Этногенез русского человека

Теперь мы должны перейти от политического измерения миссии к этническому — то есть к тому, как миссия работает на уровне ячейки этноса, на уровне мужа и жены. Потому что, как мы уже не раз говорили, основной этнический вопрос — это не вопрос о судьбах государства. Это вопрос о том, почему вот эти двое живут вместе, не будучи родственниками.

Нация отвечает на этот вопрос так: «Мы вместе, потому что мы оба — граждане». Гражданство здесь — не просто юридический статус, не запись в паспорте и не право голосовать на выборах. Гражданство — это причастность к миссии. Гражданин — это тот, кто разделяет миссию нации. Гражданка — та, кто её разделяет. Их брак — это не просто союз мужчины и женщины, а союз двух соратников, вместе служащих общей цели.

Это принципиально новый тип легитимации брака. В племени брак легитимировался через территорию и обмен между родами. В народности — через общность промысла. В национальности — через языковое выяснение родства. В нации — через гражданство. Ты можешь говорить на другом языке, ты можешь заниматься другим промыслом, ты можешь быть родом с другой территории — но если ты гражданин, если ты разделяешь миссию, ты можешь вступить в брак с гражданином или гражданкой этой нации.

Присяга — это ритуал, посредством которого чужак становится гражданином, а значит, и потенциальным брачным партнёром. До присяги он — иностранец, чужак, нелюдь в терминах миссиональной ксенофобии. После присяги он — свой, он разделяет миссию, он может свататься.

Вспомним уже упоминавшуюся американскую церемонию натурализации: кандидат клянётся на верность Конституции, отказывается от прежнего гражданства, и с этого момента он — полноправный член нации, со всеми вытекающими правами, включая право вступать в брак с гражданами США. То же самое — присяга в армии. Солдат, присягнувший нации, становится частью миссионального сообщества, и его брак с гражданкой этой нации не требует дополнительных проверок. Он уже проверен — присягой [232].

В нации брак перестаёт быть делом родов, как в племени, или делом языковой общины, как в национальности. Он становится делом государства. Государство регистрирует брак, государство выдаёт свидетельство, государство фиксирует детей как граждан. И это не бюрократический формализм. Это миссиональный акт. Государство — это институт миссии. Регистрируя брак, оно удостоверяет: эти двое — граждане, они разделяют миссию, их союз служит продолжению нации. Их дети будут гражданами — то есть носителями миссии.

Советский правовед Сергей Сергеевич Алексеев в «Общей теории права» (1981) определял гражданство как «устойчивую правовую связь человека с государством», но за этой сухой формулой скрывается этническая реальность: гражданство есть допуск в брачный круг нации [125]. Ты можешь быть гением, красавцем, миллионером — но если ты не гражданин, твой брак с гражданкой будет восприниматься как мезальянс, как нечто подозрительное, как потенциальная угроза миссии.

Этнологи, описывающие «институт гражданства», обычно рассматривают его как политико-правовое явление. Они говорят о правах и обязанностях, о конституциях и паспортах. Но они упускают главное. Гражданство — это этническая категория. Это ответ на вопрос «почему мы вместе, если мы не родственники?». Мы вместе, потому что мы граждане. Мы разделяем миссию. И этого достаточно, чтобы мы могли жениться и рожать детей, которые продолжат миссию после нас. Паспорт — это не просто документ. Это генеалогическая книга нации. В национальности родство выясняли по приходским книгам. В нации — по паспортам. Функция та же. Форма другая.

Ответ на основной этнический вопрос

Нация отвечает на основной этнический вопрос так: «Мы вместе, потому что у нас есть миссия, которая больше, чем мы сами». Это не поэтическая метафора и не политический лозунг. Это точное описание того, что происходит на уровне ячейки нации — на уровне мужа и жены.

Сегодня русские всё ещё плотно ассоциируют себя с европейскими народами, но многое в их быте продолжает казаться странным. Например, брачный контракт. Русскому человеку он кажется чем-то противоестественным, холодным, разрушающим саму идею брака. А между тем брачный контракт — это и есть миссия семьи, записанная чёрным по белому.

