Несомненно. О вещах, не требующих доказательств

Птолемей не знал, что добавляет эпициклы в обречённую систему. Он думал, что совершенствует истину. Возможно, мы делаем то же самое. Возможно – нет. Узнать это изнутри эпохи, как правило, невозможно.

Но, разумеется, это лишь наблюдение. Выводы читатель сделает сам.

3.3. Плоское против круглого: о ложных дихотомиях

Прежде чем двигаться дальше, стоит обратить внимание на один аспект дискуссии о форме Земли, который обычно остаётся незамеченным. Речь о самой постановке проблемы.

«Земля плоская или круглая?» – так обычно формулируется альтернатива. Подразумевается, что это взаимоисключающие варианты: либо одно, либо другое. Третьего не дано. Выбирай сторону.

Но так ли это?

Возьмём обычную монету. Она плоская? Несомненно – толщина пренебрежимо мала по сравнению с диаметром. Она круглая? Тоже несомненно – форма окружности очевидна. Монета одновременно плоская и круглая. Противоречия нет, потому что «плоский» и «круглый» описывают разные характеристики: одно – отношение толщины к площади, другое – форму периметра.

Плоский диск – плоский и круглый одновременно. Это не парадокс, это геометрия.

Теперь посмотрим на карты мира. Азимутальная эквидистантная проекция с центром на Северном полюсе изображает Землю как плоский круг. Северный полюс в центре, континенты расходятся от него концентрическими кругами, Антарктида опоясывает всё по краю. Эта проекция используется для навигации, для расчёта кратчайших расстояний, для отображения полярных регионов. Военные используют её для планирования траекторий баллистических ракет – кратчайший путь между двумя точками на такой карте есть прямая линия.

Она же украшает эмблему Организации Объединённых Наций. Плоский круг с оливковыми ветвями. Официальный символ международного сообщества. Эмблема утверждена в 1946 году и с тех пор не менялась.

Занятная ситуация: та же самая геометрическая фигура в одном контексте – уважаемая картографическая проекция, в другом – признак умственного расстройства. Изображение идентично. Реакция – диаметрально противоположна. Что изменилось? Только интерпретация. Только рамка, в которой изображение рассматривается.

Здесь нет утверждения, что Земля – плоский диск. Здесь констатируется, что сама дихотомия «плоская или круглая» – ложная. Это не два противоположных ответа на один вопрос. Это два разных вопроса, искусственно слитых в один.

Вопрос первый: какова топология поверхности? Замкнутая она или имеет края? Можно ли, двигаясь в одном направлении, вернуться в исходную точку? Это вопрос о глобальной структуре пространства.

Вопрос второй: какова геометрия поверхности? Плоская она (евклидова) или искривлённая? Сходятся ли параллельные линии? Чему равна сумма углов треугольника? Это вопрос о локальных свойствах пространства.

Вопрос третий: какова форма тела в трёхмерном пространстве? Шар, эллипсоид, геоид, нечто иное? Это вопрос о внешнем виде объекта для гипотетического наблюдателя извне.

Эти вопросы связаны, но не тождественны. Поверхность может быть топологически замкнутой (без краёв), но геометрически плоской – как поверхность тора в определённых моделях. Может быть искривлённой, но не шарообразной. Вариантов больше, чем предлагает бинарная альтернатива.

Почему же дискуссия сведена к двум вариантам? Кто и когда установил эту рамку?

История термина «плоскоземелец» поучительна. В современном употреблении это слово – оскорбление, синоним невежества и упрямства. Произнести его – значит закрыть дискуссию. Но само понятие имеет историю, и эта история не так проста, как кажется.

В XIX веке существовало «Зететическое общество» Сэмюэля Роуботема, продвигавшее идею плоской Земли. Название происходит от греческого «зетео» – искать, исследовать. Роуботем настаивал на эмпирическом подходе: не принимать на веру, а проверять самостоятельно. Ирония в том, что его собственные эксперименты были методологически ущербны – но сам принцип сомнения в авторитетах был вполне в духе научной революции.

