Несомненно. О вещах, не требующих доказательств

Рассмотрим структуру этого процесса.

Путь к праву голоса размечен ступенями. Бакалавр – четыре года. Магистр – ещё два. Кандидат наук – ещё три-пять. Доктор наук – неопределённый срок, зависящий от продуктивности и связей. Профессор – должность, требующая не только степени, но и признания коллег. Академик – вершина пирамиды, доступная немногим. Каждая ступень – годы. Годы, потраченные на усвоение существующего знания в существующей формулировке.

Что происходит в эти годы? Официально – обучение. Студент изучает предмет, осваивает методы, знакомится с литературой. Это правда. Но это не вся правда.

Параллельно происходит усвоение парадигмы. Студент узнаёт не только что думать, но и как думать. Не только какие вопросы имеют ответы, но и какие вопросы уместно задавать. Не только какие теории верны, но и какие теории серьёзны, а какие – маргинальны, смешны, опасны. Он учится распознавать границы допустимого. Границы, которые нигде не прописаны явно, но нарушение которых чревато последствиями.

Это усвоение происходит не через прямое указание. Никто не говорит студенту: «Вот список запрещённых мыслей». Усвоение происходит через тысячу мелких сигналов. Через интонацию преподавателя, упоминающего «спорную» теорию. Через отсутствие определённых тем в учебниках. Через реакцию на «неудобные» вопросы – не враждебную, но слегка недоумённую, как реакция на человека, нарушившего неписаный этикет. Через оценки, которые чуть ниже у тех, кто формулирует нестандартно. Через списки рекомендованной литературы, из которых исключены определённые авторы. Студент учится. Не только предмету – правилам игры.

Экзамен проверяет не способность мыслить – способность воспроизводить. Правильный ответ определён заранее. Оригинальность не поощряется; она, скорее, настораживает. Студент, давший нестандартный ответ, рискует. Даже если ответ верен по существу – он неверен по форме. А форма в системе инициации важнее содержания. Форма демонстрирует лояльность.

Диссертация – кульминация инициации. Формально это самостоятельное исследование, вклад в науку. Фактически – демонстрация того, что кандидат усвоил правила. Он умеет цитировать нужных авторов. Он умеет формулировать в принятом стиле. Он умеет избегать опасных тем и опасных выводов. Он знает, кого благодарить в предисловии. Научный руководитель – не только наставник, но и поручитель. Он ручается, что кандидат – свой. Выбор темы диссертации – уже фильтр: темы, которые «не пройдут», отсеиваются на стадии обсуждения. Кандидат быстро учится понимать, что исследовать можно, а что – не стоит.

Защита диссертации – ритуал в буквальном смысле. Кандидат предстаёт перед советом посвящённых. Отвечает на вопросы – заранее известные, часто согласованные с руководителем. Демонстрирует знание канона. Получает одобрение – почти всегда, если дошёл до защиты: отсев происходит раньше, на этапах, невидимых публике. После защиты – и только после неё – его мнение начинает что-то значить. До защиты он мог думать то же самое и говорить то же самое. Но его слова не имели веса. После защиты – имеют. Изменилось не содержание его мыслей. Изменился его статус. Бумага с подписями превратила мнение в экспертизу.

Любопытное совпадение: структура академической инициации напоминает структуру инициации религиозной. Годы обучения в семинарии. Изучение канонических текстов. Экзамены на знание доктрины. Рукоположение как ритуальный переход. Право проповедовать, обретаемое не через личное озарение, а через институциональное признание. Параллель, разумеется, поверхностная. Но устойчивая.

Что получает человек, прошедший инициацию? Диплом. Бумагу, удостоверяющую, что он – из тех, кто знает. Без этой бумаги его мнение не считается. С этой бумагой – считается, но в пределах, определённых ступенью. Бакалавр может высказываться, но его легко перевесит магистр. Магистра перевесит кандидат. Кандидата – доктор. Доктора – академик. Иерархия строгая, нарушение субординации не приветствуется. Молодой кандидат, публично возразивший академику, совершает карьерное самоубийство – даже если он прав. Особенно если он прав.

Нобелевский лауреат может сказать почти всё. Почти. Даже нобелевские лауреаты, высказывающие неконвенциональные мнения, рискуют репутацией. Премия защищает, но не полностью. Система сильнее любого отдельного авторитета.

Утверждать, что институт образования создан для производства послушных, было бы опрометчиво. Возможно, он создан для передачи знаний, а послушание – побочный эффект. Возможно, иерархия неизбежна в любой структуре, где одни знают больше других. Возможно, годы обучения действительно необходимы для освоения сложного материала. Намерения неизвестны – наблюдаются лишь результаты. А результат таков: институт производит людей, которые думают сходным образом. Которые задают сходные вопросы. Которые считают сходные темы важными, а сходные темы – неважными или опасными. Это может быть следствием того, что они узнали истину – и истина едина. А может быть следствием того, что они прошли одинаковую инициацию – и инициация унифицирует.

Различить эти два варианта изнутри системы затруднительно. Посвящённому его взгляды кажутся результатом познания. Альтернативные взгляды кажутся результатом невежества. Это естественно: система учит не только что думать, но и как оценивать тех, кто думает иначе. Невежда – тот, кто не прошёл инициацию. Определение тавтологично, но функционально.

Здесь возникает вопрос, который система предпочитает не обсуждать. Если право голоса определяется дипломом, а не содержанием высказывания, – что происходит с истиной?

