
Полная версия:
Кредитная история
— Посмотри-ка, теща у нее там живет! — завопила хмельная мамаша, едва передвигаясь от усталости и воздействия алкоголя. — Собралась тут мафия! Детей воруют средь бела дня!
— Точно, пойдем к ней! — Валентина Валентиновна вытерла платком пот с лица и не стала спорить с мамашей Мити. — Ох, у меня, наверное, сейчас сердце выскочит! Пойдем, Лизавета! Пойдем!
— А мне с вами? — спросил вдруг дворник и тотчас, выслушав в ответ отборнейшую брань, получил задание звонить в милицию и вызвать наряд по указанному Лизаветой адресу.
Всё закончилось уже очень скоро, но шумно и безобразно. Дворник по недоразумению наговорил дежурному такой ереси, что наряд милиции прибыл ровно к тому времени, как во двор ворвались две невменяемые женщины в белых халатах и обезумевшая мамаша. В это же самое время Николай возвращался со школьной секции и воочию застал «расправу» над матерью.
— Вон она! — завопила Лизавета. — И мальчишка вон с ней сидит. Бежимте!
Когда вся разъярённая «компания» из работников детского сада и сотрудников районного отделения милиции окружила Светлану Петровну, она толком не могла понять, что происходит. Митя сидел рядом с ней на лавочке, крутил рукой со старым компасом на запястье и счастливо ел мороженое.
— Что происходит!? — завопил Николай, пытаясь огородить мать от нападок.
— Не лезь, шпана! — громовым басом заголосила Валентина Валентиновна и оттолкнула Николая.
— Мама! — вскликнул испуганный Митя, узнав мать среди разгневанных лиц.
— Митенька, сыночек! — Потерпевшая мамаша схватила сына на руки. Митя заплакал, уронив шарик мороженного и держа в руке пустой вафельный стаканчик.
— Светлана, ты что учудила то! — Нервно закричала Лизавета, ткнув рукой Светлану Петровну в плечо. — Чокнулась совсем уже! Да, я из-за тебя чуть не получила инфаркта миокарды!
— Не смейте на нее орать! Не трогайте ее! — крикнул Николай и решительно шагнул в сторону Лизаветы.
— А ты чего стоишь истуканом? — рявкнула Валентина Валентиновна на одного из милиционеров и толкнула вперед на Николая. – Арестуй шпану!
— Гражданочка! – Завопил молодой сержант. — Это что за безобразие?!
— Я тебе не гражданочка, — Валентина Валентиновна грозно посмотрела на растерявшегося сержанта. — Давай, арестовывай! А то я доложу твоему начальству за твое бездействие. Будешь еще ко мне бегать извиняться.
В течение нескольких минут склока достигла апогея. К выяснявшим отношения женщинам присоединились ещё несколько сидевших во дворе зевак. Воспитательницы вопили о похищении ребёнка, мать прижала к себе перепуганного Митю, а Николай сквозь общий шум пытался объясниться с сотрудниками милиции.
Светлана Петровна переводила взгляд с одного участника скандала на другого, пока они все не превратились в единую шумящую массу. Голова ее закружилась, и женщина повалилась с лавки на землю.
— Мама, тете Свете плохо! — мальчуган перестал хныкать и ткнул пальцем в сторону Светланы Петровны. Только тогда мать заметила на его запястье большой потёртый компас.
— Это ещё что за дрянь?! Дай-ка сюда! — она поставила ребёнка на ноги, сорвала компас с его руки и швырнула на землю рядом со Светланой Петровной. — На, чокнутая, забери!
Николай присел рядом с матерью на колени и попытался обнять её, стараясь отгородить от кричащих людей.
— Отпустите нас, отпустите… Она не виновата, она болеет, ей плохо сейчас, понимаете? — вопил Николай и тут же нашептывал лежащей на земле матери: — Мама, всё будет хорошо. Не волнуйся, пожалуйста, не волнуйся…
К толпе подошёл участковый и отвёл в сторону лейтенанта.
— Так, товарищи женщины, будем заявление писать? — громко спросил лейтенант после короткого разговора с участковым.
— Ничего мы писать не будем! — завопила Валентина Валентиновна. — Вы, вон, лучше эту допрашивайте или в психушку её увезите. Она же больная!
— Последний раз говорю: для подачи заявления необходимо будет проехать в отделение. Так что прошу немедленно пройти в машину.
