
Полная версия:
Кредитная история
— Ну, нет, лучше уж вы к нам, — Герман и Лиза засмеялись и вошли в магазин, став участниками безобразной сцены, после которой Лиза открыла для себя Германа заново.
Герман свойски подмигнул кассирше, женщине лет сорока пяти, и, обойдя несколько торговых рядов с продуктами и хлебом, сразу направился к кассе, где стоял крепко выпивший мужчина, облокотившись о столик возле кассы.
— Ну, давай, математик, считай, — мужчина был сильно пьян и заплетавшимся языком отдавал указания мальчишке лет восьми, который метался возле прилавка с шоколадками и конфетами.
— Да отстань ты уже от него! — грубо сказала кассирша.
— Не лезь, касса! Это же арифметика. Должен знать, — мужчина закашлялся и сплюнул на пол. — Так, Петька, еще раз. У папы пятьсот рублей. Папе подарок на четыреста семьдесят рублей, а тебе на сдачу. Вот и ищи.
— Нет у нас никаких конфет за тридцать рублей, — выходя из себя, сказала кассирша. — Сколько раз тебе говорить? За тридцать рублей только спички можно купить.
— Вот папа, — белокурый мальчишка подбежал к отцу и протянул маленькую шоколадку.
— Это скока стоит? — отец обратился к кассирше.
— Сто двадцать, — ответила кассирша.
— Нет, Петька, не складывается у тебя арифметика. Неси обратно.
Мальчик несколько раз прибегал с разными шоколадками, и всякий раз отец, громко хохоча отправлял его назад. В конце концов мальчишка расплакался и вернулся к отцу. Герман, державший все это время Лизу за руку, до того сильно сжал ее, что Лиза вскрикнула.
— Извини, — Герман перевел свой гневный взгляд на отца мальчика. — Мы долго тут будем стоять или ты так и будешь над ребенком издеваться? Урод!
— Че-во, — протянул мужчина, — ты кого уродом назвал?
— Послушай, сволочь, если бы не сын твой, я бы тебе прям здесь зубы выбил.
— Ну, че вылупился, — выступила кассирша, заметив на себе вопросительный взгляд «отца». — Получил?
— Я чё-то не понимаю, эт чё нах такое…
— Расплачивайся, сука и вали отсюда, — Герман отпустил руку Лизы и близко подошел к папаше.
— Папа, — мальчишка вдруг прижался к отцу.
— Иди сюда, — Герман взял мальчика за руку и, забрав с кассы корзину, пошел с ним к прилавку со сладостями. — Набирай, сколько хочешь.
— Можно «Аленку»? — пугливо прошептал мальчик.
— Так, держи-ка корзину, — в следующее мгновение Герман набрал ему в корзину шоколада, печенья, конфет и различных сладостей. Мальчик стоял оцепенев и не веря своим глазам. — Пошли.
Лиза, кассирша и папаша с удивлением смотрели на эту сцену.
— Так, ты расплатился? Хватило тебе, Архимед? — Герман резко спросил отца мальчика и поставил корзину со сладостями на кассу.
— Да, но…
— Иди на улицу, мы сейчас придем, — Герман крепко взял папашу под руку и вытащил его из магазина.
— Папа!
— Не волнуйся, ничего с твоим папой не случится, — Лиза взяла мальчика за плечи. Взгляд её изумрудных глаз был настолько добрым, что мальчик немного успокоился. — Давай, мы пока выгрузим твои сладости, а папа пока покурит.
— Сколько с нас? А… и ещё сигареты добавьте, — Герман вернулся в магазин с прежним гневным выражением лица.
— Две тысячи семьсот.
— Хорошо, — Герман расплатился и помог мальчику сложить все сладости в пакет. — Ну, Петя, вот теперь иди и учи свою арифметику.
Герман потрепал мальчишку по голове и проводил к отцу, который открыл водку и сделал несколько глотков прямо перед входом в магазин.
— Папа, смотри! — Петя раскрыл полный пакет сладостей. — Смотри, что мне дядя купил!
— О! — папаша залез в пакет и достал плитку шоколада «Алёнка» — Вот и закусить чем есть. Ну, пошли. Пока дядя!
Герман посмотрел вслед, уходящему вприпрыжку, счастливому мальчику и, улыбнувшись, вернулся в магазин.
