Этногенез русского человека

Отказ от выяснения родства как от «пережитка» — это классический ход умирающей национальности. То, что ещё вчера было священным правилом, сегодня объявляется архаизмом, суеверием, «бабушкиными сказками». Зачем выяснять родство до седьмого колена? Это же долго, скучно, и вообще — какая разница? Мы же не в средневековье живём. Мы люди просвещённые, у нас любовь, у нас чувства, у нас права личности.

Обратите внимание на структуру этого отказа. Он не отрицает культурное ограничение «с родственниками нельзя». Это ограничение всё ещё держится — на словах. Никто не говорит: «Женитесь на сёстрах, это полезно для здоровья». Все по-прежнему признают, что инцест — это плохо. Но проверять, не является ли избранник родственником, никто уже не хочет. Это считается «пережитком». А как же тогда узнать, не родственники ли вы? А никак. Авось пронесёт.

И здесь на сцену выходит романтическая любовь — идеология, которая наносит умирающей национальности последний, смертельный удар. Раньше брак был делом родов. Жениха и невесту выбирали старейшины, родители, сваты. Они сверяли генеалогии, выясняли родство, соблюдали правила. Теперь брак становится «делом сердца». Женщина получает право выбирать — не по родословной, не по совету старших, а «по любви».

Это звучит красиво. Но за этим красивым фасадом скрывается этническая катастрофа. Потому что «любовь» — это не генеалогический инструмент. Влюблённая женщина не спрашивает, кем приходится ей избранник в седьмом колене. Она вообще ни о чём не спрашивает. Она «любит». И это amor vincit omnia — «любовь побеждает всё» — на самом деле означает: любовь побеждает запрет инцеста, любовь побеждает экзогамию, любовь побеждает сам этнос.

Уже упоминавшийся Владимир Яковлевич Пропп в работе «Русские аграрные праздники» (1963) отметил этот переход: «С разложением патриархального уклада брак по сговору уступает место браку по любви» [114]. Это знаменует не просто смену брачных обычаев, но фундаментальный сдвиг в структуре родственных отношений: род перестаёт контролировать брачный выбор, и этот выбор становится делом индивидов.

У русских крестьян, по данным Марины Михайловны Громыко (1986), этот сдвиг происходил в XIX веке. Ещё в начале века браки по любви осуждались как «своевольные». К концу века они стали нормой. Громыко приводит показательный диалог: мать уговаривает дочь выйти за нелюбимого, но «правильного» жениха. Дочь отвечает: «Не пойду за него, не люб он мне. Пойду за Ваньку». Мать вздыхает, но уступает. Род проиграл. Любовь победила [131].

У мордвы, по данным Веры Николаевны Белицер (1973), тот же процесс зафиксирован в начале XX века. Девушки отказывались выходить за «правильных» женихов, выбранных родителями, и убегали с «любимыми». Община роптала, но ничего не могла поделать. Браки по любви перестали быть исключением и стали правилом [222].

Здесь, на стадии преднамеренного отклонения, формулируется та самая максима, которая станет девизом грядущего вырождения: «Любовь не спрашивает родства». Это звучит как гимн свободе. Но для этноса это звучит как отходная молитва. Потому что этнос — это и есть ответ на вопрос о родстве. Если любовь не спрашивает родства, этнос не нужен.

Этнографы, описывающие «эволюцию брачных норм», обычно представляют переход от брака по сговору к браку по любви как прогресс. Как освобождение личности от оков традиции. Как победу чувства над расчётом. Но они не замечают, что этот «прогресс» есть на самом деле регресс — регресс к матриархату. Женщина, выбирающая «по любви», руководствуется не разумом, не правилами, не генеалогией, а «зовом сердца». А «зов сердца» — это и есть те самые неосознаваемые, «естественные» критерии, которые работали в матриархате. Красивый, сильный, здоровый — вот кого выбирает «любовь». Это животный уровень. Это отказ от культуры. Это возврат к докультурному состоянию — под фанфары прогресса.

Вырождение национальности: накат матриархата

Четвёртая, последняя фаза упадка национальности — вырождение. Культурное ограничение «с родственниками нельзя» отменено. Язык, который был инструментом выяснения родства, отброшен за ненадобностью. Женщина выбирает партнёра уже не по «зову сердца» — это было на предыдущей стадии, когда романтическая любовь ещё сохраняла видимость духовности. Теперь и эта видимость отброшена. Женщина выбирает по критериям откровенно животным. Мужчина оценивается просто как «самец». Генеалогия не просто забыта — она высмеяна. Формула вырождения: «Любви не нужны слова».

