистанция огромного размера. Утверждение «наука – полезный метод познания» не тождественно утверждению «научный консенсус всегда верен». Первое – скромная констатация. Второе – акт веры.

История последних пятидесяти лет показывает, что научный консенсус может ошибаться даже при наличии всех современных методов контроля. Что рецензирование не гарантирует истинности. Что воспроизводимость часто не проверяется. Что эксперты подвержены тем же когнитивным искажениям и социальному давлению, что и все остальные люди.

Это не повод отвергать науку. Это повод относиться к ней с той же эпистемологической скромностью, с какой следовало бы относиться к любому человеческому предприятию. Наука – лучший из имеющихся методов познания. Но лучший не означает безошибочный.

Кладбище уверенностей не закрыто для новых поступлений. Места зарезервированы. Какие из сегодняшних теорий их займут – вопрос, на который здесь не даётся ответа. Не потому, что предположений нет, а потому, что предположения – не доказательства, и не хотелось бы пополнять ряды тех, кто путает одно с другим.

Но было бы несколько самонадеянно полагать, что все эпитафии уже написаны. Что именно наше поколение, в отличие от всех предшествующих, избавлено от масштабных заблуждений. Что наши консенсусы – окончательны, наши методы – совершенны, наши эксперты – непогрешимы.

История не даёт оснований для такого оптимизма. Несомненно.

1.4. О пользе посещения кладбищ

Зачем вспоминать мёртвые теории? Зачем тревожить прах эфира и кровопускания, когда можно сосредоточиться на живом и актуальном? Какой практический смысл в этой эпистемологической некрофилии?

Смысл, как ни странно, есть. И он не сводится к праздному любопытству или злорадному «они тоже ошибались».

Первая польза – прививка от хронологического снобизма. Так Клайв Льюис называл убеждённость в том, что наша эпоха превосходит все предшествующие просто потому, что она наша. Современный человек склонен смотреть на предков с сочувственным превосходством: бедняги верили в плоскую Землю и лечились кровопусканием. Мы-то знаем лучше.

Этот снобизм удивительно устойчив к фактам. Человек, посмеивающийся над средневековыми суевериями, редко задаётся вопросом, над какими из его собственных убеждений будут посмеиваться потомки. Ему кажется очевидным, что он-то – в отличие от невежественных предков – живёт в эпоху настоящего знания. Предки думали то же самое. Каждое поколение думает то же самое. И каждое поколение оказывается неправо – не во всём, но в чём-то существенном.

Посещение кладбища уверенностей корректирует эту перспективу. Предки не были глупее нас. Они были точно такими же – с теми же когнитивными способностями, той же потребностью в определённости, той же склонностью принимать консенсус за истину. Если они ошибались, будучи умными и образованными по меркам своего времени, то нет оснований полагать, что мы застрахованы от аналогичных ошибок.

Это не пессимизм – это реализм. Признание собственной подверженности заблуждениям – первый шаг к тому, чтобы заблуждаться реже. Или хотя бы заблуждаться осознанно, понимая, что любая уверенность – временна и условна.

Вторая польза – распознавание паттернов. У всех обитателей кладбища есть общие черты, и эти черты можно научиться замечать у ещё живых теорий.

Что объединяет покойников? Несколько признаков повторяются с завидным постоянством.

Абсолютная уверенность сторонников. Чем более ошибочной оказывалась теория, тем яростнее её защищали при жизни. Геоцентризм был не гипотезой – он был очевидностью. Кровопускание было не методом – оно было медициной. Эфир был не предположением – он был необходимостью. Сомневающихся не просто опровергали – их высмеивали, изгоняли, иногда уничтожали. Интенсивность защиты обратно пропорциональна прочности фундамента.

Нетерпимость к вопросам. Здоровая теория приветствует проверку – она уверена, что выдержит. Больная теория защищается от проверки – она знает, что может не выдержать. Вопросы объявляются неуместными, задающий их – невеждой или провокатором. «Это давно установлено», «это не подлежит обсуждению», «все серьёзные специалисты согласны» – формулы, закрывающие дискуссию, не открывая её.