— Слушай, ну, ничего у тебя мужик-то. Я уж давно его знаю. Каждый день заходит, но чтоб вот так… красавчик, — прошептала кассирша, пока Герман был на улице, и хитро улыбнулась. — Хорошего вечера.
— И вам…
— Лиза, пойдем.
Лиза вышла вслед за Германом… и осталась с ним на три следующих майских дня, каждый из которых был волшебно неподражаемым, как представляется людям на заре отношений. Они гуляли, посещали рестораны, дурачились дома и, опустошенные от утех, смотрели под утро глупые фильмы.
Каждое новое слово, новый взгляд, новое соприкосновение казались неповторимыми и завораживали магией чувств. Как случается в такие дни, люди вдруг удивляются: «Как же так, не могло быть раньше? Неужели мы не могли встретиться год назад? И зачем мы не объяснились «вчера», потеряв эти чудесные дни бесследно?»
Спустя два десятка дней страстных отношений жизнь стала собирать разметанный судьбой каждого из них «пазл» бытия. Известно, что во всяких близких отношениях один участник по неведомым причинам любит сильнее. Удивительно, что и мерила не существует, а стоит взглянуть на любую пару, и сразу становится ясно, кто кого любит. Отчего так происходит — неизвестно.
Герман в отношениях с Лизой оказался не самым влюбленным, но самым рациональным партнёром. Он был достаточно умён и тотчас пресёк все кривотолки и сплетни на свой счёт, придав отношениям с Лизой «официальный» статус. Подобный поступок выглядел даже «благородно», при этом ни к чему его не обязывал и позволил сохранить реноме порядочного человека.
Вскоре о них действительно перестали шептаться в коридорах банка, поскольку нет ничего сокровенного, о чём можно было бы злословить, стань оно явным. Настороженной осталась лишь Круглова, которая никак не могла принять их связь и почти оставила попытки урезонить Лизу, узнав о начале их совместного проживания в квартире Германа с приходом лета.
Открыв для себя настоящую Лизу, Герман не испытал ни малейшего разочарования: Лиза в его глазах была практичной, самостоятельной и воспитанной девушкой.
Лиза быстро навела порядок в его холостяцкой квартире и заняла своими самыми необходимыми вещами лишь одну полку в шкафу. Герман обратил на это внимание, но обсуждать с ней этот вопрос не стал.
Порой ему казалось, что между ними свершился какой-то договор, по которому они теперь вместе. Его устраивала такая обоюдная позиция, хоть она и не была оговорена заранее. Герман чувствовал, что Лиза, наполненная до краев своей любовью, рассчитывает на его чувства, которые еще неделю назад были страстью, а теперь скорее походили на приятную привязанность.
Сожительство с Лизой оказалось несколько более «пресным», чем он представлял себе прежде. В последнее время Герман задумывался о своей способности, или готовности, или… может, возможности полюбить кого-то искренне и глубоко. Он как-то смущенно искал в себе ответ, но всякий раз избегал его, полагаясь на то, что вот вдруг появится человек и «это» случится. Зачастую Герману становилось неловко от подобных рассуждений, ведь в его возрасте гораздо продуктивнее было бы смотреть на жизнь трезво, чем лелеять появление сильных чувств. Герман прекрасно знал, откуда в его жизни могут возникнуть неприятности, но совершенно не ведал, что могло бы стать причиной счастья — оказаться влюбленным, и потому старался жить рационально.
На протяжении первого месяца отношений с Лизой Герман совершал привычные для влюбленных ритуалы, которые строго чтил, имея значительный опыт. Подарки, общий досуг, совместное проживание и, наконец, апогеем отношений стала сказочная поездка на несколько дней в Италию, где он признался в любви, которой не испытывал ни дня с момента их встречи.
Всего несколько ласковых прилагательных, изысканный ужин, свечи, коварное молодое вино и морской бриз сделали Лизу по-настоящему счастливой, и, ослепленная «сильным чувством», она отдала себя Герману всецело; он испил её до дна слишком быстро.
