Конверт

— Ну дай хоть глоточек... — она тянула руку к пакету.

— Надя, — сказал он твёрже. — Сказал — потерпи. Довезём — там выпьешь. Всё будешь пить. Всё.

Она — убрала руку. Посмотрела — снизу вверх, мутными глазами. Не обиделась — смирилась. Смирение — привычное, отработанное. Смирение — от жизни, где — не тебе решать. Где — тебе дают. Дают — когда хотят. Не дают — когда не хотят. И ты — терпишь. Потому что — нечего. И некому жаловаться. И некуда.

Так они доехали до верхних этажей. Сергей выбрал этаж — где была выкручена лампочка. Тёмный этаж, между пролетами, где не светит — ничего. Темнота — друг. Темнота — покров. Темнота — не видит. В темноте — все одинаковы. В темноте — нет грязи, нет запаха, нет — различий. В темноте — есть только тепло тела и холод бетона. И — больше ничего.

Он расстелил картон — на полу, между этажами, в тёмном углу, где перила сходятся. Картон — лёг, ровно, плотно. Сергей поправил — края, углы, чтобы не загибался. Аккуратно. Как стелил — в спецшколе. Как стелил — в подъезде Сургута. Как стелил — везде. Картон — это ритуал. Ритуал — перед сном. Перед — бетоном.

Всё. Дал Наде выпить. Достал из пакета портвейн, отвинтил пробку, протянул. Она — взяла. Двумя руками, как — сокровище. Прижала — к груди. Глотнула — длинно, жадно, с закрытыми глазами. Лицо — расслабилось, как наркоман после укола. Портвейн — пошёл. Внутрь, в желудок, в кровь, в голову. И — отлегло. У неё — отлегло. У Сергея — нет. У Сергея — ещё не начиналось.

Надя села на картон, выпивала — портвейн, пиво, всё вперемешку. Глоток портвейна — глоток пива. Глоток пива — глоток портвейна. Не закусывала. Сухарики — открыла, хрустела, не торопясь. Она — пила, как дышала. Естественно, без пауз, без раздумий. Пить — это не действие. Пить — это состояние. Состояние — в которое переходишь — и всё. И — нет выхода. Выход — там же, где вход. В бутылке.

Сергей — к ней не знал, как подобступиться. Сидел — рядом, на картоне, потихоньку курил сигарету, пил «Балтику тройку». Пил — медленно, по глотку. Курил — так же, не торопясь. И — не знал. Не знал — с чего начать. Не знал — что сказать. Не знал — что делать. В спецшколе учили — драться, бегать, прятаться, выживать. Не учили — одному. С женщиной. В темноте. На картоне. Этому — не учили. Этому — не учат. Это — либо умеешь, либо — нет. Он — не умел. И — боялся. Не её — себя. Боялся — что сделает — не то. Скажет — не то. Прикоснётся — не так. И — всё испортит. А как — надо — не знал. Потому что — некому было научить. Мать — не учила. Отец — не учил. Спецшкола — не учила. Улица — не учила. Улица учила — бить. Не — любить.

Глава 15. Красный уголёк

В оконцовке Надя начала засыпать. Она видимо уже набралась — старые дрожжи, те, что от вчерашнего, ещё и напилась портвейна, семидесяти второго, пива крепкого — она уже приняла горизонтальную позу. Легла — на картон, на спину, руки — вдоль тела. Глаза — закрылись. Рот — приоткрылся. Дышала — тяжело, с хрипом, с присвистом. Она — ушла. Не в сон — в отключку. Туда, откуда — не сразу вернёшься. Туда, где — темно, тепло, нет боли, нет запаха, нет — ничего. Бабочка — сложила крылья.

Сергей курил. Его трясло. Не от холода — от нервов. Весь трясся — мелко, часто, как при температуре. Руки — дрожали. Ноги — дрожали. Плечи — ходили. Его переполняли эмоции — не конкретные, а все сразу. Страх, возбуждение, стыд, любопытство, отвращение — всё вместе, в одной куче, и не разобрать, где что. Он не знал, как себя надо вести, чё надо делать. Четырнадцать лет — и не знал. Четырнадцать лет — и трясся, как лист. Не от жары — от неизвестности. Не от опасности — от близости. Близость — страшнее опасности. Опасность — знаешь: враг, удар, бег. Близость — не знаешь: кто, что, как. Близость — без правил. Без инструкции. Без — училки.