На стадии преднамеренного отклонения женщина ещё говорила: «Я люблю его». Это была романтическая идеология, которая прикрывала отказ от генеалогической проверки. Любовь — это возвышенно, это красиво, это «небесное чувство», слова еще имеют значение. Но на стадии вырождения и этот покров спадает. Женщина больше не говорит о любви. Она говорит: «Он красивый». Или: «Он горячий». Или просто: «Я его хочу». Это уже не романтизм. Это биология.

Критерии выбора становятся откровенно сексуальными. Мужчина оценивается по внешним данным — рост, мускулатура, черты лица, — и по способности эти данные демонстрировать. Содержание не имеет значения. Язык, на котором он говорит, не имеет значения. Его родословная не имеет значения. Важно только одно: насколько он хорош как самец. Генеалогия отбрасывается окончательно — не как «пережиток», а как нечто, о чём даже смешно вспоминать. Какая родословная? Вы о чём вообще?

И здесь появляется особенность, которая роднит вырождение национальности с вырождением предыдущих форм. Точно так же, как на стадии упадка племени «свои» женщины предпочитали «чужих» мужчин — потому что ксенофобия отменена, а табу обладает эротической привлекательностью, — на стадии вырождения национальности женщина предпочитает иноязычника. Он говорит на другом языке. Он непонятен. Он загадочен. Его речь — не средство выяснения родства, а музыка, шум, экзотика. Он не спрашивает, кто твоя прабабка. Он вообще ни о чём не спрашивает. Он просто «горячий».

Француженка выбирает араба. Англичанка выбирает индуса. Русская выбирает кавказца. И дело не в том, что эти мужчины «лучше» как мужья и отцы. Дело в том, что они — иноязычники, а значит, с ними не нужно проходить унизительную процедуру выяснения родства. Они по определению вне системы. С ними можно просто «любить» — в том новом, вырожденном смысле, который это слово приобретает на стадии отмены культурного ограничения.

«Любви не нужны слова». Это — финальная формула вырождения национальности. Язык был сутью этой этнической формы. Язык был инструментом выяснения родства. Язык был барьером, отделявшим своих от чужих. И вот теперь язык объявляется ненужным. Любви не нужны слова. Любви нужны тела. Говорить не о чем. Проверять нечего. Родства нет — потому что родства не существует. Есть только самцы и самки, и их соединение, и дети, которые не знают, кто их отцы, и матери, которые не могут им этого сказать — потому что отцы говорили на другом языке и ушли, не оставив следа.

Это и есть накат матриархата. Не тот матриархат, который был в нулевой эпохе, — там женщина была самовоспроизводящимся центром, потому что не знала роли мужчины. И не тот матриархат, который был при вырождении народности, — там женщина господствовала через пищу, через очаг. Это новый, постъязыковой матриархат. Женщина выбирает самца, рожает от него детей, говорит с детьми на своём языке. Мужчина — иноязычник — уходит в закат. Его речь была музыкой, его тело было инструментом. Теперь он не нужен. Следующий самец будет говорить на другом языке. Дети от разных отцов будут говорить на языке матери. Язык перестал быть средством выяснения родства. Он стал просто средством общения — с теми, кто ещё хочет общаться.

Этнографы, описывающие «межэтнические браки» и «мультикультурные семьи», обычно видят в этом прогресс, глобализацию, стирание границ. Но это не стирание границ. Это отмена границ — вместе с той этнической формой, которую эти границы защищали. Национальность умирает не тогда, когда её завоёвывают. Она умирает тогда, когда её женщины перестают спрашивать у мужчин: «Ты кто по родословной?» — и начинают спрашивать: «Ты кто по гороскопу?» Первый вопрос — это вопрос национальности. Второй — это вопрос вырождения.

Есть масса свидетельства половых девиаций в вырождающейся национальности, и они хорошо документированы.

Например,Чехия сегодня — действительно классический пример национальности в фазе вырождения. Страна с богатейшей языковой историей, с культом родного языка (вспомним, что чешское национальное возрождение XIX века было именно языковым), сегодня известна в мире прежде всего, как один из крупнейших производителей порнографии. Чешская порноиндустрия — это не просто бизнес. Это симптом. Язык, который был инструментом выяснения родства, стал инструментом озвучивания порнографических сценариев. Чешские девушки, которые должны были бы выяснять родословную жениха до седьмого колена, снимаются в фильмах, где слова не нужны — нужны только тела. «Любви не нужны слова» — эта формула вырождения национальности нашла здесь своё буквальное, коммерческое воплощение [223].

Страны, известные как направления сексуального туризма, почти всегда находятся в фазе вырождения — причём вырождения именно национальности. Таиланд, Филиппины, Доминиканская Республика, Бразилия, некоторые страны Восточной Европы — все они объединены одной чертой. Женщины этих стран вступают в половые связи с иноязычниками не для создания семьи, не для продолжения рода, а для получения ресурсов или удовольствия. Языковой барьер здесь не преодолевается ритуалом — он просто игнорируется. Клиент говорит на своём языке, женщина — на своём. Они не выясняют родства. Им это не нужно. Сексуальный туризм есть предельное выражение формулы «любви не нужны слова»: здесь не нужны не только слова, но и имена, и биографии, и генеалогии. Только тела [224].

