Повелитель костей

Глава II

«Вечность существует», — думал Моррус, когда ступени и стены тюремной темницы встретили его сыростью и холодом. Казалось, шестнадцать лет — ровно половина его жизни — прошли лишь за стенами этой темницы; здесь же не прошло и мгновения, все осталось неизменным. Казалось, даже факелы здесь не гаснут и горят вечным огнем.

Он знал, что за следующим поворотом его будет ждать стражник — молодой, наивный и глупый, но уже способный выразить ненависть во взгляде к очередному заключенному. Знал, что его встретят восемь камер, расположенных друг напротив друга. Помнил и о девятой камере — той, где отбывала свой пожизненный срок кромешная тьма: свет единственного факела темницы никогда не освещал ее стен.

На мгновение сердце Морруса тронуло холодом. Шестнадцать лет. Сотни боев, диверсий, спасений и убийств остались за стенами темницы. В этот миг он вновь молодой, наивный и глупый солдат имперской стражи, которому после караула в кошмарах будет сниться ужас камеры номер девять.

Стражник закрыл решетку.

«Ну, камера как камера, — подумал Моррус, — ничего ужасного, даже не сыро в углах». Это несказанно его обрадовало. Несмотря на то, что темница находилась под землей, пол не был холодным. На ощупь он нашел небольшой пучок соломы у стены — за последние пару лет это была лучшая кровать, на которой ему приходилось спать. Моррус пришел к выводу: некогда ужасная камера оказалась самым приятным и безопасным местом на земле.

Ближе к ночи сменился стражник. Вместе со сменой караула в решетку Морруса принесли тарелку с вареной капустой и небольшой кувшин воды. Еда была не из приятных, но вполне съедобной. Подкрепившись, Моррус размышлял о будущем. Он знал, что его вскоре будут судить, и гадал, каким будет приговор. Решил, что готов понести любое наказание — будь то ссылка в гниющий Гитбинг или морозный Стронгхолд.

В памяти всплыли бои недавних дней. Он знал в лицо каждого солдата: никто не дрогнул в бою, никто не думал отступить и бросить оружие. Морруса накрыла волна сожаления: он погубил лучший отряд на земле. Он решил: когда дадут слово в свою защиту, опишет каждого. Расскажет, как самый молодой воин Стерх убил трех Эхберов на Стигии до того, как варвары успели замахнуться топором; как братья Колис и Мэйд выкрикивали число убитых ими врагов в Виллиаме, убегая на стену — Моррус слышал цифру пятьдесят. Расскажет, как его воины доблестно сражались и как геройски пали. С этими мыслями он уснул.

Он проснулся при смене караула. Через полчаса за ним пришел стражник. Моррус встал, повернулся к стене, на него надели оковы и повели на трибунал.

В главном зале собралось много людей — все чиновники. Моррус искал глазами знакомые лица, но не мог никого найти. Единственные, кого он знал, — командующий Гринад и бывший глава восточного района Мисегур. Вскоре после начала последнего похода Морруса Мисегур стал наместником Рльеха, о чем Моррус узнал по возвращении и был неприятно удивлен.

Моррус испытывал неприязнь к Мисегуру, и это было взаимно. За год до похода Моррус с Олафом перебили банду Хэнка Лютого, которая занималась грабежом восточнее Рльеха. Моррус находил странным, что банда безошибочно грабила казенные повозки. Он считал, что в Рльехе есть доносчик и, возможно, даже организатор нападений. Главным подозреваемым был Мисегур.

Лицо Мисегура было омерзительно надменным и с трудом скрывало радость. Морруса это не удивляло: если он отправится в ссылку, у Мисегура не останется помех для его действий. Видимо, командующий Гринад сменил командующего Септима тоже в силу угодности.

Морруса привели в центр зала и привязали кандалы к крюку, вделанному в пол. Все ждали судью.

