Конверт

Сергей поднялся — чуть повыше, на несколько этажей. Зашёл в тамбур — к дверям, где можно было вызвать лифт. Вышел с пожарной лестницы — в основной подъезд. Нажал кнопку. Лифт — пришёл, гулко, с лязгом. Двери — открылись. Он вошёл. Поехал — вниз. На первом этаже — вышел. Огляделся — никого. Выйти — быстро, спокойно. Как свой. Как живущий здесь. Как — никто.

Вышел. Утро — яркое, солнечное, тёплое. Солнце — высокое, сибирское, жёлтое. Воздух — свежий, с запахом реки, хвои, асфальта. Люди — шли на работу, мимо, быстро, с сумками. Не смотрели. Не замечали. Песчинка. Он — песчинка. Хорошо.

Поехал прогуливаться по родному Нижневартовску. Родному — не родному. Знакомому — незнакомому. Он был здесь — но давно. Четыре года. Город — изменился, может. Или — нет. Он — изменился. Город — тот же. Разница — в нём. Не в городе.

Решил, что к вечеру пойдёт в сторону вокзала. ЖД-вокзала. Посмотрит обстановку, чё там творится. Днём там делать нечего — только примелькаться милиции можно было. Вокзал — это менты, патрули, проверки. Днём — они на посту, дежурят, смотрят, спрашивают. Ночально — тоже, но — меньше. А к вечеру — смены, пересменки, суета — можно затеряться. Вечером — лучше. Вечером — народ, пассажиры, проводники, грузчики. Толпа. В толпе — невидимый. В толпе — песчинка.

А пока — день. Долгий, летний, жаркий. День — убить. Убить — не в смысле — кого-то. В смысле — время. Убить время — это заполнить пустоту. Пустота — страшнее всего. Пустота — это когда нечего делать, некуда идти, некому сказать. Пустота — это когда ты — есть, а мира — нет. Когда ты — стоишь, а вокруг — ничего. Пустота — это ад. Ад — не огонь, не черти. Ад — это когда некуда. Когда — пусто.

Он сходил на набережную. Набережная — была. Обь — широкая, тёмная, спокойная. Вода — текла медленно, как масло. Солнце — отражалось, дробилось, мигало. Чайки — кричали, летали, ныряли. Ветер — с воды, прохладный, свежий. Люди — на набережной, немного. Бабушки — на лавочках, с газетами. Мамочки — с колясками. Пацаны — на велосипедах. Жизнь — тихая, медленная, нормальная.

Сергей сел на лавочку — смотрел на воду. Рядом — бабушка, с газетой, в очках, с платком. Читала — медленно, шевеля губами. Подняла глаза — на Сергея.

— Милый, ты не подскажешь, который час? — спросила она.

— У меня часов нет, извините, — сказал Сергей.

— Ох, и у меня нет. Забыла дома. Ну да ладно. Солнце высоко — значит, полдень скоро.

— Наверное, — сказал Сергей.

— Ты не местный? — бабушка прищурилась.

— Местный. Давно не был.

— А-а. Ну, возвращаться — это хорошо. Значит, кому-то нужен.

Сергей не ответил. Бабушка — сказала. Не знала — кому сказала. Но — сказала. «Кому-то нужен». Может — и правду. Может — нет. Но — тепло. Чужая бабушка — дала тепло. Как тот дед в «Жигулях» — «сынок». Чужие — давали тепло. Свои — «здравствуйте».

Вода текла. Текла — и не думала. Не думала — ни о чём. Вода — не знает «зачем». Вода — просто — течёт. И от этого — хорошо. От того, что кто-то — не знает «зачем» и — живёт. Просто — течёт. Просто — есть. Просто — вода.

Сходил прогулялся до автовокзала. Автовокзал — тот же. Маленький, бетонный, с кассой, с залом, с запахом бензина и дешёвого мыла. Автобусы — стояли, жёлтые, белые, грязные. Люди — ходили, с сумками, с чемоданами. Уезжали, приезжали. Уезжали — домой. Приезжали — в гости. Все — куда-то. Все — к кому-то. Он — никуда. Он — ни к кому.

Ноги гудели уже. Стачивал свои ноги — до мозолей. Новые кроссовки — жёсткие, не разношенные, не мягкие ещё. Ноги — натёр, мозоли — на пятках, на пальцах. А ещё — нигде не снимешь ботинки, негде не дашь ногам подышать, помыть ноги негде было. Это была самая страшная катастрофа. Не голод — голод терпимо. Не холод — холод привычен. Не одиночество — одиночество — привычно. Не мыть ноги — вот это — катастрофа. Человек — может не есть. Человек — может не спать. Но — не мыть ноги — невозможно. Ноги — гниют. Ноги — устают. Ноги — носят. Если ноги — откажут — ты — не встанешь. Не встанешь — не пойдёшь. Не пойдёшь — не убежишь. Не убежишь — поймают. Ноги — это жизнь. Ноги — это свобода. А ноги — в мозолях, в поту, в грязи. И — некуда их деть. Это — катастрофа. Тихая, незаметная, но — катастрофа.