Страсть его насытилась прежде, чем пришла любовь. В следующий месяц Лиза занимала уже столько пространства и отнимала так много времени, что стала тяготить его свободный нрав. Чувственная, темпераментная и вместе с тем ранимая, влюбленная девушка теперь «не умещалась» в прошлом образе неприступной красавицы, и Герман начал уставать от их связи. Со временем единственным смыслом и ценностью обладания Лизой стала её невероятная физическая привлекательность — то последнее, что удерживало Германа от разрыва отношений.
Столь прагматичным циником Зимин был не всегда. Всего с десяток лет назад он слыл в кругу друзей настоящим «максималистом» в самых крайних проявлениях. В двадцатилетнем возрасте Герман жарко убеждал товарищей на студенческих пирушках в том, что знает, как устроен мир, как глупы люди и как жестока жизнь, которую уж он-то точно перехитрит.
Утилитаризм Дубенского, начало работы в ранние студенческие годы и многочисленные встречи с очень разными людьми остудили его полные противоречий взгляды. Взросший в нём цинизм до такой степени укоренился в его мировоззрении, что, облачившись в «уютную» рясу циника, он смотрел на людей сквозь призму тех учений о душе, которые миру наследовал психоанализ, а вовсе не в свете заповедей или апостольских признаний, возникших на заре нашей эры. Каноны он отбросил как оковы, отчего на бетонных ступенях пирамиды Маслоу ему было гораздо комфортнее, чем на ветхих ступеньках церквушки в соседнем парке. Со временем Герман развил в себе снисходительность к людям, гораздо более глубокую, чем та, которой обладают иные христиане, наделенные даром прощения. Вполне понимая и принимая то, чем руководствуются в своих поступках мужчины и женщины, начальники и подчинённые, богатые и бедные, он не брался их судить, зная, что жизнь глубже, чем принятые взгляды на неё.
Герман старался никого не пускать в свою жизнь и не влезать в чужую без надобности. Он почти всегда был сдержан и на «публике» не говорил тех слов, которые могли позже обернуться против него непреодолимыми обязательствами или заложником которых он мог стать. Герман опасался выглядеть слабым в глазах друзей и коллег. Почти всё в своей жизни он старался планировать заранее в той мере, в какой позволяли обстоятельства.
Герман не любил беспорядка в делах, был пунктуален и требовал от подчинённых соответствия, как тому его научил Дубенский.
Безразлично смотря на происходившее рядом с ним в сфере «трудовых отношений», он не придавал значения несправедливости и человеческой подлости как в отношении самого себя, так и в отношении окружающих. Герман игнорировал попытки коллег переступить через него или загрызть друг друга. Нечестивость человеческих деяний он, в целом, относил к мерным столбам на пути достижения материальных благ, предполагая, что мораль сопутствует людям лишь на пути праведном и в нерабочее время. Единственное, чего Зимин не прощал никогда, так это предательства в самом глубоком смысле этого деяния. За свою карьеру и не без участия Дубенского он «загубил» нескольких человек, которые использовали его доверие в своих интересах. Герман был безжалостен: терпеливо дожидаясь отмщения и не брезгуя методами, он добился их увольнения. Одной такой жертвой стала беременная девушка, ставку которой он ухитрился вывести «за штат», закрыв ей малейшую возможность возвращения из декретного отпуска на прежнюю должность. Более того, он не преминул воспользоваться возможностью убедить Дубенского в нецелесообразности оказания ей материальной помощи, которая немедленно должна была пойти на оплату операции больной матери. Жестокостью поведения Германа был поражён даже Дубенский, когда узнал, что не выполненная вовремя операция стала причиной смерти матери сотрудницы. Впрочем, это совсем не волновало Германа, и вины он за собой не испытывал, даже глядя ей в глаза и подписывая заявление об уходе.
Лиза не знала прошлого Германа в таких деталях и любила его таким, каким он был сейчас, и вовсе не задумывалась о том, каким размышлениям предавался Герман относительно их связи.
— Любимая моя, — Герман слышал, как шумело его сердце, а тело наполнилось теплом плотских баталий и требовало покоя. — Лиза…
— Милый, я сплю… — в полусне сказала Лиза и укуталась в одеяло, поджав ноги.