В XX веке – «Общество плоской Земли», основанное Сэмюэлем Шентоном и позже возглавленное Чарльзом Джонсоном. Эти организации были маргинальны, их идеи не принимались всерьёз научным сообществом. Членство исчислялось сотнями, не миллионами.

Но вот что интересно: именно существование этих обществ создало удобную мишень. Любой, кто задаёт вопросы о форме Земли – не утверждает, что она плоская, а просто спрашивает, – автоматически ассоциируется с этими группами. Механизм прост: создать карикатуру, а затем любого сомневающегося объявить её сторонником.

Это риторический приём, известный со времён Аристотеля: reductio ad absurdum в социальном измерении. Не нужно отвечать – достаточно связать спрашивающего с абсурдной позицией. Тема дискредитирована, ответ не требуется.

Нельзя утверждать, что это делается намеренно. Возможно, дихотомия возникла органически, как побочный продукт публичных дебатов. Людям свойственно мыслить бинарно: да или нет, чёрное или белое, с нами или против нас. Нюансы требуют усилий, категории – нет.

Но результат налицо: пространство для сомнений сузилось до точки. Либо ты принимаешь официальную модель целиком, либо ты «плоскоземелец». Промежуточных позиций не предусмотрено. Агностицизм – «я не знаю и честно это признаю» – не входит в меню.

Рассмотрим аналогию. Представьте, что вопрос о происхождении жизни сведён к альтернативе: либо буквальное прочтение Книги Бытия (мир создан за шесть дней), либо современная эволюционная биология. Третьего не дано. Любой, кто задаёт вопросы об эволюции – не отрицает её, а спрашивает о механизмах или пробелах в доказательствах – автоматически записывается в креационисты.

Это было бы очевидной манипуляцией. Между буквальным креационизмом и ортодоксальным дарвинизмом существует спектр позиций: теистическая эволюция, интеллектуальный дизайн (что бы о нём ни думали), различные версии направленной эволюции, агностицизм относительно первопричин. Можно принимать факт эволюции и сомневаться в механизмах. Можно признавать научные данные и задавать философские вопросы.

С формой Земли такой спектр не признаётся. Есть официальная позиция и есть «плоскоземельцы». Точка.

Это несколько… занятно.

Ещё примечательнее то, как работает сама категория «плоскоземелец» в современном дискурсе. Она применяется не только к тем, кто буквально верит в плоскую Землю – таких людей, вероятно, немного. Она применяется к любому, кто ставит под сомнение официальные нарративы по любому поводу. «Плоскоземелец» стало синонимом «конспиролога», «отрицателя», «антинаучника».

Механизм переноса работает так: установлена категория максимально абсурдной позиции (плоская Земля). Любой скептик в любой области ассоциируется с этой категорией. Следовательно, любой скептицизм абсурден.

Это логическая ошибка, но она эффективна риторически. Не нужно отвечать на вопросы о безопасности вакцин, об изменении климата, об эффективности локдаунов, о чём угодно – достаточно намекнуть, что спрашивающий «наверное, и в плоскую Землю верит». Дискуссия закрыта.

Мы не занимаем позицию ни по одной из этих тем. Мы лишь отмечаем риторическую структуру: ложная дихотомия, созданная для предотвращения сомнений. Не для ответа на них – для их дискредитации.

Вернёмся к геометрии. Проблема формы Земли – при честной постановке – сложнее, чем «плоская или круглая». Она включает проблемы методов измерения, достоверности данных, цепочки доверия между измерителем и обывателем, философии науки, социологии знания. Ни одна из этих проблем не сводится к выбору между шаром и диском.

Можно, например, принимать шарообразность Земли как рабочую гипотезу – наилучшую из имеющихся – и одновременно признавать, что лично не проверял. Можно доверять научному консенсусу и при этом понимать ограниченность такого доверия. Можно быть агностиком не в смысле «не знаю, плоская или круглая», а в смысле «знаю, что моё знание – опосредованное». Эти позиции не вписываются в бинарную схему. Для них просто нет клетки в предложенной таблице.