Так Сергей прошатался целый день. Утром — на набережной. Днём — по улицам, по дворам, по городу. К обеду — в кафе дешёвом, выпил кофе «три в одном». К вечеру — ноги — деревянные, голова — пустая, тело — тяжёлое. День — убит. Убит — впустую. Время — потрачено. Результат — ноль. Но — день прошёл. И это — уже что-то. Когда — нечего делать, прошедший день — это достижение. Прожил — ещё один. Не умер — ещё один. Ну и — хорошо.

И пошёл в сторону вокзала.

Глава 13. Вокзал

ЖД-вокзал в Нижневартовске — здание невысокое, длинное, из серого бетона, с часами на фасаде и вывеской «НИЖНЕВАРТОВСК-1». Перед вокзалом — площадь, с автобусами, с машинами, с людьми. Внутри — зал ожидания, кассы, буфет, туалет. Вокзал — это ворота. Отсюда — уезжают. Сюда — приезжают. Для одних — начало. Для других — конец. Для Сергея — ни то, ни другое. Для Сергея — место, где можно посидеть, посмотреть, послушать. Место — где люди. А где люди — там жизнь. А где жизнь — там — не пусто.

Он зашёл. Зал ожидания — большой, с рядами деревянных скамеек, с часами на стене, с табло, на котором мигали номера поездов. Люди — сидели, лежали, стояли. Кто-то ждал поезд, кто-то спал, кто-то читал, кто-то ел. Баулы, чемоданы, сумки, узлы. Запах — вокзальный: пиво, дым, дешёвый одеколон, моча, хлеб. Вокзальный запах — не приятный и не отвратительный. Он — свой. Знакомый. Как запах бани — для того, кто мылся. Как запах казармы — для того, кто служил. Вокзал — пахнет вокзалом. И всё.

Сергей сел на скамейку — в углу, у стены, где не так видно. Осмотрелся. Искал — знакомые лица. Мальчишек, пацанов, с которыми бегал раньше, до спецшколы. Может — кто здесь. Может — кто на вокзале тусуется, как раньше. Вокзал — место сбора. Вокзал — где пацаны, которые без дома, без дела, без цели. Здесь — можно встретить. Здесь — можно найти.

Но — никого. Не нашёл. Ни одного знакомого лица. Чужие люди, чужие глаза, чужие пути. Все — куда-то. Все — зачем-то. Он — никуда, незачем.

Через две скамейки сидел мужик — пожилой, лет пятидесяти, в ватнике, с бородой, с сумкой, которую держал на коленях, прижав локтями. Не бомж — но близко. Одежда — мятая, небритый, с красным лицом пьющего человека. Он курил — прямо в зале, хотя нельзя. Охранник — не подходил. Может — знал. Может — махнул рукой. Мужик курил и смотрел — в пол, перед собой, не мигая.

Сергей подошёл. Не сразу — постоял, посмотрел. Потом — сел рядом. Не потому что хотел — а потому что скамеек было мало, и эта — свободная.

Мужик повернул голову — медленно, с хрустом в шее. Посмотрел — равнодушно. Затянулся.

— Закурить есть? — спросил Сергей.

Мужик — молча — достал пачку. «Ява», мятая, полупустая. Протянул. Сергей взял. Прикурил — от мужиковой зажигалки.

— Спасибо.

— Ага.

Помолчали. Дымили. Мужик — в пол. Сергей — в табло.

— Ты здешний? — спросил мужик.

— Был, — сказал Сергей. — Давно не был.

— Я — дядь Коля. Местный. Вокзальный, — мужик усмехнулся. — Давно — как и я. Вокзал — это конечная, парень. Ты молодой — уйди. Не оставайся. Тут — застрянешь.

— Да я не планирую, — сказал Сергей.

— Никто не планирует. Все — случайно. Я тоже — случайно. Пришёл попить чай — остался. Год уже. Или два. Или три. Я уж не помню.

— А раньше?

— Раньше — работал. Слесарем. На нефтянке. Жена была, квартира. Потом — жена ушла. Потом — квартира пропала. Потом — работа. Потом — всё. Осталось — вот, — он обвёл рукой зал. — Это.

Сергей слушал — и молчал. Дядь Коля — говорил. Не потому что хотел — а потому что давно не говорил. Слова — копились, как вода в бочке, и бочка — переполнилась. И — потекло.