— Спи, малыш, спи. — Герман поцеловал Лизу и, повернувшись на спину, закрыл глаза. — Спи…
Вторник начался с неприятной для Германа суматохи. Несколько раз звонили из отдела кадров и спрашивали, не пришла ли Полина к нему раньше, чем к ним. Спустя полчаса на голову Зимина обрушились юристы с приказом о реструктуризации, суть которого надо было им объяснить. Закончив с юристами, он принял звонок от работника канцелярии с требованием немедленно предоставить копию забытого всеми и неизвестно где находящегося договора. Это стало последней каплей, и Герман не сдержался, отправив канцелярию к… Горюнову.
— Вот с ним и выясняйте, где договор! — ругался Герман. — У вас есть инструкция по делопроизводству? Есть, да! Вот тогда почитайте, что там написано… Ага… Я не обязан держать у себя копии всех договоров… Что?! Тогда вы-то все нахрен здесь нужны? Да, я понял… Жалуйтесь кому угодно, мне плевать, — Герман резко бросил трубку и выругался.
Он встал с кресла и несколько раз прошелся по кабинету, нервно набирая номер Артура на мобильном телефоне и, не дозваниваясь, набирал вновь и вновь.
«Черт, ну где он?» — Герман швырнул телефон на стол.
Артур Розенберг уже два года занимал место руководителя юридического отдела. Он не любил распространяться среди коллег о том, кому обязан своим присутствием в банке, но всем было очевидно, что он ставленник одного из акционеров.
Ему было тридцать шесть лет — на год больше, чем Герману. Артур закончил юридический факультет МГУ с красным дипломом и был эрудированным человеком. Со временем он стал единственным руководителем в банке, к которому Герман обращался за советом.
Он всегда был спокоен, немного картавил и предпочитал безликим однотонным костюмам пиджаки в клетку, а галстуку — бабочку. Он был узнаваем в толпе благодаря своей броской внешности и всегда взъерошенной, кучерявой шевелюре, а его грушевидная, грузная фигура вовсе не отпугивала девушек, которых Артур покорял обаянием и умением находить нужные слова. Их приятельские отношения скоро переросли в дружбу, которой Герман искренне дорожил.
— Привет! — Артур прошел в кабинет, протянул руку Герману и показал телефон. — Твои шесть звонков. Что-то случилось? Исповедаться решил?
— Артур, ты бываешь серьезным?
— Бываю, только в синагоге, — засмеялся Артур.
— Просто не мог дозвониться, — Герман нервничал.
— Я у Арона Давидовича был, — Артур улыбнулся и ткнул пальцем в потолок. — Сам понимаешь, не мог ответить.
— Как там… у Арона Давидовича?
— Нормально, — Артур сел на стул возле стола, подмигнул Герману, ехидно улыбнулся и, словно пародируя президента банка, продолжил: — Со страховкой на яхту разобраться не могли. Немчура на верфи, понимаешь, все по-английски написала, не разобрать ни черта.
— Понятно, — Герман понимающе улыбнулся, вернулся на своё место, и как следователь, уставился на Артура. — Артур, у меня к тебе есть несколько вопросов. Поможешь?
— Конечно, спрашивай, гражданин начальник.
— Слушай, — Герман не обратил внимания на остроту Артура, — мне тут вчера Дубенский такого наплёл, что я вообще не понимаю, что происходит.
— И что он тебе наплёл?
— Про филиалы, про правление и мое назначение…
— А-а, ты об этом, — Артур сложил руки на столе и продолжил. — А что тебе не понятно?
— Все! — раздраженно ответил Герман.
— Ну, тогда по порядку, — Артур сосредоточился. — Дубенский внёс твою кандидатуру на должность руководителя сети филиалов банка. Нет, не так… Давай с самого начала. В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий…
— Артур!
— Ладно, молчу, — Артур немного посмеялся и продолжил. — В начале Дубенский представил стратегию развития. Скажем так: усилить и расширить направление корпоративного кредитования. А потом предложил один из механизмов — сеть филиалов и, как я уже сказал, внёс твою кандидатуру в качестве руководителя этой самой сети. Сам понимаешь, сети пока никакой нет, и поэтому тебя утвердят на первый московский филиал. Вчера вечером состоялось правление, и после доклада Дубенского и голосования тебя утвердили. Я готовил протокол, который, кстати, тоже утвержден, и сообщаю тебе, что твоя кандидатура принята единогласно, за исключением Завьялова. Вторым вопросом на повестке было обсуждение технического открытия первого филиала в Москве. Помещение подобрали, и я уже получил от собственника проект договора аренды. Параллельно экономисты рассматривают сметы на реконструкцию, и, кажется, там уже Дубенский своего подрядчика на ремонт подтащил. Тебе, насколько я знаю, будет поручено подготовить предложение по структуре, бюджету и ещё что-то... там, в общем, все задачи по открытию. Ничего сложного для тебя. И что же тут непонятного?