Но сложные материи неудобны. Они требуют времени, знаний, готовности к неопределённости. Бинарный выбор удобнее. Он позволяет быстро рассортировать людей на «своих» и «чужих», на «образованных» и «невежд», на «адекватных» и «безумных».

Нет оснований утверждать, что дихотомия создана намеренно с целью контроля. Но нельзя не заметить, что она выполняет эту функцию независимо от намерений. Как забор, который не обязательно был построен для ограничения движения – но ограничивает его тем не менее.

Любопытное совпадение: то, о чём труднее всего спрашивать, часто оказывается тем, что труднее всего проверить. Форма Земли. Возраст вселенной. Происхождение жизни. История человечества. Структура реальности. Чем фундаментальнее предмет, тем надёжнее он защищён от сомнений – не аргументами, а социальными механизмами.

Это может быть случайностью. Может быть следствием когнитивных ограничений человеческого разума, который эволюционировал для решения практических задач, а не для философских изысканий. Может быть побочным продуктом массового образования, которое неизбежно упрощает. А может быть – нет. Воздержимся от суждения. Зафиксируем лишь паттерн.

Единственное, что можно утверждать с уверенностью: дихотомия «плоская или круглая» – ложная. Она не исчерпывает возможных позиций. Она не допускает честного агностицизма. Она превращает эпистемологическую проблему в тест на лояльность.

И это, пожалуй, самое интересное в ней.

3.4. Примечание о смирении

Настало время для признания, которое откладывалось на протяжении всей главы.

Я не знаю, какой формы Земля.

Это не провокация и не кокетство. Это честное признание эпистемологического положения, в котором я нахожусь – и, осмелюсь предположить, большинство читателей.

Что означает «знать» форму Земли? Если знание – это обоснованное истинное убеждение (классическое определение, восходящее к Платону), то какие у меня основания? Я читал книги. Смотрел фотографии. Видел глобусы. Слышал объяснения учителей. Доверяю научному консенсусу. Но лично я не измерял кривизну поверхности. Не летал в космос. Не проводил геодезических изысканий. Моё «знание» – это доверие к цепочке посредников.

Доверие может быть обоснованным. Цепочка может быть надёжной. Посредники могут быть честными и компетентными. Здесь нет утверждения обратного. Здесь лишь настояние на точности терминов: это вера, основанная на доверии, а не знание, основанное на проверке.

Разница существенна. Вера может быть истинной – но она остаётся верой. Знание предполагает иной тип обоснования: личный опыт, самостоятельную проверку, непосредственное столкновение с реальностью. Большинство наших убеждений о мире – включая самые базовые – относятся к первой категории, не ко второй.

Признать это – не слабость, а интеллектуальная честность. Сократ считался мудрейшим из афинян именно потому, что признавал своё незнание. Современная эпистемология начинается с картезианского сомнения: подвергнуть всё проверке, отбросить всё, в чём можно усомниться. Скептическая традиция – от Пиррона до Юма – настаивала на различении знания и мнения.

Здесь нет претензии на оригинальность. Здесь лишь применение старых принципов к конкретному случаю.

Важно понять, чем эта позиция отличается от так называемого «плоскоземельства». Плоскоземелец утверждает: Земля плоская, официальная наука лжёт, фотографии подделаны. Это позитивное утверждение, требующее доказательств. Плоскоземелец претендует на знание – альтернативное, но знание. Он уверен, только в другом.

Я ничего подобного не утверждаю. Я не меняю одну уверенность на другую. Я ставлю под вопрос саму категорию уверенности применительно к вещам, которые не проверял лично.

Моя позиция – агностицизм, не отрицание. «Я не знаю» – не то же самое, что «я знаю, что не так». Агностик не выбирает сторону в споре; он указывает на недостаточность оснований для выбора. Это принципиально разные эпистемологические позиции, хотя в публичном дискурсе их постоянно смешивают – возможно, намеренно.

Агностицизм часто воспринимается как уклонение от ответа, интеллектуальная трусость, нежелание занять позицию. Но это недоразумение. Агностицизм – это и есть позиция: честность относительно пределов собственного знания, отказ от притворства, выбор, требующий большего мужества, чем уверенность, – потому что уверенность социально вознаграждается, а сомнение – наказывается.