Моррус не раз бывал на судах и знал судью Вильяма. Тот был строг, но справедлив: даже самых отъявленных преступников отправлял в шахты, но никогда не приговаривал к смертной казни. Он говорил: «Война и так забрала у нас слишком много жизней, не будем уподобляться ей». Смертную казнь Моррус видел лишь однажды, еще ребенком: казнили человека, совершившего покушение на сына императора, — его сожгли на костре. В силу юности и наивности Моррусу было жаль того человека. Он помнил, как спросил отца:

— Можно ли как-то спасти человека от казни?

— Закон гласит: «Милости достоин лишь тот, кого помилует бог», — ответил отец. — Но такого люди никогда не видели.

Открылась дверь. В зал вошел человек в одеянии судьи — это был не судья Вильям. Он стремительно подошел к трибуне, все присутствующие встали. Судья произнес:

— Моррус Гейн, за потерю отряда вы приговариваетесь к смертной казни!

Молоток судьи ударил по сердцу Морруса. Он не мог поверить, что это происходит наяву. В голову ударила мысль: «Все подстроено!» Он посмотрел в сторону Мисегура — тот мерзко улыбался. Моррус понял: его приговор и арест были спланированы гнусным наместником.

Моррус хотел возразить, чуть не выпалил: «Вы не имеете права!» — но осекся. «Имеют», — подумал он. Никто и ничто не сможет защитить его. Мозг отказывался верить, казалось, он еще спит в тюремной камере и видит кошмар — и вот-вот проснется. Но стражник, отвязавший оковы от крюка и толкнувший Морруса на выход, заставил поверить: это не сон.

Ненависть — вот из чего состоял Моррус в тот момент. Он был так зол, что, казалось, сломает пальцы от того, как сильно сжаты кулаки. Как же ему хотелось уничтожить всех, кто имел отношение к этому гнусному плану! Мозг стал перебирать варианты: что делать дальше, как поступить? Но рассудок был залит яростью и ненавистью, он с трудом сохранял спокойствие. Моррус понимал: с оковами на руках он сможет убить двух-трех стражников, но что дальше? За стенами их десятки. Единственное, чего он хотел добиться, — держать себя в руках.

Но тут раздался возглас наместника:

— Казнь провести завтра на рассвете! — Мисегур с едва скрываемой радостью отдал распоряжение командующему Гринаду.

Морруса будто ударили по лицу. Больше сдерживать себя он не мог. Оттолкнув одного стражника в сторону, он ударил второго головой в нос. Оставшись без конвоя, рванул к Мисегуру. Моррус решил: вцепится в горло этой сволочи и не отпустит, пока из него не уйдет жизнь.

Взгляд Мисегура наполнился ужасом.

— Стража! — нервно крикнул он.

Моррус не видел стражников на пути и ловко взбегал по рядам, направляясь к наместнику. После стольких убийств могучих, ловких воинов на полях сражений этот гнусный наместник был для него легкой добычей. Мгновение отделяло Морруса от шеи Мисегура, как вдруг он ощутил удар в бок — один из стражников свалил его на пол. Моррус попытался быстро подняться, но ловкости сильно мешали оковы на руках. Он почувствовал удар дубиной в плечо, затем еще один, чуть ниже. Стражники сбегались к нему, не давая встать.

Моррус подумал: «Сейчас прилетит в голову». Так и случилось. Тупая, резкая боль ужалила затылок. Он закрыл руками лицо, искры брызнули в глаза, теплый ручеек крови медленно заструился по шее. Удары сыпались градом, и с каждой секундой их становилось все больше. В голову ударили еще три раза. Все поплыло, он понимал, что скоро потеряет сознание. Последнее, что он разборчиво услышал, были слова наместника:

— Оставьте его для казни!..

Крики, шум и стоны медленно вытащили Морруса из сна. Звон решетки окончательно оборвал его. Медленно открыв глаза, Моррус обнаружил себя на полу темницы. Все тело болело от побоев. Он был рад, что удалось спасти лицо: Моррус ненавидел синяки под глазами — для него это было унизительно и сильно мешало зрению. Он немного пошевелился, проверяя тело на переломы. Боль ударила в бок словно копье — он понял, что у него сломаны ребра с правой стороны. Ощупал голову: на затылке под копной волос чувствовалась запекшаяся кровь.