Время шло к полуночи. В подъезде — пусто. Народу не было — потому что лето. Все гуляли. Зачем сидеть по вонючим подъездам, когда на улице — тепло, ночь, молодость? Везде — тишина. Только лифт — гудел, изредка. И дверь — хлопнула, где-то. И — тишина. Тишина — густая, как кисель. Тишина, в которой слышно — как бьётся сердце. Его сердце. Часто, громко, как стук в дверь, которую никто не открывает.

Сергею осталось ещё полбутылки пива «Балтика тройка». Он — ещё раз закурил сигарету. Красный уголёк — мелькал во тьме. Мелькал — как маяк, как сигнал, как — единственный свет в этом тёмном подъезде. Уголёк — дышал: затянулся — ярче, выдохнул — тусклее. Дышал — за него. Пока он — не мог. Он — не дышал. Он — трясся. Уголёк — дышал.

Он был перевозбуждён — всего. Не знал, как правильно делать. Возбуждение в нём — переполняло. Через край, через край, через — всё. Тело — хотело. Голова — не знала. Тело — одно. Голова — другое. Тело — вперёд. Голова — назад. Тело — кричало: «Сейчас!». Голова — шептала: «Не знаю». И — между ними — он. Сергей. Четырнадцать лет. На картоне, в темноте, с пьяной бабочкой, с красным угольком, с дрожащими руками.

Пооконцовке он присел рядом с Надей. Она уже посапывала — тихо, ровно, с хрипотцой. От неё пахло — ужасно. Перегаром и грязью. Запах — не от кожи, а от жизни. Жизнь — пахла. Жизнь Нади — пахла. Бабочка — пахла. Запах — кислый, тяжёлый, липкий, как туман. Запах — многодневный, многолетний, въевшийся. Не отмоется. Не выветрится. Запах — это она. Это — её жизнь. В запахе — всё: все мужики, все бутылки, все ночи, все подъезды. Запах — биография. Без слов.

Сергей не обращал на это внимание. Пока — не обращал. Ему была интересна сама женщина. Плоть. Женская. Потому что он не знал — когда ещё получится. И — вообще как это получается у обычных мужчин, становиться мужчинами. Как — переход. Когда — мальчик становится — мужчиной. Не в спецшколе, не в драке, не в краже. А — здесь. С женщиной. В близости. В — теле. Может — это и есть — порог. Порог — между «до» и «после». Между — мальчишкой и — мужчиной. И он — стоял на пороге. И — не мог. И — хотел. И — боялся. И — трясся.

Сергей лёг рядом с Надей. Докурив свою сигарету — затушил, раздавил, о картон. Лёг — на бок, лицом к ней. Она — не шевелилась. Спала. Дышала. Хрипела. Жила — во сне, без него. Он — лежал — и смотрел. В темноте — не видно. Только — контуры. Только — очертания. Только — тепло. Тепло — от тела. От её тела. Близко.

Его руки — медленно — залезли к ней под кофту. Спортивную, грязную, олимпийку. Руки — медленно, как слепые, ползли — вверх, по животу, по рёбрам. Добрались — до грудей. Груди — мягкие, тёплые, тяжёлые. Она — не обращала внимания. Не отстранилась, не открыла глаза, не сказала — ничего. Спала. Или — не реагировала. Или — ей было всё равно. Может — привыкла. Может — не чувствовала. Может — не первый раз. Может — не последний. Всё — равно.

Он начал потихоньку — утискать. Грудь. Мягкую, тёплую. Не знал — как. Не знал — правильно, или нет. Не знал — нежно или грубо. Не знал — ничего. Действовал — инстинктом. Как слепой котёнок у соска. Двигался — наощупь, в темноте, без опыта. Руки — дрожали. Пальцы — неловкие, грубые, с мозолями. Не те руки — для нежности. Те руки — для турника, для драки, для кражи. Не — для женщины.