Попробуйте провести эксперимент. В следующий раз, когда в разговоре зайдёт речь о форме Земли, скажите: «Я не знаю, какой она формы. Лично не проверял». Отследите реакцию. Вероятнее всего, вас сочтут либо шутником, либо провокатором, либо сумасшедшим. Возможность честного незнания не предусмотрена социальным сценарием. Собеседник будет настаивать: «Но ты же знаешь, что она круглая?» Как будто признание незнания физически невозможно, как будто слова «я не знаю» не могут быть произнесены всерьёз.

Это само по себе примечательно. Почему признание незнания вызывает такую реакцию? Почему общество настаивает на уверенности даже там, где уверенность не обоснована личным опытом? Почему честность воспринимается как провокация?

Один возможный ответ: уверенность – социальный клей. Общество функционирует, когда его члены разделяют базовые убеждения. Сомнение в этих убеждениях воспринимается как угроза социальной ткани. Не важно, истинны ли убеждения – важно, что они общие. Единство важнее истины.

Другой возможный ответ: уверенность – маркер принадлежности. «Правильные» убеждения отличают «своих» от «чужих». Сомневающийся – подозрителен: он может оказаться чужаком, проникшим в ряды. Лучше перестраховаться, отторгнуть его превентивно.

Третий возможный ответ: уверенность – психологический комфорт. Жить в мире, где базовые вещи известны, проще, чем в мире, где всё под вопросом. Сомневающийся напоминает о хрупкости наших конструкций. Это неприятно. Гонец с плохими новостями редко бывает популярен.

Какой из ответов верен – неизвестно. Возможно, все три. Возможно, ни один. Это тоже предмет для честного агностицизма.

Вернёмся к форме Земли. Критика в этой главе была направлена не на форму – на уверенность в форме. Здесь нет утверждения, что Земля плоская. Нет утверждения, что она не шарообразная. Нет утверждения, что официальная наука ошибается. Утверждается нечто более скромное и, возможно, более важное: большинство людей, уверенных в форме Земли, не имеют личных оснований для этой уверенности.

Это не обвинение – это констатация. Так устроено современное знание: оно распределено, специализировано, опосредовано. Никто не может проверить всё лично. Мы живём в мире, где каждый знает свой маленький участок, а об остальном судит по рассказам других. Это неизбежно. Доверие – необходимость, не порок. Общество, в котором никто никому не доверяет, не смогло бы функционировать.

Но доверие, осознающее себя как доверие, отличается от доверия, принимающего себя за знание. Первое – эпистемологически честно. Второе – самообман. Первое готово к разочарованию. Второе будет защищать иллюзию до последнего.

Цель этой главы – не убедить читателя в какой-либо версии формы Земли. Цель – продемонстрировать на конкретном примере то, что было сказано в предыдущих главах абстрактно. Даже самые «очевидные» факты, при ближайшем рассмотрении, оказываются не столь очевидными. Даже самые «бесспорные» истины, при честном анализе, оказываются предметом веры, не знания. Даже самые «простые» вопросы, при внимательном изучении, оказываются сложными.

Если это верно для формы Земли – что уж говорить о вещах действительно сложных: о природе сознания, о происхождении жизни, об устройстве общества, о смысле истории?

Это не повод для паники. Это не призыв отвергнуть всё и впасть в солипсизм. Это не манифест радикального скептицизма, отрицающего возможность любого знания. Это приглашение к эпистемологической скромности – добродетели, которую наша эпоха почти утратила. Скромности, которая отличает «я верю» от «я знаю», «вероятно» от «несомненно», «мне сказали» от «я проверил».

Скромность не означает отказ от убеждений. Она означает осознание их природы. Можно жить так, как если бы Земля была шарообразной – это практически удобно и, вероятно, истинно. Но при этом помнить: «вероятно» – не «несомненно». «Практически удобно» – не «доказано лично мной».

Эта разница может показаться педантичной. Какая разница, как называть – знанием или верой, – если результат один? Если я живу так, как будто Земля шарообразная, какое значение имеет философская квалификация моего убеждения?