Моррус осторожно поднялся и сел на пол. Голова болела и кружилась. Осмотревшись, он увидел около своей решетки кувшин с водой и кусок черствого хлеба — принесли еще вечером, пока он был без сознания. Есть не хотелось, тошнило, но жажду он испытывал. Попытался встать, с трудом поднялся и подошел к кувшину. Сделал три глотка, затем огляделся вокруг.

Он сразу же нашел причину шума: в соседнюю камеру прибыло пополнение. Трое мужчин, сильно покалеченных. Один из них, очень худой, лежал без сознания; двое других сидели на полу. Один пожаловался другому на сломанную руку. Определить наверняка их возраст было невозможно — лица в крови, лишь по голосу можно было понять, что они не молоды. Моррус решил, что тот, кому сломали руку, был примерно двадцати пяти лет, самый младший. Тот, что молча сидел с подавленными и обреченными глазами, был явно старше и, возможно, годился в отцы первому. Про того, что без сознания, Моррус ничего не мог сказать.

Тот, который сидел, повернул голову в сторону лежащего и сказал:

— Глянь, как он. Дышит?

Младший на коленях подполз к телу, согнул голову и ответил:

— Живой.

Помедлил, затем взялся за свой левый локоть. Боль отразилась на его лице, он сделал резкий вздох сквозь зубы.

— Рука опухла, — сказал он на выдохе и перевел взгляд на стражника. — Может, они позовут врача?

Он посмотрел на того, что постарше. Тот сидел в середине клетки, смотрел перед собой — но словно сквозь тюремные решетки, в воображаемую даль. Спустя полминуты тишины, не переводя взгляд, тот сухо ответил:

— Да кому ты нужен со своей рукой? Нас завтра все равно повесят. И так доживешь.

Моррус наблюдал за ними, сделал глоток из кувшина и поставил его на землю. Медленно подошел к решетке, глядя на того, что помладше, сказал:

— Подойди.

Тот взглянул на Морруса, затем посмотрел на сидящего. Тот медленно повернул голову на Морруса.

— Смелее, я тебя не сожру, — продолжил Моррус.

Тот поднялся на ноги и подошел к Моррусу.

— Покажи руку, — сказал Моррус.

Тот закатал рукав рубахи. Рука была в неестественной позе, будто сустав в локте вывернулся, слегка опухла.

— Это вывих, не перелом, — сказал Моррус. Помедлил, осмотрел прутья решетки между ними и добавил: — Протяни руку ко мне через решетку.

Помедлив, бедолага повернулся к тому, что сидел. Тот смотрел на них взглядом, в котором боролись безразличие и любопытство. Казалось, его интерес вот-вот угаснет и он вернется сверлить взглядом стену, но он посмотрел на сокамерника и одобрительно кивнул.

Бедолага осторожно начал просовывать руку между прутьев.

— Не сюда, просунь на уровне плеча, — сказал Моррус.

Тот сделал, как велели. Моррус аккуратно взял руку и встал к нему спиной. Со стороны казалось, что тот душит Морруса, но это было не так. Моррус упер свое плечо во внутреннюю сторону локтя.

— Держись за решетку. Будет немного больно, — сказал он.

Он начал постепенно тянуть кисть на себя, упираясь плечом в локоть. Несчастный еле слышно захрипел от боли. Через некоторое время Моррус почувствовал, как сустав начинает вставать на место. Он приложил еще больше усилий и, когда услышал глубокий, короткий хруст в локте, за спиной раздался слабый выдох облегчения. Моррус отпустил руку и повернулся к несчастному. Тот уже не был так несчастен — улыбаясь, проверял работоспособность руки, видно было, что она уже не болит.

— Хеджи, — представился исцеленный. — А это мой дядя Клейт.

Он качнул головой в сторону мужика, сидевшего на полу. Тот все это время смотрел на Морруса и слегка кивнул.

— Мой брат Кельген, ему больше нас досталось, — сказал Хеджи.

— Я Моррус, — сказал Моррус.

Клейт округлил глаза и поднялся на ноги. Он сделал два шага к Моррусу и сказал:

— Моррус Гейн? Командующий?

— Он самый, — немного озадаченно ответил Моррус.