Он не знал, чё надо делать. Его всё перевозбуждало. Кровь — кипела, стучала, в висках, в животе, в — везде. Потом — медленно вынул руку из-под олимпийки. Попытался медленно — погладить ей ноги. Поднимая руку свою — всё ниже, к её животу, под юбкой. Юбка — грязная, мятая, короткая. Ноги — голые, тёплые, шершавые. Бедро — полное, мягкое, тёплое. Рука — шла — по бедру, вверх, медленно, как по тропинке в темноте. Куда — шла? Туда. Туда, куда — надо. Куда — тело вело. Куда — инстинкт. Куда — без головы. Голова — отключилась. Голова — ушла. Осталось — тело.

Так он добрался — до трусов. Ткань — тонкая, мятая, тёплая. Тепло — шло оттуда. Живое тепло. Тепло — тела. Тепло — женщины. Он не знал, как надо себя вести. Смущался. Стеснялся. Там — у неё — всё было тепло. Тепло — и — влажно. И — незнакомо. Он коснулся — пальцами, сквозь ткань. Мягко, неуверенно. Касание — лёгкое, как дыхание. Она — никак не реагировала. Вообще. Ни шевельнулась, ни вздохнула, ни — слова. Спала. Или — не спала. Но — не реагировала. Как — мёртвая. Не мёртвая — как — бревно. Бревно — тёплое. Бревно — живое. Но — бревно.

Сергей уже заметил, что уже его всё переполнило. Возбуждение — дошло до края, до верха, до — некуда. Тело — было готово. Тело — хотело. Тело — кричало. Но — его отторгал этот запах. Запах — её грязи. Грязи — не от тела, а от жизни. Жизни, которую он — не выбирал. Жизни, которую — не хотел. Жизни, которая — пахнет. Пахнет — плохо. Пахнет — кисло, тяжело, горько. Пахнет — бедой. И от этого запаха — возбуждение — отступало. Как прилив — отливает. Как огонь — гаснет. Как уголёк — тускнеет. Запах — гасил. Запах — отбирал. Запах — говорил: не надо. Не — это. Не — здесь. Не — с ней.

И где-то — хлопнула дверь. Гулко, внизу, далеко. Эхо — по лестнице, по бетонной шахте. Сергей — испугался. Вытащил руку. Сел. Резко, как по команде. Сердце — стукнуло. Раз. Два. Три. Прислушался. Тишина. Дверь — чужая, соседская, случайная. Никто не идёт. Никто не видел. Но — момент — ушёл. Момент — лопнул, как пузырь. Момент — исчез, как красный уголёк в темноте.

Сергей сел рядом с ней — на ступеньки. Закурил сигарету. Затянулся — глубоко, до кашля. Выдохнул — долго, серо, тяжело. И — думал. Вспоминал. Вспоминал — как он коснулся пальцами, сквозь трусики, её — тёплого. Приятного. Тёплого — и приятного. Да. Было — тепло. Было — приятно. Тело — помнило тепло. Тело — хотело — вернуться. Но — тогда ему приходилось всё ближе прикасаться к ней. И чувствовать — тот больший запах. Запах, который — нарастал. Чем ближе — тем сильнее. Чем сильнее — тем отвратнее. Оно давало ему отвращение. Отвращение — сильнее возбуждения. Отвращение — сильнее тепла. Отвращение — сильнее — всего.

Так Сергей ничего не захотел больше с ней сделать. Не захотел — и — не смог. Не из силы воли — из запаха. Запах — решил. Запах — остановил. Запах — был — стена. Стена — между ним и ней. Между — желанием и — реальностью. Между — телом и — правдой. Желание — было. Правды — не было. Была — грязь. Была — бутылка. Была — бабочка, которая — спала, и от которой пахло жизнью, которую он не хотел. Не хотел — такой. Не — сейчас. Не — здесь. Не — так.

Он просидел на ступеньках — так — до самого утра. Не трогав её. Не — потому что не хотел. А — потому что запах отвращения был неприятный. Неприятный — сильнее приятного. Так — всегда. Приятное — проходит. Неприятное — остаётся. Приятное — секунда. Неприятное — час. Приятное — тепло. Неприятное — холод. И холод — сильнее. Всегда — сильнее.