Разница – и она существенна – в том, что честная вера открыта для пересмотра, а мнимое знание – нет. Честная вера допускает вопросы, мнимое знание – запрещает их. Честная вера говорит: «Я принимаю это, потому что доверяю источникам, но готов пересмотреть, если появятся основания». Мнимое знание говорит: «Это так, и точка, и любой сомневающийся – дурак или злодей». Честная вера скромна, мнимое знание – высокомерно.

И, что важнее всего: честная вера не требует подавления сомневающихся. Если я знаю, что моя уверенность – это доверие, я не буду преследовать того, кто доверяет иначе. Если я думаю, что моя уверенность – это знание, любой сомневающийся становится врагом истины, которого следует исправить или уничтожить.

История показывает, к чему приводит второй путь. Костры инквизиции горели не от недостатка веры – от избытка уверенности. Гулаг заполнялся не сомневающимися – уверенными в своей правоте. Каждая идеологическая катастрофа XX века была катастрофой уверенности, не сомнения. Люди, абсолютно уверенные в своей версии истины, истребляли тех, кто был уверен в другой версии. Сомневающиеся не строят концлагерей. Их строят те, кто знает.

Это не значит, что всякая уверенность ведёт к насилию. Но это значит, что уверенность без оснований – опасный товар. И что скромность – не слабость, а предохранитель.

Мы рассмотрели один пример – форму того, на чём стоим. Пример выбран намеренно: он казался самым простым, самым очевидным, не требующим обсуждения. Если даже здесь обнаруживаются вопросы, что говорить о вещах более сложных?

Впрочем, мы не намерены множить примеры. Читатель, вероятно, уже понял метод. Теперь – от карт к картографам. Кто рисует карты, которым мы доверяем? Кто решает, что считать знанием, а что – заблуждением? Кто сторожит сторожей?

Этим вопросам посвящена следующая часть.

ЧАСТЬ II: АРХИТЕКТУРА КОНСЕНСУСА

Первая часть нашего исследования касалась вопроса о том, что мы знаем и откуда это знание берётся. Мы посетили кладбище уверенностей, составили карту собственного невежества и обнаружили, что большая часть того, что мы называем «знанием», на самом деле является доверием – к источникам, которые мы не выбирали, и к посредникам, которых не проверяли.

Теперь возникает следующий вопрос: как устроена система, производящая то, что мы принимаем за истину? Кто рисует карты, которым мы доверяем? Кто решает, какие утверждения считаются знанием, а какие – заблуждением? И главное: кто проверяет тех, кто проверяет?

Вторая часть посвящена архитектуре – не зданий, но убеждений. Мы рассмотрим структуру, роли и механизмы воспроизводства системы, которая определяет границы допустимого знания. Это исследование не предполагает злого умысла – лишь любопытство к тому, как функционирует машина, производящая очевидности. Автор заранее извиняется за возможный дискомфорт: наблюдать архитектуру изнутри здания – занятие, требующее определённой интеллектуальной гибкости. Впрочем, читатель, дошедший до этих страниц, вероятно, уже продемонстрировал готовность к некоторому напряжению.

Глава 4. Кто сторожит сторожей?

О замкнутых системах и их удивительной устойчивости

Древнеримский поэт Ювенал задал вопрос, который не потерял актуальности за две тысячи лет: quis custodiet ipsos custodes? Кто сторожит сторожей? Вопрос касался надзора за жёнами, но его эпистемологическая глубина простирается значительно дальше матримониальных забот.

Когда мы говорим «наука доказала», «эксперты установили», «исследования показывают» – мы апеллируем к авторитету. Это само по себе не проблема. Проблема возникает, когда мы пытаемся этот авторитет проверить. Кто удостоверяет экспертов? Другие эксперты. Кто проверяет исследования? Другие исследователи. Кто рецензирует журналы? Те, кто в них публикуется.

Здесь не предполагается что-либо предосудительное. Быть может, это единственный практически осуществимый способ организации знания. А может, и нет. В этой главе мы лишь рассмотрим структуру – без оценок и без обвинений. Наблюдатель описывает механизм. Механизм не обязан нравиться.