Взгляд Клейта наполнился тоской, местами переходя в отчаяние. Он начал рассказ:

— Мы ждали вашего возвращения. Жизнь в Рльехе стала хуже, чем при Эхберах. Вокруг так много банд, они грабят мирных людей, нет на них управы. Власти будто слепы, ничего не видят. Только повышают налоги, аргументируя тем, что деньги нужны для войны, для скорой победы. Люди голодают, у нас отбирают последнее. Я слышал, в некоторых районах бунтовали — то там, то тут вспыхивали восстания, но их подавляли жесточайшим образом. Год назад начали забирать людей на рудники. В каждой семье половину оставляли пахать на своей земле, а половину увозили. Кельген — мой сын, полгода был на рудниках. Мы с Хеджи хотели освободить его, но нас поймали, и теперь нас публично повесят, чтобы остальным было неповадно. В последнее время на рудники начали забирать детей — они менее работоспособны, но не так опасны. Мы ждали, что вы победите, придете и остановите все это, встанете на защиту. И вот вы вернулись — и вы в клетке...

— Война окончена, мы разбили Эхберов, — сказал Моррус.

Клейт взглянул на него с недоумением. Подошел вплотную, еще сильнее выпучив глаза, и дрожащим шепотом сказал:

— Но вчера объявили, что война продлится как минимум два года. Что нужно затянуть пояса, и потом мы станем свободными...

Моррус не мог поверить в то, что слышит. Он считал это невозможным, но в то же время не имел ни тени сомнений: человек перед ним говорит правду. Моррус вспомнил Хэнка Лютого и его банду. Видимо, это было только начало. И если сейчас у власти Мисегур, это многое объясняет.

Ненависть закипела в нем с новой силой.

— Стража! — крикнул Моррус.

Из-за угла показалась фигура караульного.

— Доложи начальнику караула, что я требую поговорить с командующим Гринадом! — приказал Моррус.

Караульный удалился. Спустя около получаса он вернулся вместе с начальником караула и пятью стражниками. Они открыли решетку Морруса. Тот сложил руки, чтобы на него надели наручники, но вместо этого его ударили рукоятью меча в голову. Моррус не был готов к этому и рухнул на пол, мгновенно потеряв сознание.

Глава III

Звон решётки оборвал сон. Перед Моррусом стоял капитан стражи и двое караульных.

— Заключённый, встать! Лицом к стене!

Моррус неторопливо поднялся, повернулся к стене. Разум постепенно начал понимать происходящее. Так крепко он давно не спал: сон вбил огромный клин между реальностью и сознанием. Поняв суть, Моррус отказывался верить. Разум бунтовал. В голове крутился вопрос: «Почему я проснулся именно в этом дне, именно в этой проклятой камере? Ведь есть огромное множество иных, чудесных вариантов начала дня».

Он понимал, что его ждёт. Понимал, что уже ничто не спасёт, казнь неизбежна. Конечно, есть место для надежды на чудо, но Моррус не верил в чудеса, хотя много раз его судьбу решал удачный случай.

Холодная сталь оков коснулась рук — словно Смерть взяла его за руку для последней прогулки.

«А сейчас ли она взяла меня?» — подумал он. Может, ещё на подходе к Виллиаму, в тот день, когда погибли все, когда погиб Олаф. В голову ударил образ товарища с пиками в груди. А что, если бы враг не промахнулся копьём по самому Моррусу? Может, Смерть взяла его за руку в Кронийском лесу? Если бы не шаман и его духи, Моррусу никогда бы не выйти оттуда. Может, она взяла его за руку, когда он сделал свой первый кинжал? Или когда перешагнул границу родной деревни? Как бы то ни было, Смерть давно шла рядом. Но сейчас Моррус чувствовал: с этой прогулки ему не сбежать.

Часовой сменился новым. Единообразие солдат делало их почти неразличимыми. Этот тоже злобно смотрел Моррусу в глаза, что заставило того слегка ухмыльнуться. «Ненависть и отвага» — девиз имперского дозора — ни на секунду не утратил своей силы.