Сергей сидел и курил. Сигарета — за сигаретой. Красный уголёк — мелькал во тьме. Мелькал — как жизнь, которая — мигает, мигает, мигает — и гаснет. Он сидел, и Надя спала, и ночь шла, и утро — приближалось. Утро — серое, сибирское, раннее. Свет — из окон лестницы, слабый, бледный, как простуда. Свет — пришёл, и тьма — отступила. И в свете — всё стало видно: картон, бутылки, окурки, Надя — на спине, с открытым ртом, с грязными волосами, с руками — вдоль тела. Всё — видно. Всё — ясно. Всё — так, как есть. Грубо. Точно. Без темноты, которая — прятала.

Сергей встал. Потянулся — хруст, хруст, хруст. Кости — снова. Бетон — снова. Всё — снова. Посмотрел на Надю. Она — спала. Будет — спать, пока не проснётся. Проснётся — и будет пить. Будет пить — пока не уснёт. Уснёт — и будет спать. Круг. Колесо. Без оси. Без — конца. Бабочка — без крыльев.

Он не стал её будить. Не стал — прощаться. Не стал — говорить. Просто — встал, взял пакет с недопитым пивом, вышел из подъезда. Утро — было. День — начинался. Витюк — надо искать. Жизнь — шла. Бабочка — спала. А Сергей — шёл. Шёл — дальше. Не — назад.

Глава 16. План «Б»

Сергей ещё прогулял несколько дней по городу. Так никого и не встретив из старых знакомых. Ходил по тем же маршрутам — вокзал, набережная, автовокзал, ларьки, дворы. Круги. Те же круги, что и в Сургуте, только шире. Нижневартовск — не Сургут, город больше, улицы длиннее, но круги — те же. Идёшь и возвращаешься. Идёшь и возвращаешься. Куда ни пойдёшь — приходишь обратно. К началу. К пустоте.

Каждый день — одинаков. Утро — на пожарной лестнице, на бетоне. День — по городу, стаптывая ноги. Вечер — вокзал, кофе «три в одном», скамейка. Ночь — снова лестница, снова бетон, снова холод. Дни — шли, как поезда на табло: один за другим, одинаковые, без остановок. Витюка — не нашёл. Никого — не нашёл. Город — пустой. Не от людей — от своих. Своих — не было. Друзья — исчезли, разъехались, сели, выросли, забыли. Четыре года — для пацанов — вечность. Четыре года — всё меняет. Кто-то женился, кто-то сел, кто-то уехал, кто-то умер. А Сергей — вернулся. Как призрак. Как тень. Как — тот, кого не ждали.

Деньги — таяли. Не быстро — но таяли. Каждый день — минус: сникерсы, лимонад, сигареты, кофе, сухарики. Мелочь — по тридцать, по пятьдесят, по сто. Но мелочь — копится. Из двадцати трёх тысяч — уже минус три, может четыре. Осталось — девятнадцать, может двадцать. Ещё — на неделю, на две. А потом — ноль. И тогда — что? Снова — терпилы? Снова — грабёж? Снова — риск? В Нижневартовске — не Сургут. Здесь — не знает никто. Здесь — можно. Но — здесь — и поймать могут. Менты — не сургутские, не знают Пешкова, но — ловят всех. Не по имени — по поведению. Кто шатается, кто не ночует дома, кто без дела — тот — подозрение. Подозрение — это проверка. Проверка — это документы. Документы — это розыск. Розыск — это конец.

И мысль о втором плане — «Б» — приобрела реальный вид. Не черновик — уже план. Не «может быть» — «надо». Монастырь. Тот самый, о котором он думал на лестнице, в первую ночь. Монастырь — стены, крыша, еда. Монастырь — туда не ходит милиция. Монастырь — можно переждать. Пересидеть. Пока — не уляжется. Пока — не забудут. Пока — не отстанут.

Он решил — что сегодня утром пойдёт в церковь и попросит у настоятеля рекомендацию, направление в монастырь. Так ему когда-то советовали — он уже не помнил кто. Кто-то из бездомных, может, или где-то он читал. Что надо прийти к настоятелю церкви, рассказать — мол, негде жить, некому помочь, попросить — отправить в монастырь, послушником, работником. При монастырях — берут. Берут — всех. Бомжей, беспризорников, алкоголиков, наркоманов. Берут — потому что монастырь — это место, где не спрашивают «кто ты». Спрашивают — «чем поможешь». А помочь Сергей мог — руками, спиной, ногами. Он — умел работать. В спецшколе научили — дрова колоть, полы мыть, стены красить, землю копать. Не учёный — но рабочие руки. Рабочие руки — в монастыре нужны. Может — больше, чем учёные.