— Ты молодой, — повторил дядь Коля. — У тебя — ноги. Уходи. Вокзал — это вампир. Высосет — и выплюнет. Как бетон, — он постучал по полу. — Бетон — всегда сосёт. Запомни.

— Запомню, — сказал Сергей.

— Вот. Молодец. Запоминай. Это — единственное, что я могу — советовать. Больше я ничего не умею.

Он не любил в одиночестве пить. Не пиво, не водку — ничего. Пить одному — это — признание. Признание, что — некому. Что — не с кем. Что — один. А один — пить — это дно. Он — не на дне. Он — на пути. Пить — с кем-то. Один — не пить. Это — правило. Его правило.

Так что он просто шарахался. Ходил по залу, выходил на перрон, возвращался. Брал периодически в кафе на вокзале кофе «три в одном». Кафе — маленькое, у стены зала, с прилавком и тремя столиками. За прилавком — толстая женщина, в фартуке, с одышкой, с руками, пахнущими мылом.

— Кофе, — сказал Сергей.

— Три в одном? — спросила женщина, не поднимая глаз.

— Да.

— Пятнадцать рублей.

Сергей заплатил. Женщина налила — из автомата, в пластиковый стаканчик, горячий, сладкий, с привкусом химии. Протянула.

— Осторожно, горячий, — сказала она. И посмотрела. Первый раз — посмотрела. Оценила — лицо, руки, татуировку. Не осудила. Не испугалась. Просто — увидела. — Ты поедешь куда-нибудь или так?

— Так, — сказал Сергей.

— «Так» — это не план, — женщина качнула головой. — «Так» — это значит «никуда».

— Может, и так, — сказал Сергей. И ушёл со стаканчиком.

Кофе — обжигал ладони. Горячее — настоящее. Горячее — жизнь. Он пил — медленно, сидя на скамейке, смотрел на людей. Стаканчик — тёплый, живой. Единственное живое в его руках. Руки — не знали, что держать. Держали — кофе.

По громкоговорителю объявили: «Внимание, внимание! До отправления поезда номер...» — голос — женский, металлический, безразличный. Пассажиры — засуетились. Бабка — с баулом, тяжёлым, в цветочную ткань. Мужик — с чемоданом на колёсиках, который не катился. Девочка — лет десяти, с матерью, с рюкзаком больше себя. Все — бежали — к поезду. К выходу. К — куда-то. Сергей — сидел. И смотрел. Как они — бежали. Бежали — к кому-то. К — зачем-то. У каждого — было «куда». У него — нет.

Но ему было — скучно. Скука — не от безделья. Скука — от одиночества. Скука — это когда не с кем словом переминуться. Когда — вокруг люди, а ты — один. Когда — вокруг голоса, а тебе — некому сказать. Когда — вокруг смех, а тебе — не смешно. Скука — это тоска. Тоска — по человеку. По — кому угодно. По — тому, кто скажет: «О, Серый! Ты чё тут?». По тому, кто сядет рядом, хлопнет по плечу, протянет сигарету. По тому, кто — знает. Кто — свой.

Ему надо было с кем-то поговорить. Не о чём-то важном — нет. О чём угодно. О погоде. О футболе. О девчонках. О чём угодно — лишь бы голос. Лишь бы — свой голос — чужому. Чужой голос — своему. Обмен. Обмен — это жизнь. Когда ты говоришь — и тебя слышат. Когда ты молчишь — и тебя понимают. Это — нужно. Это — как вода, как воздух. Без этого — сохнешь. Сохнешь — и становишься — сундуком. Сундук — не говорит. Сундук — стоит. Молчит. Занимает место.

Дядь Коля — ушёл. Просто — встал и ушёл. Не попрощался. Не сказал «до свидания». Просто — встал, взял сумку, и пошёл. Куда — неизвестно. Может — в туалет. Может — на улицу. Может — на другую скамейку. Вокзал — для дядь Коли — дом. А дома — не прощаются. Просто — уходят в другую комнату.

Шарохался — не знал чем заняться. Кофе, сигарета, скамейка, перрон, зал, туалет, скамейка. Круг. Опять — круг. Вокзальный круг. Городской круг. Жизненный круг. Круг — без выхода. Или — выход есть, но — где?

Вокзал — затихал. Последние поезда ушли. Народ — поредел. Остались — такие же, как он. Беспризорники, бомжи, одинокие. Те, кому некуда. Те, кто — здесь, потому что здесь — крыша, свет, тепло. Те, кто — вокзальные. Он — вокзальный. Теперь — вокзальный.