Не хотелось умирать. Тем более так. Моррус видел сотни живых костров на полях сражений — эти агонии даже самый крепкий разум заставляли ужаснуться. Можно было бы убить стражников и умереть при попытке побега, но он не мог позволить себе такой низкой смерти. Побегом он признал бы свою вину, а виновным он не был. Единственное, что он решил для себя: как бы ни было больно — он не закричит.

Поднявшись из темницы во двор, Моррус увидел свой эшафот и толпу зрителей. Пройдя к эшафоту, он заметил виселицу с тремя трупами и табличкой «НАРУШИТЕЛЬ ЗАКОНА». Моррус узнал в них своих соседей по темнице.

Разум до последнего отказывался верить. Моррус считал, что не может отступить — даже путём смерти! Ненависть — единственное, что бушевало в нем. Ненависть к заговорщикам, ненависть к судьбе за её предательство. Он не мог поверить, что всё закончится так. Что всё закончится даже не на середине пути. Что он оставил стольких мерзких людей и тварей, заслуживающих смерти, ходить по этой земле, совершать убийства, подлость и обман, наслаждаясь этим.

Стражники вели его по настилу из бревен к столбу. Толпа стояла молча. Моррус хотел вглядеться каждому в глаза, хотел призвать их, пробудить от безмолвия, но в глубине души понимал, что это невозможно. Массы глупы. «Хлеба и зрелищ» — вот девиз толпы.

— Моррус, герой! — раздался крик из толпы.

Этот крик вспыхнул искрой в сердце Морруса. Он не ожидал этого от толпы и понял: перед ним не простой сброд.

— Да! Герой! — послышалось с другого конца.

— Герой! — раздалось снова.

Признание стало для него приятным откровением. Моррус всегда понимал: его дело правое. Всю жизнь он боролся со злом, с бесчинством. Видел в людях отцов и матерей, братьев и сестёр — хотел защитить каждого. Защита была его движущей силой. Он не мог допустить зла. Видел, каким оно бывает, как травится разум, как предают, как убивают невинных, как толкают людей на гибель. Смыслом жизни он видел борьбу со злом. И сейчас его война привела на этот помост. Моррус понимал: зло проникло во власть, корона отравлена, он стал опасен — и теперь понесёт наказание.

Толпа начала подхватывать возгласы. Были и те, кто не знал Морруса лично, но их оказалось меньшинство. По закону толпы, спустя короткое время, они тоже скандировали его имя.

Волнение нарастало. Моррус чувствовал это — и его и без того горящая ненависть разгорелась с немыслимой силой. «Только не сейчас! Только не так!» Он стоял молча и смотрел на толпу. Слова не требовались: всё было ясно. Все понимали несправедливость происходящего, все знали, что представляет собой этот человек. Все помнили Хэнка Лютого и его кровожадных убийц, Стигийскую высоту, Виллиамское сражение. Все эти бесчинства прервал Моррус. Человек, которого сейчас сожгут. Человек, чья смерть может означать только одно — начало темных времен.

Стражник толкнул Морруса к столбу. Толпа пришла в движение. Крики оглушили улицу.

Мисегур, наблюдавший за происходящим с балкона, от злости ещё сильнее сжал кулаки. Он ненавидел Морруса, считал его глупым идеалистическим бараном, который ради своего идиотского добра пойдет на что угодно. По распоряжению наместника Хэнка Лютого оставили в живых и помогли бежать. Моррус не сомневался, что наместник в доле от грабежей его банды — и тем самым стал для Мисегура костью в горле. Наместник приказал арестовать Морруса, осудить за гибель собственного отряда в бою за Виллиам и приговорить к смерти.

Трое мужчин из скандировавшей толпы двинулись к эшафоту. В тот же миг просвистели стрелы. Все трое упали. Один скончался мгновенно — стрела попала в голову. Двоим стрелы вошли в шею; они, корчась от боли и истекая кровью, пытались кричать, но слышны были лишь булькающие звуки.

Толпа отступила и на миг замерла. Воспользовавшись тишиной, наместник заявил:

— Ещё один крик — и смертей будет больше!

Толпу окутал страх. Моррус понял: это конец.