Следует также оговориться: описание структуры не есть её осуждение. Пирамиды строились и строятся по понятным причинам – специализация труда, экономия ресурсов, накопление экспертизы. Вопрос не в том, хороша ли пирамида, а в том, что происходит, когда пирамида становится единственным источником определённого типа знания – и когда возможность проверки этого знания исчезает для всех, кто находится ниже определённого уровня.

4.1. Пирамида истины

Представим себе, что знание – или то, что мы называем знанием, – производится. Не в смысле фабрикации или подделки, а в самом нейтральном смысле: кто-то его создаёт, кто-то обрабатывает, кто-то распространяет, кто-то потребляет. Если это так, то должна существовать структура производства. И она, разумеется, существует.

На вершине этой структуры находятся те, кто имеет доступ к первичным данным. Космические агентства, владеющие спутниками и телескопами. Лаборатории, располагающие коллайдерами и секвенаторами. Институты, проводящие измерения, которые невозможно повторить в домашних условиях. Геологические службы с буровыми установками. Климатические центры с глобальными сетями датчиков. Эти организации производят сырьё – данные, на основании которых строятся все последующие утверждения о реальности.

Доступ на этот уровень ограничен по причинам вполне понятным: стоимость входного билета измеряется миллиардами. Большой адронный коллайдер обошёлся примерно в тринадцать миллиардов долларов. Космический телескоп Джеймса Уэбба – около десяти миллиардов. Это не заговор – это экономика. Частное лицо, желающее проверить данные о бозоне Хиггса, должно сначала построить собственный коллайдер. Желающее проверить данные о далёких галактиках – собственный космический телескоп. Теоретически это возможно. Практически – автор оставляет читателю оценить вероятность.

Уровнем ниже располагается академическое сообщество. Учёные, которые интерпретируют данные, поступающие с вершины. Они не запускают спутники – они анализируют фотографии, присланные теми, кто запускает. Они не строят коллайдеры – они работают с результатами экспериментов, проведённых теми, кто строит. Их задача – превратить сырые данные в теории, модели, объяснения. Это работа сложная и необходимая. Данные сами по себе не говорят – их нужно заставить заговорить.

Доступ на этот уровень требует многолетнего образования, степеней, аффилиации с признанными институтами. Путь занимает десятилетия: бакалавриат, магистратура, аспирантура, постдокторантура, борьба за позицию. На каждом этапе происходит отбор. Критерии отбора определяются теми, кто уже прошёл этот путь. Любопытно, что несогласие с базовыми предпосылками на любом этапе делает дальнейшее продвижение… затруднительным. Не невозможным, разумеется. Просто затруднительным.

Ещё ниже – система научных публикаций. Журналы с рецензированием, конференции, базы данных. Здесь происходит фильтрация: что будет опубликовано, а что отвергнуто. Кто решает? Редакторы и рецензенты – то есть представители того же академического сообщества, чьи работы проходят ту же фильтрацию. Круг, как можно заметить, замыкается довольно элегантно.

Система рецензирования называется «экспертной оценкой» – peer review. Предполагается, что эксперты в данной области оценивают качество работы. На практике это означает, что защитники определённой парадигмы оценивают работы, которые могут эту парадигму подтвердить или опровергнуть. Томас Кун в своё время заметил, что революционные работы редко проходят рецензирование с первого раза. Они слишком сильно расходятся с ожиданиями рецензентов. Работы, подтверждающие консенсус, проходят значительно легче. Это не злой умысел – это человеческая природа. Легче признать правильным то, что согласуется с уже известным.

Следующий уровень – медиа. Научные журналисты, популяризаторы, документалисты. Их функция – перевод. Они берут то, что прошло академический фильтр, и переводят на язык, понятный тем, кто не имеет специального образования. При переводе неизбежно происходит упрощение. «Исследование показало корреляцию при p <0.05 в ограниченной выборке» превращается в «учёные доказали». Нюансы испаряются. Оговорки исчезают. Гипотеза становится фактом. Остаётся утверждение – чистое, простое, не допускающее сомнений.