— Товарищ лейтенант, — в разговор вступил участковый. — Я сам всех опрошу на месте и составлю рапорт. Разрешите мне разобраться в ситуации?
Лейтенант что-то буркнул, и наряд уехал, после чего разошлись и зеваки. Маленький Митя с мамой ещё некоторое время постояли в кругу воспитательниц, и, когда стало понятно, что ребёнок не пострадал, все начали расходиться.
— Мама, — задыхаясь от волнения, вымолвил Николай, наконец посадив мать на лавку с помощью участкового. — Мамочка моя любимая, что случилось? Почему они набросились на тебя?
Николай отряхнул одежду матери и, смахивая сухую землю со щеки Светланы Петровны, посмотрел ей в глаза — они были абсолютно пусты и неподвижны.
— Мама, пойдём домой, прошу тебя, — взмолился Николай. — Слышишь меня?
Светлана Петровна протянула Николаю руку с разбитым компасом и по-детски захныкала. Николай окончательно растерялся, но участковый успокоил его и помог довести мать до квартиры.
К вечеру того же дня Светлана Петровна лежала в полнейшем бреду и горячке. Испугавшись, Николай отправил её в больницу и получил «передышку» на несколько дней. После возвращения из больницы состояние её ухудшилось: женщина стала забываться. Уходя в школу, Николай привязывал ей на руку ремешок с домашним адресом — на случай, если она потеряется в городе.
В конце семидесятых Николай поступил в Лесотехнический институт и получил отсрочку от призыва на военную службу. Годы учёбы стали для него очередным испытанием: днём он учился, вечером работал на мебельном заводе, а ночью, мертвецки уставший, он возвращался домой, почти не обращая внимания на бредившую мать.
Будучи морально подавленным и истощённым физически, он чувствовал, как проваливается в бесконечную, беспросветную яму бытия, выбраться из которой он потерял всякую надежду. Бесцветные дни и ночи продолжались ровно до тех пор, пока Николай не встретил Екатерину, студентку из другой группы. Их неожиданное знакомство переросло в глубокое чувство всего за месяц. Екатерина, сама добродетель, полюбила его всем сердцем. Около года они встречались в его квартире, а после третьего курса Екатерина отказалась от места в общежитии и на правах невесты переехала к Николаю. Вопрос их супружества оставался лишь делом времени, хотя до свадьбы им предстояло многое преодолеть. Самым тяжелым испытанием для влюблённых оказалось соседство с безумной матерью Николая.
Готовность Екатерины принять на себя часть обязанностей по уходу за Светланой Петровной восхищала Николая. Жертвенность и поистине христианское терпение Екатерины облегчили душевные мучения Николая и отчасти развеяли тот мрак, с которым он уже смирился. Катя же смиренно несла свою ношу, и Николаю даже показалось, что мать временами шла на поправку.
На четвёртом курсе влюблённые решили пожениться. Подав заявление в ЗАГС, они, держась за руки, счастливые, шли по улице. Молодые люди строили планы, трепетно рисуя совместное будущее в самых ярких красках. Восторженные, они приближались к дому, предвкушая, каким приятным сюрпризом будет эта новость для Светланы Петровны.
Уже во дворе, они заметили милицейскую машину. Николай сразу узнал участкового, который помог ему несколько лет назад. Сердце его почувствовало беду. Весть, ожидавшая их, оказалась трагической: Светлана Петровна угодила под автобус, когда пыталась самостоятельно сходить в магазин.
Мать схоронили тихо, да и пригласить на прощание с ней было особо некого. За годы болезни о ней, как водится, все позабыли. Похоронили ее рядом с мужем и маленьким Никитой.
Николай не сразу примирился со смертью матери. Лишь спустя три недели наступило то облегчение, которое позволяет реже оглядываться назад, тем более что приближалось время бракосочетания. Собирать гостей на свадьбу не стали и расписались без лишних торжеств.
Годом позже супруги закончили институт и вместе трудоустроились на один завод, где все эти годы подрабатывал Николай.
Долгое время Екатерина не могла забеременеть, и вот, наконец, к двадцати восьми годам ей удалось зачать. Бесконечно воодушевлённый Николай заметно изменился. Он окружил жену невероятной заботой, стараясь оберегать её и будущего ребёнка от всевозможных угроз, и беспокоиться было о чём. Беременность Екатерины проходила очень болезненно: на протяжении всего срока она чувствовала себя плохо, хотя и старалась не подавать вида мужу, который с нетерпением ждал первенца.