Апелляция к авторитету вместо апелляции к доказательствам. Когда в ответ на «почему?» звучит не объяснение механизма, а перечисление имён и титулов согласных – это симптом. «Так считает академия», «это консенсус экспертов», «все ведущие специалисты согласны» – эти ответы говорят о социальной поддержке теории, не о её истинности. Социальная поддержка геоцентризма была абсолютной. Это не сделало его верным.

Наказание еретиков. Если за сомнение в теории следует наказание – социальное, профессиональное, иногда физическое – это сигнал. Истина не нуждается в защите наказанием. Она защищает себя сама – доказательствами, объяснительной силой, предсказательной способностью. Когда вместо этого применяется принуждение – значит, доказательств недостаточно.

Невозможность фальсификации. Теория, которая объясняет любой результат – не объясняет ничего. Если кровопускание помогает, потому что выпустило дурную кровь, а если не помогает – потому что болезнь была слишком сильна или крови выпустили недостаточно, то теория неопровержима. А неопровержимая теория, как заметил Карл Поппер, не является научной. Она является верой.

То же свойство демонстрировали многие покойники нашего кладбища. Эпициклы Птолемея могли быть добавлены в любом количестве, чтобы объяснить любое движение планет. Эфир мог иметь любые свойства, необходимые для объяснения очередного эксперимента. Теория, готовая к бесконечной модификации – не теория, а вера в поисках обоснования.

Эти признаки не гарантируют ошибочности. Можно представить истинную теорию, которая защищается слишком яростно своими сторонниками. Но статистически – на кладбище лежат именно такие теории. Признаки работают как симптомы: их наличие не доказывает болезнь, но указывает на необходимость обследования.

Третья польза – смирение. Посещение кладбища напоминает: мы тоже смертны. Не в физическом смысле – в эпистемологическом. Наши убеждения, какими бы прочными они ни казались, могут оказаться очередными кандидатами на погребение.

Это понимание не должно парализовать. Невозможно жить, не имея никаких убеждений. Невозможно действовать, не принимая что-то за истину – хотя бы рабочую, временную, условную. Но можно держать свои убеждения иначе: не как абсолютные истины, а как лучшие из доступных приближений. Готовые к пересмотру. Открытые для вопросов. Не требующие защиты наказанием.

Есть разница между человеком, который говорит «я знаю» и готов защищать своё знание силой, и человеком, который говорит «насколько мне известно» и готов пересмотреть свою позицию при появлении новых данных. Первый – идеальный кандидат для пополнения кладбища. Второй имеет шанс избежать этой участи.

Какие из сегодняшних теорий получат эпитафии через пятьдесят лет? Через сто? Автор, разумеется, не знает. Если бы мы могли надёжно определять ошибочные теории до их опровержения, кладбище было бы меньше. Мы не можем – и в этом суть проблемы. Заблуждение потому и является заблуждением, что принимается за истину. Если бы мы знали, что заблуждаемся, мы бы уже не заблуждались.

Можно, однако, заметить: некоторые современные теории демонстрируют знакомые симптомы. Абсолютную уверенность сторонников. Нетерпимость к вопросам. Апелляцию к консенсусу вместо апелляции к доказательствам. Наказание сомневающихся. Нефальсифицируемость.

Читатель, вероятно, уже подумал о нескольких кандидатах. Возможно, он прав. Возможно, нет. Указывать пальцем здесь было бы невежливо, а кроме того, рискованно. Указывающий на заблуждение сам может заблуждаться. История полна примеров скептиков, оказавшихся неправы, – их могилы тоже есть на кладбище, в отдельной секции, с надписью «Здесь покоятся преждевременные скептики».