В брачном контракте фиксируется не только раздел имущества при разводе. В нём прописывается цель образования семьи. Ради чего мы вместе? Ради покупки дома? Ради карьерного роста обоих супругов? Ради рождения и образования детей? Ради совместных инвестиций? Ради путешествий? Ради поддержания определённого социального статуса? Всё это — пункты миссии. Семья в нации — это не просто «ячейка общества», как говорили советские обществоведы. Это бизнес-проект.

Взгляните на типичную семью западной нации. Муж и жена имеют общую цель — например, выплатить ипотеку за дом в хорошем районе, дать детям престижное образование, выйти на определённый уровень дохода к пенсии, обеспечить себе медицинскую страховку, позволяющую достойно встретить старость. У них есть общий язык — не просто английский или французский, а язык этой самой миссии, на котором они обсуждают бюджет, планы, стратегию. У них есть общее хозяйство — дом, машина, счета в банке, инвестиционный портфель. У них есть общая территория — дом, купленный в ипотеку, или квартира в хорошем районе. И если с одним из этих элементов что-то не так — с семьёй что-то не так.

Если у супругов нет общей миссии, ради которой они вместе, — какая же это семья? Это сожительство, которое держится на привычке или на детях, но не на цели. Если у них нет общего хозяйства, если у каждого свои счета и свои финансовые цели, — какая же это семья? Это два одиночества, снимающих общую квартиру. Если у них нет общего языка — не в лингвистическом смысле, а в смысле общего дискурса о будущем, — они не могут договориться о целях, а значит, их проект обречён.

Именно поэтому в нации так много разводов. Потому что бизнес-проект может прогореть. Миссия может оказаться невыполнимой. Цели могут разойтись. И тогда супруги садятся и пересматривают брачный контракт — уже в части раздела имущества. Это не цинизм. Это логика нации. Если брак — это проект, то развод — это ликвидация проекта. Печальная, но необходимая процедура.

Русский человек, глядя на всё это, крутит пальцем у виска. Какой брачный контракт? Какая ипотека как цель жизни? Семья — это когда живут одной жизнью, а не когда сверяют показатели эффективности. Но русский человек — это уже следующая форма этногенеза. А нация живёт именно так: миссия, проект, контракт. И с этим ничего не поделаешь — пока нация не осознает, что миссия тоже может остыть, и не перейдёт к следующей форме.

У русских, уже прошедших форму нации и живущих как русский человек, естественно сохраняется память о семейном миссианстве. Классическая формула «построить дом, посадить дерево, родить сына» — это вполне себе миссианская идея, просто упакованная в форму крестьянской мудрости. Дом — это территория. Дерево — это хозяйство, связь с землёй и промыслом. Сын — это продолжение рода, но не просто биологическое, а осмысленное: не «нарожать детей», а «родить сына», наследника, продолжателя дела. Это не бизнес-проект в западном смысле, не брачный контракт с прописанными целями, но это миссия. Просто она выражена не в юридических терминах, а в образах, понятных каждому.

Русский человек, смеющийся над брачным контрактом, на самом деле не отвергает миссию как таковую. Он отвергает её формализацию. Ему не нужен нотариус, чтобы понять, зачем он живёт с женой. Он знает: дом, дерево, сын. Это его миссия. Просто она уже перестала быть внешней целью и стала частью самой жизни.

Уже в недатированной части летописи, под 898 годом, упоминаются «словене, русь, чудь, кривичи, меря, весь» как отдельные участники событий — каждый со своим именем и своей идентичностью. Русь здесь — не общее название, а имя одного из племён или союза племён, действующего наряду с другими. Позднее, под 907 и 912 годами, в договорах Олега с греками фигурируют «русы» — устойчивое обозначение политического и военного объединения, обладающего своей миссией: поход на Царьград, заключение выгодного мира. Это уже нация в полном смысле — это сообщество, объединённое общей целью [233].