Заветный срок приближался в один из дней счастливый будущий отец привез белую кроватку с резной спинкой для дочки, которую уже решили назвать Полиной. Вечерами, пока Екатерина спала, он подходил к кроватке, поправлял белое одеяльце и аккуратно взбивал подушечки, представляя, как уютно здесь будет малышке.
Одним таким вечером он вдруг услышал болезненный возглас Екатерины.
— Коля, Коля! — кричала Екатерина. — Быстрей, быстрей сюда!
— Что! Что случилось?! Катя, что с тобой?! — Николай прибежал с кухни и растерянно уставился на изнеможённую Екатерину.
— Кажется, воды отходить начали! — превозмогая боль и едва дыша, вымолвила Екатерина.
— Как, Господи! Да какие ж воды! Ведь ещё почти месяц! — нервничал Николай, не находя себе места.
— Вызывай скорую! Быстрее!
Медицинская бригада приехала без промедления. Фальшивая игривость врача, собиравшего Катю в больницу, насторожила Николая. Проводив жену и врачей, он вернулся в комнату и откинул одеяло на кровати. Вся простыня была в крови. Николай оцепенел от страха.
«Что же это?! Что же это такое… — беспомощно бормотал Николай, чувствуя, как ужас сдавил ему грудь и сердце. — Катя! Катенька! Я сейчас, сейчас…»
Наспех собравшись, он выскочил на улицу и отправился в родильный дом, где Екатерина уже начала рожать…
Всю дорогу с работы сегодня он вспоминал тот день, который застыл в его памяти тридцать два года назад. Вернувшись около семи часов вечера и скинув ботинки, Николай Михайлович остановился напротив зеркала в прихожей. Недолго рассматривая невысокого, поседевшего человека с круглым лицом и уставшими глазами, он направился на кухню и достал бутылку холодного пива, с которой уселся в кресло напротив телевизора.
Несколько жадных глотков освежили его, и он оглядел аккуратно убранную Полиной комнату в поисках телевизионного пульта. Заметив его на комоде в углу комнаты, он выругался, не желая вставать из уютного кресла. Сделав ещё несколько глотков пива, Николай Михайлович покосился на пульт, словно тот намеревался улизнуть от уставшего хозяина.
Николай Михайлович поднялся и почувствовал усталость вместе с лёгким опьянением.
— Вот чёрт! — выругался Николай Михайлович. — Шестьдесят — не тридцать. Не побегаешь уже.
Шурша тапками, он добрел до комода, и в это мгновение в прихожей раздался звонок. Николай Михайлович замер от неожиданности, затрудняясь вспомнить, когда в последний раз слышал этот дребезжащий звук.
«Может, ошиблись дверью? — подумал он и, не двигаясь, прислушался к тишине, которую вновь разрушил многократный и назойливый звонок. — Кто бы это мог быть?»
Николай Михайлович отправился в коридор, который теперь был наполнен бесконечным и, видимо, последним отчаянным звонком незваного гостя.
— Привет, Николай Михайлович! Узнаёшь? — На пороге стоял худощавый мужчина среднего роста с густыми, но небольшими ухоженными усами и взъерошенными волосами. Визитёр был в костюме с расстёгнутой на несколько пуговиц рубашкой и с ослабленным галстуком. Гость широко улыбался, обнажив крепкие белые зубы, очевидно, ожидая от удивлённого Николая Михайловича тёплого приёма.
— Я… — смутился Николай Михайлович, рассматривая провинциальный костюм гостя и неестественно распухший портфель, который мужчина придерживал под мышкой, в то время как в другой руке держал бутылку коньяка.
— Не мучься, Михалыч, — гость громко и раскатисто захохотал, — Александр Кулагин? Ну? Вспоминаешь?
— Сашка, — растерянно улыбнулся хозяин. — Откуда ты!? Сколько же лет прошло… Да тебя не узнать совсем!
— Пустишь? А то топчемся на пороге. Неудобно как-то.
— Конечно, давай проходи, — Николай Михайлович неловко обнял гостя. — Снимай-ка свой пиджак, а то душно у нас. Я, знаешь, боюсь этих кондиционеров — всегда простываю. Давай-ка, проходи в комнату, а я перекусить соберу. Сам только с работы пришел.