Формально – ничего. Истина, как утверждается, не зависит от того, кто её высказывает. Дважды два – четыре, независимо от наличия диплома у говорящего. Эйнштейн был патентным клерком, когда написал статьи, изменившие физику. Фарадей не имел формального образования. Рамануджан был самоучкой. Примеры вдохновляющие – и, что характерно, исторические. Современная система устроена так, что повторение этих историй маловероятно. Патентный клерк сегодня не получит публикации в Physical Review. Самоучка не получит гранта. Их идеи не будут рассмотрены – не потому что они плохи, а потому что у авторов нет статуса.

Человек без диплома, утверждающий нечто верное, будет проигнорирован. Человек с дипломом, утверждающий нечто спорное, будет выслушан. Содержание вторично. Первичен статус. Система научилась защищаться от аутсайдеров – и, возможно, потеряла способность слышать то, что аутсайдеры могли бы сказать.

Это наблюдается повсеместно. Аргумент, отвергнутый, когда его высказывал аутсайдер, принимается, когда его повторяет инсайдер. Идея, осмеянная в устах дилетанта, становится серьёзной в устах профессора. Это не злой умысел – это структура. Институт не умеет оценивать содержание независимо от источника. Он умеет только оценивать источник и принимать или отвергать содержание в зависимости от оценки. Peer review – рецензирование равными – звучит демократично. На практике «равные» определяются тем же институтом. Рецензент анонимен, но принадлежит к тому же кругу. Он оценивает не только качество работы, но и её соответствие парадигме. Работа, противоречащая консенсусу, имеет меньше шансов на публикацию – не потому что она хуже, а потому что она опаснее.

Возникает ещё один вопрос: а что, если человек, прошедший инициацию, начинает сомневаться? Что, если посвящённый обнаруживает ошибку в каноне? Что, если эксперт приходит к выводам, расходящимся с консенсусом? Что, если диплом, который должен был дать право голоса, оказывается правом голоса только в пределах хора?

Логика научного метода подсказывает: его выслушают, проверят аргументы, скорректируют консенсус, если аргументы убедительны. Так работает наука в учебниках. Так она описывается в торжественных речах.

Практика подсказывает иное. Но об этом – в следующем разделе.

5.4. Анафема сомневающимся

История науки, как её преподают, – это история триумфов. Галилей, Ньютон, Дарвин, Эйнштейн. Гении, которые изменили наше понимание мира. Их портреты украшают учебники. Их именами называют институты. Их цитируют как пророков.

История науки, как она происходила, – несколько иная. Это история людей, которых современники считали сумасшедшими, опасными или смешными. Людей, которых травили, увольняли, изолировали. Людей, чья правота была признана посмертно – иногда через десятилетия, иногда через века. Эту историю преподают реже. Она менее вдохновляющая. Или, напротив, слишком вдохновляющая – в неправильном направлении.

Игнац Земмельвейс, венгерский врач, в 1847 году предположил, что родильная горячка передаётся через грязные руки врачей. Он предложил простое решение: мыть руки хлорным раствором перед осмотром пациенток. Смертность в его отделении упала в десять раз. Доказательство, казалось бы, очевидное. Реакция коллег была единодушной: Земмельвейс сошёл с ума. Его идея противоречила консенсусу. Консенсус утверждал, что болезни вызываются «миазмами» – дурным воздухом. Руки врача не могли быть причиной – это было оскорбительно для профессии. Земмельвейс был уволен, изгнан из медицинского сообщества, помещён в психиатрическую больницу. Он умер там в 1865 году – по некоторым свидетельствам, от побоев, по другим – от сепсиса. Обстоятельства смерти остаются предметом споров; бесспорно лишь место – лечебница для душевнобольных. Через двадцать лет его идеи стали основой антисептики. Посмертно.

Альфред Вегенер, немецкий метеоролог, в 1912 году предложил теорию дрейфа континентов. Он заметил, что очертания Африки и Южной Америки подозрительно совпадают, как части разорванной карты. Он собрал геологические, палеонтологические, климатические доказательства. Реакция коллег была единодушной: Вегенер – дилетант, его идея – фантазия. Он был метеорологом, не геологом – значит, не имел права голоса в геологических вопросах. Консенсус утверждал, что континенты неподвижны. Вегенер умер в 1930 году в экспедиции в Гренландии. Признание пришло в 1960-х, когда теория тектоники плит подтвердила его идеи. Посмертно.

Барри Маршалл, австралийский врач, в 1984 году предположил, что язва желудка вызывается бактерией Helicobacter pylori, а не стрессом, как утверждал консенсус. Коллеги не поверили. Чтобы доказать свою правоту, Маршалл выпил культуру бактерий и заболел язвой. Это помогло – но не сразу. Понадобились годы, прежде чем медицинское сообщество признало его правоту. В 2005 году он получил Нобелевскую премию. Ему повезло – он дожил.

Список можно продолжить. Он длинный. Закономерность устойчивая: сначала отторжение, потом признание. Сначала ярлык еретика, потом памятник. Сначала психиатрическая больница или изгнание, потом Нобелевская премия или имя на здании института. Паттерн не меняется столетиями. Можно было бы предположить, что институт учится на ошибках. Практика показывает обратное: ошибки воспроизводятся с завидной регулярностью. Каждое поколение уверено, что уж теперь-то консенсус верен, а несогласные – сумасшедшие. Каждое следующее поколение обнаруживает, что некоторые сумасшедшие были правы.

Напрашивается вопрос: изменились ли методы?

Формально – да. Земмельвейс умер в психиатрической больнице при невыясненных обстоятельствах. Джордано Бруно сожгли на костре. Галилея принудили к отречению под угрозой пытки. Современные еретики не подвергаются физическому насилию. Прогресс, несомненно.