Порнография в этом контексте — не просто «индустрия развлечений». Это симптом вырождения национальности. В порнографии язык либо отсутствует вовсе, либо сведён к примитивным междометиям. Актёры могут не знать языка друг друга. Их диалоги — фикция, переведённая на десятки языков. Сама структура порнографического действа отрицает всё, на чём держится национальность: нет выяснения родства, нет брачного обряда, нет языковой верификации. Есть только тела — как на стадии докультурного матриархата, но теперь уже в посткультурной, коммерциализированной форме [225].

Особенно показательна здесь именно Чехия — страна, которая прошла через века германского давления, сохранила язык как главное сокровище нации, возродила его из почти мёртвого состояния, — и теперь экспортирует фильмы, в которых чешские слова либо отсутствуют, либо являются антуражем для действий, не требующих слов. Это не моральное суждение. Это диагноз. Национальность, теряющая язык как инструмент родства, превращает его в пустую оболочку — или в товар. Порнография — это просто крайний случай такого превращения.

Украина — тоже классический случай национальности, которая не смогла или не успела перерасти в нацию и теперь стремительно деградирует. Украинское национальное движение с самого своего зарождения в XIX веке было именно языковым. «Мова» была главным маркером, отличавшим украинца от русского, поляка, австрийца. Вся идеология украинства строилась вокруг языка: «своя хата», «своя правда», «своя мова». Это типичная языковая ксенофобия национальности: тот, кто не говорит на мове, — не украинец, а «москаль», «лях», «жид». Язык был инструментом выяснения родства: «мы — те, кто говорит на мове, и мы не родственники тем, кто говорит по-русски».

Но вот что происходит сегодня. Украинские женщины в массовом порядке выезжают за границу — в Европу, в Турцию, в арабские страны — и вступают в связи с иноязычниками. Не для создания семьи в этническом смысле, а для заработка, удовольствия или эмиграции. Это не браки по сговору, не выяснение родства до седьмого колена, не языковая верификация. Это сексуальный туризм навыворот: украинские женщины сами становятся экспортным товаром. Спрос на «украинских невест» в Турции, в Китае, в Западной Европе — это спрос на женщин, для которых родной язык перестал быть инструментом этнической идентификации и стал просто одним из рыночных преимуществ: «знаю языки, могу общаться» [226].

Сама Украина при этом известна как один из центров производства порнографии — не такого масштаба, как Чехия, но вполне сопоставимого. Достаточно вспомнить, что во время СВО украинские девушки массово регистрировались на порнографических платформах и зарабатывали на этом. Это не моральное суждение. Это симптом. «Любви не нужны слова» — вот формула, которая работает здесь в полную силу. Язык, который был святыней украинства, стал помехой. На порнографической платформе неважно, на каком языке ты говоришь. Важно только тело. И тело украинской женщины, которая должна была бы быть хранительницей языковой чистоты, становится товаром в мире, где языков много, а родства нет [227].

Украина в последние годы переживает бурный рост ЛГБТ-движения — от скромных гей-парадов до массовой культуры, в которой гомосексуальность становится едва ли не обязательным маркером «европейскости». Это классический симптом вырождения. Когда язык перестаёт быть инструментом выяснения родства, когда браки с иноязычниками становятся нормой, когда «любви не нужны слова», — тогда сексуальность теряет свою этническую функцию. Она больше не служит воспроизводству этноса. Она становится просто удовольствием. И в этом вакууме расцветают все формы сексуальности, не направленные на продолжение рода [228].

Самое горькое здесь то, что Украина, провозгласившая «мову» своим главным достоянием, на деле пришла к тому же, к чему приходит любая национальность в фазе вырождения. Язык из инструмента родства стал инструментом идеологии. Украинский язык сегодня — это не способ выяснить, кто твоя прабабка. Это способ отличить «своего» от «чужака» в политическом смысле. Но эта политическая ксенофобия — эрзац. Она не спасает от вырождения. Она лишь маскирует его. И пока украинские политики кричат о «мове», украинские женщины уезжают в Турцию и Европу, а украинская порнография завоёвывает мировые рынки. Национальность умирает — под аккомпанемент патриотических лозунгов.