Константин Багрянородный. «Об управлении империей» (середина X века). Император, описывая северные народы, различает «росов» и «славян». Росы — это те, кто собирает дань и управляет. Славяне — те, кто платит дань и подчиняется. Это различие не языковое (Константин прямо говорит, что славяне и росы понимают друг друга), а миссиональное. Росы — это носители миссии («полюдье», управление, военные походы), славяне — те, кто включён в эту миссию на подчинённых ролях. Перед нами классическая нация — правда, ещё не устоявшаяся, но уже осознающая себя как особое целое [234].

Термины «Великая Русь», «Малая Русь», «Белая Русь». Эти термины появляются в источниках с XIV века, но фиксируют реальность, сложившуюся значительно раньше. «Великая Русь» — это северо-восточные княжества, ядро будущего Московского государства. «Малая Русь» — юго-западные земли, Галицко-Волынское княжество. «Белая Русь» — западные земли, будущая Белоруссия. Важно: это не просто географические обозначения. Каждая из этих «Русей» имела свою политическую организацию, свою династию, свою миссию — и осознавала себя как отдельную общность. Великий князь Владимирский, король Галицкий, великий князь Литовский — каждый из них претендовал на наследие Руси, но каждый по-своему. Перед нами — несколько наций, выросших из общего корня, но разошедшихся в разные стороны [235].

Лаврентьевская летопись (1377 год). В этом своде, созданном незадолго до Куликовской битвы, уже используется термин «Русская земля» как обозначение не просто территории, а политического и культурного целого. Князья спорят за «Русскую землю», защищают «Русскую землю», идут на «Русскую землю» войной. Это не племя и не народность. Это нация, обладающая территорией, языком, династией и — главное — миссией: «собирание русских земель» [236].

Одним из самых весомых аргументов в пользу того, что Русь уже в XI веке была именно нацией, а не племенем, народностью или национальностью, является Русская Правда — первый известный свод законов восточных славян.

Национальности тоже имеют правовые документы — вспомним «Салическую правду» у франков, «Lex Saxonum» у саксов, многочисленные «правды» германских племён. Но все они представляют собой именно перечни — списки преступлений и наказаний, тарифы за увечья, правила наследования. Это не конституирующие документы. Они не отвечают на вопрос «ради чего мы вместе?». Они просто регулируют существующий порядок, не обосновывая его.

Русская Правда — иное. Она не просто перечисляет наказания за убийство, кражу или порчу имущества. Она устанавливает сам принцип, на котором держится общество. «Аще убьет муж мужа, то мстити брату брата, или сынови отца, либо отцу сына, или братучаду, либо сестрину сынови. Аще ли не будет кто мстя, то положити за голову 80 гривен, аще ли княж муж, или тиун княж; аще ли русин, или гридь, любо купец, любо ябетник, любо мечник; аще изгой будет, любо словенин, то 40 гривен положити за нь» [237].

Обратите внимание на структуру. Закон начинает не с перечня преступлений, а с установления общности. «Муж» — это не просто «человек», это член общности, за которого мстят родственники. Но если родственников нет — общность сама берёт на себя эту функцию через штраф. Это не просто уголовный кодекс. Это декларация того, что все перечисленные — русин, гридь, купец, ябетник, мечник, изгой, словенин — суть члены одного целого. Их жизнь имеет цену, установленную не произволом, а законом. И закон этот — общий для всех.

Русская Правда не формулирует миссию в современном идеологическом смысле. Но она подразумевает её. Миссия Русской Правды — установление порядка на Русской земле, прекращение усобиц, защита «мужей» от произвола. Это не просто «законы». Это конституирующий документ, который говорит: «Мы — русь, и мы живём по праву, а не по обычаю. Наше единство скреплено не кровью и не языком, а законом, который мы сами для себя установили».