Утренняя служба начиналась в девять. Он проснулся — рано, часов в семь. Бетон — опять. Кости — опять. Хруст — опять. Но — сегодня — не круги. Сегодня — дорога. Дорога — в церковь. К батюшке. К — может быть, новой жизни. Или — к ещё одной стене. Стен — в его жизни было много. Спецшкола — стена. Подъезд — стена. Лестница — стена. Монастырь — стена. Но monastery — стена, которая — кормит. Это — другая стена. Может — лучше. Может — нет. Увидим.

Пошёл — часов в восемь, не торопясь. Церковь была — в центре, недалеко от вокзала. Красная, большая, высокая, с золотыми куполами, которые блестели на утреннем солнце. Купола — яркие, как огоньки, как свечи, как — то, к чему идёшь. Нижневартовск — хороший город. Быстро строился, быстро рос. Не то что Сургут — там всё старое, обшарпанное, усталое. Здесь — новее, шире, просторнее. Может, потому что нефть. Нефть — деньги. Деньги — стройка. Стройка — город. Город — жизнь. Жизнь — которой у Сергея не было. Но — может — будет. Может — в монастыре. Может — нет.

Он подошёл к церкви. У калитки стояли бабушки — женщины в платочках, тёмных, с узорами, с сумками. Некоторые — мужчины, редко, по одному. Просили — милостыню. Протягивали руки — кто с кружкой, кто с ладонью, кто просто — стояли и молчали. Сергей прошёл мимо. Ему было — нечего дать. Кто бы ему самому помог. Он — просил бы, но — не умел. Просить — это унижаться. Брать — можно. Просить — нет. Разница — в том, что берущий — берёт у того, кто боится. А просящий — просит у того, кто жалеет. Сергей — не хотел, чтобы жалели. Жалость — хуже равнодушия. Равнодушие — честное. Жалость — нет. Жалость — это когда тебе дают, но смотрят сверху. Сергей — не хотел сверху. Он — хотел — ровно. Но — ровно — никто не давал.

Он перекрестился у калитки — привычно, машинально, как делал всегда. Рука — ко лбу, к плечу, к плечу. Крестное знамение — жест, который тело помнило лучше, чем голова. Голова — сомневалась. Тело — крестилось. Тело — верило. Или — притворялось, что верит. Разницы — нет. В церкви — не проверяют. В церкви — смотрят, как ты стоишь, как молишься, как крестишься. А что внутри — твоё. Внутри — у Сергея было — темно. Но — рука крестилась. И — достаточно.

Зашёл в калитку, пошёл в сторону храма. Храм — стоял в центре двора, окружённый деревьями — берёзы, тополя, кусты сирени. Сирень — цвела. Фиолетовая, белая, густая, с запахом, который бил в нос, в голову, в — нутро. Запах — сладкий, тёплый, живой. Запах — не церкви, а — жизни. Жизнь — цвела. У церкви — жизнь. Может, поэтому — туда. Может, поэтому — все. Не к богу — к запаху. К запаху — живого.

---

Глава 17. Храм

Сергей подошёл к крыльцу храма. Остановился. Перед входом — перекрестился, как положено, три раза. Три поклона — поясных, не земных. Земные — для монахов, для старцев, для тех, кто умеет. Он — не умел. Он — умел как все: крестился, кланялся, стоял. Не молился — нет. Молитвы — не помнил. «Отче наш» — помнил, но — обрывками, с паузами, с забытыми словами. Молитва — как песня: знаешь мотив, а слова — нет. Мычал — про себя, без слов. Может — богу — всё равно. Может — слышит без слов. Может — нет. Сергей — не знал. Не знал — и шёл.

Поднялся по ступенькам. Ступеньки — каменные, стёртые, с выбоинами. Много ног — ходили. Много людей — входили. Много жизней — проходили. И — он. Ещё одна. Ещё одна жизнь — на пороге.