Александр поставил бутылку на журнальный столик и присел на подлокотник кресла, осматривая квартиру Николая Михайловича, в которой он не бывал около десяти лет. Жилище Николая Михайловича сильно изменилось с тех пор. Небольшая трехкомнатная квартира была со вкусом отремонтирована, а в комнате стояла отличная европейская мебель.
Кулагин крутил головой, щурясь и приглядываясь к фотографиям, которые были развешаны на каждой из четырех стен гостиной в стильных багетах. Гость всё же не удержался от любопытства и встал с кресла, желая внимательнее разглядеть семейный фотоархив.
Николай Михайлович скрупулёзно разместил фотоснимки в определённой последовательности, создав из них настоящую хронологию своей жизни. Оригинальности в снимках Александр не нашёл, поскольку это были портреты или малохудожественные групповые кадры, дорогие лишь для хозяина квартиры. На всех снимках, как водится, блистали улыбки и всеобщая радость, которой так не хватало Николаю Михайловичу на протяжении всей жизни.
Александр остановил взгляд на лучезарном портрете супруги Николая Михайловича. Кулагин помнил душевные рассказы о Екатерине, которыми делился отчаявшийся отец с новорождённой дочкой на руках. Александр тогда терпел эти истории с известной долей безразличия, свойственной всякому молодому человеку, оказавшемуся невольным слушателем бед другого. Многими годами позже, когда он сам стал отцом, он с ужасом представлял, как Николай Михайлович растил дочь один, хотя и не без помощи соседей и нянек.
Александр, впрочем, как и многие другие, не знал и догадаться не мог о тех мучениях, что разрывали душу Николая Михайловича, когда он получил свидетельство о смерти жены раньше свидетельства о рождении дочери. Одному Богу было известно, как в перепачканных на кладбище брюках рыдал он возле белой детской кроватки с резной спинкой, держа в руках портрет Екатерины с поминального стола и всматриваясь в лицо спящей малышки. Как бессмысленно и тщетно вопрошал он, задыхаясь от слёз: «За что?» — и как безмолвен был в тот миг Создатель. Никто не ведал, чего стоило Николаю Михайловичу полюбить Полину, чьё появление на свет прервало жизнь самого дорогого для него человека. Какие только греховные мысли не посещали его, прежде чем девочка стала смыслом его и жизнью его.
Александр трудоустроился на мебельный завод, когда Полине было уже пятнадцать лет, и она переходила в старшие классы. Увидев её фотографию, Кулагин замер, едва узнавая знакомые черты высокой, нескладной девчонки в короткой школьной юбке. Он не сразу разобрал, какого года была эта фотография, но она оказалась последней в череде семейных сюжетов, несмотря на то, что Полине уже было чуть больше тридцати лет.
— Михалыч, ремонт у тебя знатный. Помнишь, мы у тебя лет десять, наверное, назад «стенку» собирали!? — Кулагин развернулся, окинув гостиную оценивающим взглядом. — Так у тебя тогда совсем другой интерьерчик был.
— Помню, конечно, - крикнул с кухни Николай Михайлович. — Я уж выкинул ту мебель. А ремонтом Полина занималась, поэтому так современно всё получилось. У неё знакомая дизайнер была, она такой красивый проект сделала.
— Да уж, современно, — подтвердил Кулагин. — У тебя тут прям галерея! Это супруга твоя?
— Да, это Катя. Мы еще студентами были. Восьмидесятый год. Олимпиада.
— Красивая она у тебя.
— Да, — Николай Михайлович появился в комнате с большим блюдом в руках. — Красивая… только вот пожить не получилось. Как Полина родилась, так и …
— Михалыч, ну что ты, ей Богу! — Александр бережно выхватил блюдо с нарезанной колбасой и сыром из дрожащих рук Николая Михайловича и, поставив его на столик рядом с бутылкой, усадил хозяина в кресло. — Жизнь ведь продолжается, а ты… Ну, прости меня, дурака. Ты ж мне рассказывал всю историю тогда на заводе. Помнишь? А я вот…поверь, совсем не хотел тебя обидеть. Ну…Михалыч!
— Ладно, ты и ни при чём тут, просто в последнее время вспоминаю её часто, и чего-то сегодня опять нахлынуло вдруг, — Николай Михайлович шмыгнул носом. Не обращай внимания, сейчас всё пройдёт…
— Я вот коньяк привез. Сам-то я уже не особо увлекаюсь, но такую встречу можно рюмочкой отметить. Давай по маленькой, а то я измотался в вашей Москве за сегодня. Второй раз за месяц приезжаю. И вот здорово, что тебя застал. Я ведь неделю назад к тебе приходил, но дома никого не было. Я, знаешь, адрес то твой помню, а сам думаю, может ты переехал и квартиру продал. Честно говоря, уж и не надеялся на встречу. Контактов-то нет никаких. И вот ты дома оказался! Я сразу решил, что судьба значит.