— А совет директоров?
— Герман, ну всё уже оговорено. Совет директоров подмахнет это предложение правления. Ты сомневаешься?
— Не знаю, мне кажется, Дубенский подставил меня.
— Подставил? — удивился Артур. — Почему ты так думаешь?
— Он даже не спросил меня, когда всё это затеял.
— А о чём он должен был спрашивать? Ты и так сидишь на кредитах. Правление поддержало его проект по стратегии, и уже потом, как следствие, по созданию сети филиалов. Может, он не был уверен в том, что его принципиально поддержат, поэтому и не стал с тобой обсуждать этот вопрос. Ты, как я понимаю, с ним много лет, и он тебе доверяет. В чём ты видишь подвох?
— Я в этой истории предмета бизнеса не вижу.
— А тебе какая разница: есть тут бизнес или нет? Дубенский же видит тут предмет бизнеса, и этого достаточно. Заметь, что при этом у тебя одни выгоды: повышение статуса и, думаю, по деньгам прибавка будет. Сидеть будешь на Садовом в отдельном особнячке со своей Лизой и с клиентами кофе пить с мороженым, — улыбнулся Артур. — В чём подстава? Радоваться надо, а ты паникуешь? Я вот тебе, например, завидую. Написал отчёт и раз в неделю на оперативку к Дубенскому. Всё…
— Я всё равно чувствую, что за всем этим что-то кроется.
— Знаешь, Герман, за всем всегда что-то кроется. Помнишь, как Дубенский обычно говорит…
— Если дела делаются, значит, это кому-нибудь нужно, — задумчиво сказал Герман. — Маяковский, блин, нашелся!
— Маяковский не Маяковский, а по сути, он прав, — Артур решил прибегнуть к другим аргументам, пытаясь убедить Германа в правоте Дубенского. — Слушай, Герман, ну мы ведь знаем, что это за банк и какие люди им владеют. В начале нулевых цели были совершенно другие: сберечь и по возможности приумножить. Теперь же часть акционеров передает свои права подросшим детям, которые в Европе наслушались лекций по капитализму, а те, в свою очередь, стремятся заработать, и Дубенский с его проницательностью, как никто другой, чувствует эти настроения и предлагает новую стратегию. Почему нет?
— Возможно, — смягчился Герман. — Возможно, так оно и есть.
— Вы с ним в одной лодке, и вряд ли он даст её потопить. А то, что он тебе ни о чём не сказал — правильно сделал. Ты бы стал сомневаться, размышлять, выдумывать что-нибудь, как ты это обычно делаешь, или его отговаривать, — Артур улыбнулся, — а теперь тебе деваться некуда. Ты же не откажешься? Это ведь будет выглядеть глупо с твоей стороны и, скажем прямо, покажет твою нелояльность Дубенскому и банку. Думаю, ты так не поступишь. Поэтому Дубенский сам всё решил, и в этом смысле он настоящий «шахматист», и дела ведет гроссмейстерски. Я уверен, что в банке нет умника, способного его «обыграть», и то, что он к тебе расположен — это большой для тебя плюс.
— Да, наверное, ты прав. Хорошо, что я с тобой переговорил, — Герман немного успокоился, приняв убедительные доводы Артура. — Слушай, ты про такую Полину Гончарову что-нибудь слышал?
— Как? — переспросил Артур.
— Полина…
В это мгновение дверь в кабинет открылась и появилась Лиза, которая с недовольным видом быстро подошла к столу Германа и небрежно бросила резюме всеми разыскиваемого кандидата.
— К вам, Герман Сергеевич, соискатель, — и, не дожидаясь ответа, она развернулась и решительной походкой направилась на своё рабочее место, чуть не столкнувшись в дверях с Полиной.
Герман нахмурил брови и посмотрел на Артура, оторопевшего от бесцеремонности Лизы.