Зашёл — и сразу — удар. Не кулаком — запахом. Ладан. Тягучий, густой, тяжёлый, как дым от костра, только — сладкий. Ладан — не запах, а — присутствие. Он — заполнял всё: воздух, лёгкие, глаза, нос, горло. Он — лез внутрь, как вода, и — не выходил. Сергей не любил ладан. Ему было тяжело дышать. Всегда — тяжело. В пыльных помещениях — трудно. В церкви — тоже. Из-за этого запаха — неописуемого, не природного, не живого. Ладан пах — как молитва, которую сжигают. Как слова, которые превращают в дым. Сергей — не понимал. Но — терпел. Терпел — потому что надо. Надо — для плана. Для батюшки. Для монастыря. Терпи — и стой.

В храме — полумрак. Свет — только от свечей. Свечи — везде: на подсвечниках, перед иконами, у алтаря, в руках прихожан. Огоньки — маленькие, жёлтые, дрожащие. Дрожат — от дыхания, от сквозняка, от движения. Копоть — от свечей — поднимается к потолку, чёрная, тонкая, как паутина. Копоть — на стенах, на иконах, на потолке. Копоть — это годы. Годы молитв, годы свечей, годы — людей. Копоть — это память. Память — храма.

Бабушки — мельтешили. Сновали — между подсвечниками, между иконами, между людьми. Убирали огарки — пальцами, привычно, не обжигаясь. Переставляли новые свечи — ровно, по линейке. Протирали — иконы, подоконники, скамеечки. Бабушки — это армия храма. Незаметная, тихая, вечная. Без бабушек храм — не храм. Без бабушек — свечи погаснут, иконы запылятся, пол зарастёт. Бабушки — держат. Бабушки — стоят.

Сергей прошёл — в угол. Подальше от входа, подальше от свечей, подальше от взглядов. Угол — тёмный, тихий, незаметный. Как на пожарной лестнице. Как в подъезде. Угол — его место. Угол — везде. Сел на лавочку — деревянную, узкую, с подлокотниками. Сел — и выдохнул. Выдохнул — ладан. Ладан — выходил, медленно, неохотно. Лёгкие — сопротивлялись. Горло — першило. Но — терпимо.

Служба — ещё не началась. Народ — собирался. Женщины — входили, крестились, подходили к иконам, целовали. Мужчины — реже, по одному, по два. Входили — как Сергеи: в угол, к стене, молча. Мужчины в церкви — как собаки в библиотеке: не на месте, неуютно, но — терпят.

И тут — подошла. Женщина. Суровая. В платочке — тёмно-синем, с кисточками. Приличных пенсионных годов. Лицо — строгое, с морщинами, с поджатыми губами. Взгляд — прямой, оценивающий, как у заведующей столовой. Подошла — и встала рядом. Посмотрела — сверху вниз. Сергей — сидел.

— Встань, — сказала она. Голос — тихий, но — твёрдый. Не просьба — приказ.

— Что? — Сергей поднял глаза.

— Встань, говорю. Лавочки эти — для стариков. Для больных. А ты — молодой. На ногах постоишь.

Сергей — посмотрел на неё. На морщины, на платочек, на губы — поджатые, как щель в почтовом ящике. Встал. Не потому что согласен — потому что спорить — дольше. Спорить в храме — с бабушкой — это как спорить с бетоном. Бетон — не слышит. Бетон — стоит.

— Спасибо, — сказал он. Не понятно — за что. За то, что встанет? За то, что сказала? За то, что — увидела? Бабушка — увидела. Бабушка — сказала. Бабушка — заставила встать. Может — это и есть — церковь. Не бог — а бабушка, которая говорит: встань.

Он стоял — на ногах, в углу, молча. Служба началась. Хор — запел. Голоса — тонкие, женские, высокий дискант, без инструмента, а капелла. Красиво. Даже Сергей — почувствовал. Не веру — нет. Красоту. Красота — без веры — бывает. Как закат. Как река. Красота — не спрашивает, веришь ли. Красота — есть. И — всё.