— Судьба? — несколько удивился Николай Михайлович.
— Да, судьба, — Александр разлил коньяк по рюмкам. — Давай-ка за встречу, а потом я тебе все расскажу. Не поверишь!
Александр подмигнул Гончарову и выпил рюмку коньяка.
— За встречу! — улыбнулся Николай Михайлович и опрокинул рюмку.
— Помнишь, как ты «драл» меня тогда на заводе? Когда за брак распек меня перед все бригадой и премии лишил? Ох, и разозлил ты меня тогда страшно, но все по справедливости было… — Александр улыбнулся и снял пиджак. — А помнишь, как ты меня с конвейера снял и из цеха взашей выгнал, когда я спинку кровати запорол? Мужики потом надо мной неделю издевались.
— Конечно, помню. А ты что думал, я тебя по головке поглажу, — улыбнулся Николай Михайлович. — За свои поступки надо отвечать.
— Знаю, Михалыч, знаю. Я уже давно твою науку переосмыслил. Во многом ты был прав. Если бы не ты, то я бы никогда до начальника цеха не добрался. И теперь вот директором фабрики не стал бы. Я тебе, Михалыч, правда, многим обязан и спасибо тебе сказать хочу. Не драл бы ты меня тогда, я бы так на конвейере и забивал бы шканты по сей день. Да и спился бы, наверное.
— Ладно тебе, — смутился Николай Михайлович, — на какой же фабрике ты директор теперь?
— В N-ске.
— Подожди, а не туда ли тогда за юбкой убежал и смотри-ка, — Николай Михайлович дружески засмеялся, — юбка тебя до директорского кресла довела.
— Да, было дело, — Александр пригладил ладонью усы и, разлив коньяк по рюмкам, выпил, не дожидаясь собеседника. — Я уж и развестись успел. Такой заразой оказалась, даже вспоминать не хочу. Как денег не стало, и я в долгах сидел, так она мне всю плешь с тёщей проела и выгнала. А как зарабатывать начал, так проснулась. Звонит день и ночь.
— А дети-то есть?
— Есть, дочка. Шесть лет. Вот фотография, - Александр открыл бумажник и достал фото. – Она у меня красавица. Прямо принцесса маленькая.
— На тебя похожа.
— Похожа, — Александр поцеловал фотографию и бережно спрятал её обратно в бумажник. Он помолчал некоторое время, собираясь сказать что-то важное. — Михалыч, я юлить не хочу. Ты знаешь я человек прямой. Я ведь к тебе по делу приехал.
— По делу? – ухмыльнувшись, спросил Николай Михайлович. — По какому же?
— Я, Михалыч, как уже сказал, директор большого производства в N-ске, - Александр улыбнулся.
— Молодец, - искренне порадовался Николай Михайлович. – Как же ты так умудрился?
— Ох, даже не спрашивай. Там удивительная история случилась, — Кулагин задумался, собираясь с мыслями. — Где-то месяца три назад город избавился от фабрики и продал через аукцион. У нас поменялся владелец и хозяином стал некий Тишлер Борис Юрьевич. Тогдашнего директора, прохиндея какого свет не видывал, враз уволил. Потом главного снабженца — так на том вообще пробы ставить негде. Крутой мужик этот Тишлер оказался, знаешь, крепкий такой хозяйственник. Ну, по фабрике разные слухи пошли: мол разгонят всех, продадут и тому подобное. А он взял и назначил собрание в актовом зале. Пришел с коллективом знакомиться. Собрался народ весь расфуфыренный, а бухгалтерия так напудрилась, что не узнать никого. Много говорил про перспективы, про инвестиции всякие, про стратегию и спрашивает: мол, кто хочет высказаться? Я же замначальника цеха был, а меня этот бывший директор в старшие мастера разжаловал ни за что. Думаю, скажу как есть, а то вся эта шушера отмолчится и при новом хозяине будет чаи попивать. Пусть хоть знает, что не одно ворье на фабрике работает.
— Ну ты, Сашка, даешь! — рассмеялся Николай Михайлович. – Смело!