Впрочем, можно предложить упражнение. Читатель достаточно взрослый, чтобы провести инвентаризацию самостоятельно. Достаточно оглянуться вокруг и спросить себя: какие из вещей, которые «всем известны», демонстрируют эти признаки? Какие теории защищаются наказанием вместо доказательств? В каких областях вопросы объявляются неуместными? Где апелляция к авторитету заменяет объяснение? Где несогласие карается социальной смертью?

Ответы могут оказаться неожиданными. Или ожиданными – но от этого не менее неудобными. В любом случае, это полезное упражнение. Оно не даёт окончательных ответов – но учит задавать правильные вопросы.

Прежде чем гадать о будущих покойниках, однако, стоит разобраться с вопросом более фундаментальным. Мы говорили о теориях, которые «все знали». Но что значит «знать»? Откуда берётся то, что мы называем знанием? И насколько оно отличается от веры, принятой за знание?

Этому посвящена следующая глава.

Эпитафии написаны. Места зарезервированы. Кладбище уверенностей продолжает работать в штатном режиме – принимает новых постояльцев, хоронит с почестями, забывает имена тех, кто при жизни настаивал на ошибке. Могильщики не знают, кого привезут завтра. Они знают одно: привезут обязательно.

История не знает примеров эпохи, не производившей заблуждений. Каждое поколение вносило свой вклад в народонаселение кладбища. Полагать, что именно наше поколение станет исключением – значит повторять ошибку всех предшествующих поколений. Они тоже так думали.

Читатель, возможно, испытывает некоторый дискомфорт. Если так – извинения уместны. Дискомфорт не был целью. Он был неизбежным побочным эффектом честного взгляда на историю человеческого знания. Но временный дискомфорт, пожалуй, предпочтительнее комфортного заблуждения.

Есть и хорошая новость. Признание собственной подверженности заблуждениям – не слабость, а сила. Тот, кто знает, что может ошибаться, имеет шанс заметить ошибку. Тот, кто уверен в своей правоте абсолютно, такого шанса лишён. Эпистемологическая скромность – не капитуляция разума, а его гигиена.

Кладбище полно абсолютно уверенных. Секция сомневающихся заметно скромнее.

Глава 2. Картография невежества

О том, как мы рисуем карты территорий, на которых никогда не были

Предыдущая глава была посвящена мёртвым. Теориям, которые покоятся на кладбище уверенностей, – с эпитафиями, датами и причинами смерти. Читатель, возможно, испытал некоторое удовлетворение: как приятно наблюдать за чужими заблуждениями из безопасного настоящего. Те люди верили в эфир и кровопускание. Мы – знаем лучше.

Эта глава устроена несколько иначе. Она посвящена живым. Точнее – одному конкретному живому человеку, который держит сейчас эту книгу. Или смотрит на экран. Или слушает аудиоверсию по дороге на работу.

Вам, уважаемый читатель.

Позвольте пригласить вас к небольшому эксперименту. Не пугайтесь – он не требует лабораторного оборудования, специальных знаний или даже значительных усилий. Только честности. Впрочем, именно с честностью обычно и возникают затруднения.

2.1. Карта и территория

Существует старая притча о картографах, которые составляли карту империи. Они работали поколениями, добавляя всё новые детали, пока карта не стала размером с саму империю. Тогда она стала бесполезной – чтобы найти что-то на карте, требовалось столько же времени, сколько на поиск в реальности. Притча обычно используется для иллюстрации абсурда чрезмерной детализации.

Но обратим внимание на другой аспект этой истории. Картографы, по крайней мере, видели территорию. Они ходили по ней, измеряли расстояния, отмечали реки и горы. Их карта – при всей её избыточности – основывалась на непосредственном наблюдении.

Наши карты устроены иначе.

Попробуем провести простой мысленный эксперимент. Возьмите любое утверждение, которое вы считаете истинным. Не философское – фактическое. Например: Земля вращается вокруг Солнца. Или: динозавры вымерли шестьдесят шесть миллионов лет назад. Или: в человеческом теле примерно тридцать семь триллионов клеток. Или: столица Монголии – Улан-Батор.