Палач с факелом подошёл к костру и поднес огонь к веткам у ног. Вспыхнуло пламя.

Вместе с огнём горела и злоба в душе Морруса. Он видел страх в глазах людей — и его переполняла ненависть. Он знал, что их ждёт, и что он бессилен этому помешать.

Пламя разгоралось, и ноги уже чувствовали тепло, быстро переходящее в жар. Моррус вспомнил пытки в плену у Эхберов. Он был тогда молодым солдатом. Он провисел на дыбе всю ночь, и под утро верёвка оборвалась. Повезло, что это случилось при смене караула — удалось бежать. Он не мог поверить в такую удачу. Его тревожили руки: он полагал, что их придётся отнять из-за того, что он провисел так долго и не мог ими пошевелить, но, добежав до леса, смог почувствовать их. Моррус подумал: раз уж вытерпел такое, то и тут сдюжит. Не гореть же ему весь день.

Загорелись сапоги. Огонь начал обжигать лицо, по ногам стрекотали языки пламени. Загорелась рубаха.

«Я не стану орать, — сказал себе Моррус. — Пусть моя смерть пугает этих тварей ещё не один год. Мой дух не сломить».

Пламя объяло всё тело. Сапоги сгорели, загорелись ноги. Боль была невыносима. Дыхание участилось, в ноздри влетал запах дыма и жареной плоти. В агонии Моррус переставал различать реальность — и даже мысли в собственной голове. Он видел ужас в глазах людей: все понимали, что он в сознании, но не понимали, почему он молчит.

Моррус понимал: осталось недолго. Ноги жгло нестерпимо. Ещё немного — и он потеряет сознание от болевого шока, и всё закончится.

В мгновение отчаяния вспышкой промелькнула надежда: ему не показалось, что на голову упала капля. Он подумал: никакого дождя не хватит, чтобы потушить бушующее пламя, дождь только растянет мучения. Но в ту же секунду хлынул ливень — и вместе с тем смыл сомнения.

Пламя отступало.

— Это божья милость! — послышался крик из толпы.

Моррус оглядел ноги. Они были в ужасных ожогах: кожа вздулась кровавыми волдырями. Но они не сгорели дотла — были восстановимы. Толпа вокруг шокирована: на лицах восторг, женщины плакали, мужчины ликовали. Сильный шум ливня не мог заглушить выкрики.

Он почувствовал касание бога. Он неспроста ощущал себя миссией. Моррус понял: он рано грешил на судьбу. Он неуязвим.

Он смотрел на Мисегура. Злость переполнила Морруса. Он представил, как отомстит, — и его ничто не сможет остановить.

Наместник смотрел на Морруса — и было видно, что он взбешен. Он резко подошёл к стражнику, ударил кулаком в плечо, затем что-то прокричал ему. Крик утонул в шуме ливня. Стражник озадаченно посмотрел на Морруса, потом снова на наместника. Мисегур закричал вновь.

Стражник поднял лук и произвёл выстрел — точно в голову Морруса.

Темнота заполнила его глаза.

Он умер.

Глава IV

Боль от стрелы показалась Моррусу мимолётной — она резко отступила, едва коснувшись пика. В кромешной темноте он ощутил своё тело смазанным изнутри маслом. Он чувствовал, что начинает выскальзывать из него, и сопротивляться этому не мог. Тело становилось всё более скользким, а сам он будто тяжелел: что-то тянуло его вниз, словно к ногам привязали камень.

Моррус выскользнул из тела.

К своему ужасу, он понял, что вместе с этим выскользнул из мира. Он видел свои руки и ноги, но они были бесплотны, как дыхание морозным днём. Падение начало ускоряться. Вокруг — кромешная тьма.

Он не заметил никаких изменений в ощущениях — он мог чувствовать. Ему было страшно так, как не было страшно никогда. Он не предполагал, что когда-либо будет способен испытать это чувство. Он уже давно считал себя бесстрашным и готовым на всё, знал, что не дрогнет перед любой опасностью. Но это бесстрашие осталось по ту сторону границы привычного ему мира. Сейчас он падал в бездну, и его бесплотное сердце готово было выпрыгнуть из бесплотной груди.