Национальность не создаёт таких документов. Племя и подавно. Племя живёт по обычаю, народность — по традиции, национальность — по религиозным предписаниям, зафиксированным в священных текстах. И только нация создаёт светский правовой свод, который не просто регулирует, но и конституирует — то есть создаёт саму общность как субъект права.

Этнологи, изучающие «правовые системы архаических обществ», обычно ставят Русскую Правду в один ряд с Салической правдой и прочими «варварскими правдами». Но они упускают качественное различие. Салическая правда — это запись обычаев. Русская Правда — это акт законотворчества. В Салической правде нет идеи общего блага, нет миссии. В Русской Правде она есть — пусть и не прописанная прямым текстом, но явно подразумеваемая. Потому что создать такой документ могла только общность, уже осознавшая себя как нацию — как целое, имеющее право устанавливать законы для самого себя.

В советской и постсоветской марксистской традиции Салическая правда трактуется как памятник эпохи разложения первобытнообщинного строя и зарождения классового общества. Арон Яковлевич Гуревич, один из крупнейших советских медиевистов, в работе «Проблемы генезиса феодализма в Западной Европе» (1970) характеризовал Салическую правду как «запись обычного права, отражающую переходное состояние от родоплеменного строя к раннефеодальному» [238]. В этом смысле франки времён Салической правды — это именно народность или переходная форма от племени к народности.

Салическая правда — это действительно запись обычаев, а не акт законотворчества. Она фиксирует тарифы за увечья, правила наследования, процедуры суда — но не устанавливает общность как субъект права. Это типичный документ народности: правила есть, но они воспринимаются как данность, а не как сознательно установленный порядок.

Русская Правда при внешнем сходстве — иной документ. Она не просто перечисляет наказания. Она устанавливает единство «русской земли» как правового пространства. В ней есть идея общего закона, стоящего над племенными обычаями. Это — признак нации.

Марксистские историки, верно определив стадию Салической правды как переходную, не заметили, что Русская Правда при всём внешнем сходстве находится на другой стадии. Они автоматически причислили её к тому же типу — «раннефеодальное право», «запись обычного права». А между тем различие между ними — это различие между народностью и нацией. Салическая правда — это кодификация традиции. Русская Правда — это акт учредительного законотворчества. Первая говорит: «Так было всегда». Вторая говорит: «Так будет отныне». Это два разных типа правосознания, две разные этнические формы.

Lex Saxonum — «Саксонская правда» — была записана около 802–803 годов по приказу Карла Великого, уже после насильственного покорения и христианизации саксов. И в этом факте — ключ к её этнической характеристике.

Lex Saxonum представляет собой классический образец того, что гуманитарная теория относит к документам народности. Это запись обычного права, но запись, сделанная не самой общностью для себя, а внешней силой — Франкской империей — для покорённого народа. Карл Великий, насаждая христианство огнём и мечом, одновременно приказал кодифицировать саксонские обычаи. Цель была не в том, чтобы дать саксам закон, а в том, чтобы зафиксировать правила, по которым их будут судить имперские власти [239].

Содержание Lex Saxonum подтверждает этот диагноз. Это именно перечень — штрафы за убийство, за кражу, за оскорбление. Никакой преамбулы о целях и смысле общности. Никакого «ради чего мы вместе». Просто тарифы. Причём тарифы эти различаются в зависимости от сословной принадлежности потерпевшего — благородный стоит в шесть раз больше, чем свободный, и в двенадцать раз больше, чем лит. Это не единство общности перед законом, а фиксация иерархии.

Русская Правда тоже знает различие в цене жизни: «княж муж» оценивается в 80 гривен, а «словенин» — в 40. Но Русская Правда — это закон, установленный самой общностью для себя. Она не навязана внешним завоевателем. Она — продукт внутреннего осознания необходимости порядка. И главное — в ней есть идея общего правового пространства. «Русская земля» — это не просто территория, а субъект права. Lex Saxonum такого субъекта не знает. Он знает саксов как объект управления.