В недатированной части летописи, следующей за рассказом о расселении славянских племён, содержится хорошо известный пассаж о нравах различных народов. Летописец противопоставляет христианский брак языческим обычаям и с явным осуждением описывает половые практики соседних племён. Вот точная цитата в переводе Дмитрия Сергеевича Лихачёва:

«А древляне живяху звериньским образом, живуще скотски: убиваху друг друга, ядяху вся нечисто, и брака у них не бываху, но умыкиваху девиц у воды. И радимичи, и вятичи, и север один обычай имеяху: живяху в лесе, якоже всякий зверь, ядуще всё нечисто, и срамословье в них пред отци и пред снохами, и браци не бываху в них, но игрища межю селы. И сходяхуся на игрища, на плясанье и на вся бесовьская песни, и ту умыкаху жены собе, с неюже кто съвещася; имяху же по две и по три жены» [218].

Что здесь важно для нашей теории.Летописец фиксирует ровно те признаки вырождения, которые гуманитарная теория предсказывает для национальности (язык) в фазе упадка. «Брака у них не бываху» — это отмена культурного условия, отказ от регламентированных правил половых отношений. «Умыкиваху девиц у воды» — это не брак по сговору с выяснением родства, а архаический захват, возврат к докультурным практикам. «Срамословье в них пред отци и пред снохами» — это и есть «любви не нужны слова»: язык перестал быть инструментом выяснения родства и стал инструментом непристойности. «Имяху же по две и по три жены» — это разрушение парного брака, основы патриархальной семьи.

Летописец осуждает эти нравы с христианских позиций, но его осуждение — это и есть акт осознания. Он наблюдает вырождение соседних племён и формулирует диагноз: «живяху звериньским образом». Это та самая точка, в которой национальность, ещё не ставшая нацией, видит, к чему ведёт отказ от правил, и делает выбор в пользу нового культурного условия.

11.3. Кризис и переход к нации

Осознание: «Мы заменили языковое выяснение неродства на выбор женщины и вернулись к естественному отбору»

Осознание — пятый элемент единого механизма этнического перехода. Национальность, дошедшая до края, увидевшая, как её женщины выбирают самцов по внешним данным и уезжают с иноязычниками, а мужчины снимаются в порнографии или уходят в гомосексуальные связи, — эта национальность вдруг понимает, что с ней произошло.

Национальность наблюдает своё отклонение как субъективное явление и задаёт вопрос: «Что мы сделали? Что привело нас к тому, что наш язык, который был инструментом выяснения родства, стал пустым звуком? Что привело нас к тому, что наши женщины выбирают не по родословной, а по внешности? Что привело нас к тому, что наши мужчины перестали быть мужьями и отцами в этническом смысле?»

Ответ, к которому приходит национальность, всегда имеет одну и ту же структуру. «Мы сделали своей непроизвольной этничностью язык. Мы решили, что "люди" — это те, кто говорит на нашем языке. Это было наше собственное установление, но мы забыли об этом и приняли его за естественный порядок вещей. И когда мы столкнулись с трудностями — а трудности были неизбежны, потому что язык не может вечно служить единственным основанием единства, особенно когда люди мигрируют, смешиваются, осваивают чужие языки, — мы пошли по самому лёгкому пути. Вместо того чтобы преодолеть языковую ксенофобию и расширить круг брачных партнёров, мы отказались от экзогамии и замкнулись в себе. А затем мы и вовсе отменили выяснение родства — объявили его "пережитком", "предрассудком", "ограничением свободы". Мы заменили языковое выяснение неродства на выбор женщины. И этот выбор, освобождённый от правил, оказался не свободой, а возвратом к докультурному, животному состоянию — к естественному отбору, где самка выбирает самца по внешним признакам. Мы почти выродились. Но мы ещё живы. И мы можем измениться».

Уже упоминавшийся Юлиан Владимирович Бромлей в «Очерках теории этноса» (1983) описал этот момент применительно к национальности: «Когда язык перестаёт быть главным этнодифференцирующим признаком, когда он уступает место иным — политическим, идеологическим, экономическим — основаниям идентичности, национальность вступает в полосу кризиса. Этот кризис может разрешиться либо распадом этнической общности, либо её переходом в новое качество» [201].

Бромлей, как и положено советскому этнографу, говорит о «новом качестве» расплывчато. Гуманитарная теория уточняет: это новое качество есть нация. Национальность, осознавшая, что язык больше не может быть основанием единства, ищет другое основание.

Это осознание — болезненный акт. Национальность должна признать: язык, который был её гордостью, её святыней, её главным отличием от других, — этот язык больше не справляется. Он не может обеспечить соблюдение запрета инцеста в масштабах больших обществ. Он не может помешать женщинам выбирать иноязычников. Он не может вернуть мужчинам статус отцов. Нужно что-то большее.

Этнологи, описывающие «переход от национальности к нации», обычно представляют его как торжество прогресса. Национальность — это архаика, нация — это современность. Но это не торжество. Это трагедия. Национальность отказывается от языка как основания единства не потому, что она «доросла» до нации, а потому, что она загнала себя в тупик. Она