Батюшка — вышел из алтаря. В ризе — золотой, тяжёлой, с вышивкой, с крестами. Борода — седая, длинная. Голос — низкий, гулкий, как колокол. Говорил — молитвы, медленно, нараспев, с паузами, с перерывами. Народ — слушал. Крестился. Кланялся. Сергей — стоял. Крестился — когда крестились. Кланялся — когда кланялись. Делал — как все. Как — один из всех. Песчинка. В храме — тоже песчинка. Хорошо.

Но — мысли. Мысли — не молились. Мысли — смотрели. Смотрели — на иконы. Сколько стоят? Настоящие ли? Золотые ли? Вон та — в золотом окладе, с камнями. Камни — настоящие? Или стекло? А крест — на груди батюшки. Золотой? Или позолоченный? Дорогие ли камни — в кресте? Вот эти — красные, синие — сколько? Тысячу? Две? Десять? Мысли — лезли, как тараканы, некстати, не вовремя. Мысли — о деньгах. В храме — о деньгах. Это — неправильно. Сергей — знал. Но — мысли — не слушались. Мысли — жили сами, как тело. Тело — хотело женщину. Мысли — хотели денег. А голова — хотела — монастырь. Три головы — в одном человеке. И все три — разные.

Может, за эти мысли — его и выгоняло. Может, поэтому — тяжело в храме. Будто кто-то — отталкивал. Не батюшка, не бабушка — кто-то. Изнутри. Что-то. Может — бог. Может — совесть. Может — бетон. Бетон — везде. Даже в храме. Бетон — в душе. И от него — не убежишь. Не спрячешься. Даже — в монастыре.

Так Сергей простоял — всю утреннюю службу. Час, может больше. Ноги — затекли. Спина — болит. Ладан — в горле, в носу, в голове. Но — стоял. Стоял — для батюшки. Чтобы — видели. Чтобы — батюшка видел, что Сергей — ходит на службу, что он — не нахлебник, не прохожий, не — бродяга. Что он — верующий. Или — хочет быть. Или — притворяется. Разницы — нет. Главное — видел.

Когда закончилась утренняя служба, народ — потянулся к выходу. Сергей — тоже. Потянулся за народом, ближе к выходу, и стал — у крыльца. Ждал. Ждал — батюшку. Батюшки — после службы — выходят, разговаривают с прихожанами. Сергей видел: батюшка — там, у дверей, с двумя женщинами, с мужчиной. Говорил — тихо, спокойно, с улыбкой. Сергей — ждал. Думал — успеет. Успеет — ещё до того, как батюшка уйдёт. Успеет — сказать. Успеет — попросить.

Вышел — за калитку. На территории храма — нельзя курить. Сергей знал. И — не курил. Час, может больше — без сигареты. Для него — это много. Для него — сигарета — как воздух. Без воздуха — минута. Без сигареты — час. Тяжело. Очень. Он вышел за калитку — быстро, отошёл в сторону, к дереву, и закурил. Затянулся — глубоко, жадно, до кашля. Дым — пошёл, тёплый, родной. Выдох — долгий, серый, с облаком. Отлегло. Чуть. Совсем чуть.

Голодный — стоял, курил, и поглядывал — на крыльцо храма. Не пропустить бы. Не упустить. Батюшка — должен выйти. Должен. Сейчас. Докурил — быстрыми затяжками, вторую — треть — четвертую. Бросил окурок, затоптал. Прошёл обратно в калитку. Пошёл — к крыльцу. И — как раз — тут. Батюшка — начал выходить. Спускался по ступенькам — медленно, спокойно, оглядывая двор. Золотая риза — снята, поверх — чёрная ряса. Борода — седая, расчёсанная. Лицо — доброе, тихое, уставшее. После службы — всегда усталые. Служба — это труд. Труд — не физический — духовный. Духовный — тяжелее. Душа — устаёт быстрее тела.

Сергей подошёл — как только батюшка спустился с последней ступеньки. Быстро, но — не бегом. Спокойно. Как — приходят. Как — свой.

— Благословите, батюшка, — сказал Сергей. И поклонился — слегка, головой.

Батюшка остановился. Посмотрел — на Сергея. Глаза — тёмные, внимательные, спокойные. Смотрел — как рентген. Как — видит насквозь. Батюшки — умеют. Или — кажется, что умеют. Разницы — нет. Главное — что смотрят.