Lex Saxonum — это документ народности, находящейся под внешним господством и лишённой собственной миссии. Саксы времён Карла Великого — это не нация, а покорённая народность, чьи обычаи записаны чужаками для удобства управления. Русская Правда — документ нации, создавшей закон для самой себя. Различие — качественное.

А что же собственно Франкская империя?

Карл Великий, коронованный папой Львом III в 800 году как «император римлян», не просто расширял территорию. Кажется, что он выполнял миссию: возродить Западную Римскую империю как христианское государство, объединяющее все народы Европы под властью одного императора и одного Бога [240].

Кажется, что во Франкской империи мы видим все элементы культурного условия нации. Есть общая миссия — renovatio imperii. Есть институт гражданства в форме подданства императору и причастности к христианской церкви. Есть ритуал преодоления ксенофобии — крещение. Саксы, авары, славяне, обращённые в христианство, переставали быть «варварами», «нелюдьми» и становились подданными императора, членами христианской общности. Есть правовая система — капитулярии, которые не просто фиксировали обычаи (как Салическая правда), а устанавливали новые нормы, исходя из целей империи [241].

С точки зрения гуманитарной теории Франкская империя Карла Великого — это не нация, а типичный случай деградирующей народности, которая уже не способна жить своим промыслом и поэтому захватывает чужие земли, порабощает соседей и паразитирует на них.

Народность в норме живёт одним промыслом и обеспечивает себя сама. Рыбаки ловят рыбу, скотоводы пасут скот. Но когда народность вступает в фазу упадка — особенно на стадии привычного или преднамеренного отклонения, — она перестаёт жить своим трудом и начинает жить чужим. Это классическая картина: мужчины больше не хотят или не могут заниматься промыслом, но потребность в ресурсах остаётся. Тогда они идут войной на соседей и облагают их данью.

Франки времён Карла Великого — именно такой случай. Салическая правда показывает нам общество, где промысел уже не является основанием идентичности. Земледелие и скотоводство ещё есть, но они не священно, не являются тем, что делает франка франком. Франкская идентичность держится не на промысле, а на войне. Война — это не средство защиты, а способ выживания. Ежегодные походы Карла против саксов, аваров, славян, лангобардов — это не оборонительные войны. Это грабительские экспедиции, целью которых был захват добычи и обложение данью [242].

Например, татаро-монголы Чингисхана — такой же классический пример деградирующей народности. Кочевое скотоводство перестало обеспечивать растущие потребности, и орда пошла на завоевание соседей, обложив данью Русь, Китай, Среднюю Азию. Сами монголы не производили ничего — они изымали произведённое другими.

Македонцы Александра Великого — та же картина. Горные скотоводы, которые не могли прокормиться на своей скудной земле, пошли завоевывать богатый Восток. Их «миссия» — эллинизация Азии — была идеологическим прикрытием всё той же паразитической экспансии.

Франки Карла Великого — ровно то же самое. Их «миссия» — христианизация Европы — была идеологическим прикрытием грабежа. Саксы, не желавшие креститься, облагались данью, а их земли раздавались франкским дружинникам. Это не миссия нации. Это паразитизм деградирующей народности [243].

Деградирующая народность, живущая войной и данью, неизбежно нарушает собственные правила половых отношений. Мужчины-воины берут жён из покорённых народов — не по правилам обмена между общинами одного промысла, а просто как добычу. Дети от таких браков не являются полноценными членами народности — они полукровки, «ублюдки» в средневековом смысле. Франкская знать, постоянно бравшая жён из покорённых саксов, лангобардов и славян, размывала собственную этническую идентичность. Именно поэтому Франкская империя так быстро распалась после смерти Карла: она не была скреплена ни общим промыслом, ни общим языком, ни общей миссией в смысле нации. Она была скреплена только мечом — и когда меч ослаб, всё рухнуло [244].