— А чего мне терять-то? Ну, выгонит, так уеду я к черту из этого N-ска, и поминай как звали. Выхожу на трибуну и как выдал ему всё: про станки изношенные, про цеха с текущими каждый год крышами, про столовую с тараканами… В общем, нарезал ему правды полные карманы. А народ слушает, боязливо поддакивает, а в конце уж хлопать стали.
— А он что же? Молчит и слушает?
— А что ему сказать-то? Он тоже по фабрике ходил и всё своими глазами видел, — Кулагин разлил коньяк по рюмкам. — Я, правда, струхнул потом. Ругал себя. На кой черт, думаю, я наговорил с три короба?. Кому вся эта правда нужна? А он вдруг встает и говорит прямо при всех: «Вы, Александр Евгеньевич, готовы представить свое видение модернизации фабрики? Я в своей жизни демагогов много видел, а если вы человек дела, то и предложение дать сможете грамотное», — Кулагин, цитируя Бориса Юрьевича, как мог, старался изобразить его тон. — Я, Михалыч, прямо завелся. Ты меня знаешь! Говорю: «Дайте неделю, и представлю план по всем направлениям». Народ тут прямо взбеленился… Выкрикивают из зала, поддерживают.
— Сашка, бунтарь ты был, бунтарем и остался.
— Михалыч, а куда отступать-то? Ждать, пока нас китайцы сожрут или итальянцы? Я ему и про это сказал, — улыбнулся Кулагин.
— Тут ты прав, конечно. Сейчас конкуренция большая, — Николай Михайлович с неподдельным интересом слушал Александра.
— В общем, прошла неделя, и звонит его новая секретарша, нашу-то, прежнюю «доярку» вместе со старым директором выперли, — и говорит, что ждут от меня сегодня план. Я уж все подготовил и доложил, как мог. Зря, может, кипятился, но вошел к нему в кабинет старшим мастером, а вышел директором фабрики.
— Ничего себе.
— Да, вот такая история, — Кулагин удовлетворенно улыбался, заметив, как его рассказ поразил Николая Михайловича. — Вот я уже несколько месяцев и кручусь день и ночь.
— А как ты хотел? Взялся — вези. Теперь никуда не денешься.
— Так и везу, Михалыч, везу. Сейчас вот реконструкцию будем делать. Борис Юрьевич собирается кредит большой брать. Я уже и оборудование присмотрел. Не поверишь, половину Европы объездил, даже в Китае был. Нашел! — Александр довольно улыбнулся. — Теперь вот тут к банкиру одному ходил по протекции. Борис Юрьевич направил. Средства серьезные на развитие дадут, обязательно дадут. Банкиры эти, конечно, те еще прохиндеи, но суммы реальные и процент подъёмный. Прорвёмся!
— Ты всё такой же упорный, как и был. Не свернуть тебя, — Николай Михайлович слушал с удовольствием целеустремленного ученика.
— Не свернуть, Михалыч, теперь уж никак не свернуть. Теперь меня сам чёрт не свернёт. Мне только помощь нужна.
— Помощь?
— Да, — Кулагин пристально уставился на Николая Михайловича. — Нужен ты мне, Михалыч, на фабрике. Не с кем мне новое производство поднимать. Я вот, знаешь, ехал и думал о тебе всю дорогу. Думаю, дадут денег, а кто у меня всем этим заниматься будет? И понимаю, что некому.
— Да уж прям и некому?
— Нет, специалисты, конечно, есть, но всё — молодёжь нового пошиба или совсем старые. Мне, знаешь, опереться там не на кого. Спина мне нужна, крепкая спина. Понимаешь? Опыт твой, трудолюбие, авторитетность, порядочность, в конце концов. Ты только представь, ведь не меньше миллиарда дадут, а то, может, и больше. Деньжищи-то какие! Я же за них в ответе. Разве я могу доверять кому-нибудь больше, чем тебе? Я же тебе, как себе, доверяю.
— Понимаю, — захмелел Николай Михайлович. — Только как же ты всё это решил устроить?
Александр встал из-за стола, нервно прошёлся по гостиной и, остановившись посередине, махнул рукой:
— Поедем ко мне! Замом моим будешь! — глаза Кулагина азартно засверкали.
— Я… — Николай Михайлович не нашёлся, что сказать, и выпил коньяк. — Да ты хоть бы предупредил, а то прямо вываливаешь вот так с порога. Разве так можно?