— Знаешь, Герман, я лучше пойду, а то у меня дел ещё полно. Позвони мне, сходим пообедаем как-нибудь. Рад был тебя видеть, — Артур поднялся и вышел из кабинета, поздоровавшись с Полиной.
Герман почувствовал, что его раздражение поведением Лизы уже слишком заметно. Обратившись к бумагам на столе, он натянуто улыбнулся. Полина «дежурно» улыбнулась в ответ и попросила разрешения пройти в кабинет.
— Здравствуйте… — Зимин встал и протянул ей руку, краем глаза подсмотрев в резюме её отчество, — Полина Николаевна.
— Можно просто Полина.
— Хорошо, Полина, присаживайтесь. Будете что-нибудь? — вежливо спросил Герман и, включив громкую связь, вальяжно откинулся на спинку кресла. — Лиза, принесите нам два кофе. Мне как обычно с молоком, а Полине Николаевне…
— Капучино с корицей, если можно.
— Да, капучино с корицей и побыстрее, пожалуйста, — сказав это, он сразу отключил телефон и удовлетворённо улыбнулся, представив выражение лица Лизы.
Герман принял умеренно небрежный вид, к которому обычно прибегал на собеседованиях, чтобы подчеркнуть своё спокойное отношение к соискателю и тем самым продемонстрировать уверенность в себе и в банке.
— Полина, расскажите о себе, — Герман отложил анкету в сторону.
— Меня зовут Полина Гончарова, я окончила…
Он слушал мелодичный голос Полины, но никак не мог ухватить знакомый образ. Он перебирал в памяти женщин с короткой мальчишеской стрижкой, пока не вспомнил героиню фильма «Ночной портье».
«Точно! „Ночной портье“!» — осенило его. Герман подвинул клавиатуру и, пока Полина рассказывала о себе, быстро набрал название фильма, мельком поглядывая на неё. Но нет, они были совсем не похожи.
— Мне продолжить? — Полина обратила внимание на то, что Герман отвлёкся.
— Продолжайте. Я просто посмотрел ваш предыдущий банк в интернете. Я вас очень внимательно слушаю, — сказав эти слова, Герман вновь обратился к компьютеру и открыл фотографию Шарлотты Рэмплинг, несколько раз поочерёдно посмотрев на Полину и на героиню фильма, словно сличая обеих. — Н-да, понятно. А почему вы уволились?
— Центробанк отозвал у нас лицензию и я, собственно, как и многие сейчас, осталась без работы, — Полина извинительно улыбнулась. — И вот, теперь я у вас.
— Понятно, а … — Герман прервался: в кабинет вошла Лиза с подносом.
Всё то время, пока Лиза расставляла кофе и остальные принадлежности, Герман внимательно смотрел на Полину, не удостоив Лизу и капли внимания.
«Уволилась почти два месяца назад. Немного загорела. Ездила на неделю, может, с каким-нибудь «папиком», который только и вырвался на пять дней. Сама без кольца, значит, мужа нет… Это хорошо, хотя в тридцать два года найти достойного, свободного мужика почти невозможно. Опоздала на последнюю электричку или… Макияж быстрый или даже небрежный. Похоже, уверена в получении должности настолько, что не утруждает себя бабскими формальностями. «Посмотрите, я ведь по протекции вице-президента банка». Зараза красивая, необычная, держится отлично…»
— Вкусный кофе, — пенка осталась на её верхней губе. — Мне продолжить?
— Да, конечно, — Герман обратил внимание, как Полина немного повернулась на стуле, и в разрезе юбки он заметил чулки. — Вот салфетка…
«Божественная улыбка, — подумал Герман, — неужели Сергей Петрович с ней…»
Вернувшись из своих мыслей, он вновь обратился к резюме, которое отложил на время в сторону. Нужно было соблюсти формальности собеседования, чтобы не вызвать неверного мнения у кандидата на первой встрече.
— Сергей Петрович что-нибудь говорил о вашей роли в нашем банке? — Герман намеренно задал этот вопрос Полине, желая узнать, что успел наобещать Дубенский.
— Да, он говорил, что скоро вы возглавите новое отделение и… — Полина смутилась, — и что вам требуются профессионалы, и что сейчас надо собирать новую команду.
— Хм, понятно, — Герман поставил чашку и внимательно посмотрел на Полину. — Кем вы видите себя в нашем банке?