Франкская империя — это деградирующая народность на стадии привычного или преднамеренного отклонения, перешедшая к паразитическому существованию за счёт покорённых соседей. Её «имперская миссия» — идеологическая фикция, прикрывающая грабёж. Её распад — закономерный финал деградации.

Тот, кто решил, что империя Карла Великого – нация, мог ошибится в том, что принял идеологическое самоописание за этническую реальность. Франкская империя сама говорила о себе как о «восстановленной Римской империи», как о христианской миссии, как о цивилизаторском проекте. Типичный этнолог может попасться на эту удочку: принять риторику за суть, пропаганду за диагноз.

Гуманитарная теория не попадается. Она не слушает, что этнос говорит о себе. Она смотрит на то, как он удовлетворяет свои естественные потребности и соблюдает правила половых отношений. И как только мы задаём этот вопрос — всё становится на свои места. Франки не живут своим трудом. Они живут данью. Они не соблюдают промысловую эндогамию — берут жён из покорённых народов. Их «миссия» — не ответ на основной этнический вопрос, а фикция, прикрывающая паразитизм. Перед нами не нация, а деградирующая народность.

Исход Франкской империи здесь — решающий аргумент в пользу гуманитарной теории. Исход в точности соответствует тому, что предсказывает теория для вырождающейся народности. Империя развалилась не под ударами внешних врагов. Она развалилась изнутри — на три части по Верденскому разделу 843 года. Три эти части стали развиваться в сторону национальностей: будущие Франция, Германия и Италия. То есть вырождение народностей привело к появлению национальностей на основе языкового единства.

Франция была провозглашена как нация только 17 июня 1789 года. В этот день Генеральные штаты, созванные Людовиком XVI, самоучредились как Национальное собрание — Assemblée nationale. Депутаты третьего сословия объявили себя представителями не сословий, не провинций, не языковых групп, а нации. Вскоре после этого, 26 августа 1789 года, появилась Декларация прав человека и гражданина — документ, в котором миссия нации была сформулирована явно: «свобода, равенство, братство».

Королевство Франция накануне 1789 года вовсе не было единой нацией. Это был конгломерат национальностей, скреплённый властью монарха. Бретонцы, провансальцы, гасконцы, эльзасцы, фламандцы, баски, корсиканцы — все они говорили на разных языках, жили по разным обычаям и не считали себя «французами» в этническом смысле. Французский язык был языком двора и администрации, но не языком народа. Народ говорил на своих местных языках и диалектах, которые часто были взаимно непонятны.

Эти национальности были, по сути, порабощены. Они платили налоги короне, поставляли рекрутов в армию, подчинялись королевским чиновникам — но не имели политического голоса. Их языки не имели официального статуса. Их обычаи не признавались законом. Они были «внутренними колониями» французской короны [245].

Французская революция провозгласила: отныне нет бретонцев, провансальцев, гасконцев. Отныне есть французы — граждане единой нации, объединённой не языком, не промыслом, не территорией, а миссией. Миссия эта была сформулирована прямо: «свобода, равенство, братство». Это не просто красивые слова. Это экзистенциальная миссия: цель, которая больше, чем каждый отдельный человек, и которая придаёт смысл существованию общности.

Порабощённые национальности получили то, чего у них никогда не было: гражданство. Бретонец, говоривший только на бретонском, стал не просто подданным короля, а гражданином Французской республики. Его язык всё ещё не был официальным, но его права были гарантированы Декларацией. Он больше не был «бретонцем» в смысле этнической принадлежности — он стал «французом» в смысле миссиональной принадлежности [246].

В терминах гуманитарной теории здесь произошёл классический переход от национальности к нации. Национальности — бретонцы, провансальцы, гасконцы — каждая со своим языком, каждая со своей ксенофобией («они не говорят по-нашему — нелюди») — оказались перед лицом общего врага: королевского абсолютизма. И они объединились для совместного действия — свержения монархии. Это совместное действие стало основанием миссии: «Что мы сделали? Мы вместе свергли тиранию — и поэтому только вместе можем жить дальше».