Сергей сидел на скамейке, пил последний кофе — остывший, горький, с осадком на дне. Смотрел — на табло. Цифры — мигали, менялись, гасли. Поезда — уходили. Города — мелькали. Пункты — назначения. У всех — есть. У него — нет. Его пункт — не на табло. Его пункт — не в кассе. Его пункт — не в поезде. Его пункт — впереди. Где-то. Когда-то. Может — скоро. Может — никогда.

Он сидел — и думал: завтра — надо найти Витюка. Надо — найти. Надо — спросить. Может — Витюк знает, может — Витюк поможет. Может — Витюк — это связь. Связь — с миром, с людьми, с жизнью. Без связи — ты — один. Один — это — сундук. Сундук — стоит. А человек — ищет.

Завтра. Всё — завтра. Сегодня — устал. Ноги — гудят. Голова — пустая. Тело — тяжёлое. Пора — спать. Опять — на бетон. Опять — на лестницу. Опять — холод. Но — не сегодня. Сегодня — можно посидеть. На вокзале. На скамейке. В тепле. В свете. Среди людей. Пусть — чужих. Пусть — не своих. Но — людей. Людей — вокруг — лучше, чем пустоты. Даже если — они не знают, что ты — есть.

Сергей допил кофе, выкинул стаканчик в урну. Откинулся на спинку скамейки. Закрыл глаза. Вокзал — гудел. Тихо, ровно, монотонно. Гул — как колыбель. Колыбель — вокзальная. Уснул. На скамейке. В углу. В тепле. Не на бетоне — на дереве. Дерево — мягче. Дерево — теплее. Дерево — добрее. Бетон — высасывает. Дерево — держит. Дерево — просто — держит.

Завтра — Витюк. Завтра — поиск. Завтра — может быть.

Глава 14. Надя-бабочка

Сергей гулял около вокзала. Время шло к полуночи. Вокзал — затихал. Последние поезда ушли, табло — погасло, кассы — закрылись. Народ — поредел. Остались — свои: вокзальные, беспризорные, пьяные, одинокие. Те, кому некуда. Те, кто — здесь, потому что здесь — крыша, свет, тепло. Сергей — тоже — свой. Тоже — вокзальный. Тоже — некуда.

Он бродил вокруг ларьков — тех, что стояли за вокзалом, в ряд, с окнами-выдачей и вывесками. Ларьки — закрыты, ставни — опущены, только один — ночной, с светящимся окном. Сергей стоял у ларька, курил, смотрел на народ. Приходящий, уходящий. Люди — шли мимо: кто с сумками, кто с чемоданами, кто — ни с чем. Приходили — и уходили. Как прилив и отлив. Как дыхание. Город — дышал людьми. Вдох — приехали. Выдох — уехали. А те, кто остались — те, кто не уехал — те — лёгкие города. Мусор. Песчинки. Те, кого не выдохнули. Или — не вдохнули.

И тут — он увидел. За вокзалом, у стены, на земле — сидела женщина. Сидела — не прямо, а — боком, привалившись к кирпичной стене, ноги вытянуты, голова — опущена. Пьяная. Выпившая. Сильно. Рядом — бутылка, пустая, катящаяся в пыли. Одежда — мятая, грязная, спортивная — олимпийка, треники. Волосы — чёрные, спутанные, с сединой. Лицо — широкое, скуластое, тёмное от загара и от грязи. Глаза — закрыты, или полузакрыты, или — не было разницы. Она — спала, или дремала, или — была в том состоянии, когда человек уже не пьёт, но ещё не спит, а — висит. Между.

Сергей присмотрелся. И — узнал.

Это была бабочка. Так её звали — Надя-бабочка. По национальности — хантыйка. Коренная, северная, из тех, кто жил здесь до всех — до русских, до нефтяников, до городов. Ханты — народ тихий, лесной, речной. Рыбаки, охотники, оленеводы. Но Надя-бабочка — не рыбачила и не охотилась. Надя-бабочка — пила. Пила — давно, много, постоянно. Пила — и жила, где придётся. Куда приташат — там и живёт. Имя у неё было — совсем другое, настоящее, хантыйское. Никто не мог его выговорить — длинное, гортанное, с звуками, которых нет в русском. Поэтому — бабочка. Все звали — бабочка. И Надя — потому что похожа была на Надю, может, или — так проще. Бабочка — потому что... Сергей не знал почему. Может, потому что летала — от дома к дому, от мужика к мужику, от бутылки к бутылке. Летала — без направления, без цели, без маршрута. Бабочка — без крыльев. Бабочка — с похмельем. Бабочка — которую все знали и никто не жалел.

Она была грязная, неухоженная. От неё пахло — даже отсюда, за три метра. Перегар, застарелый, кисло-сладкий, как бродильня. Грязь — не свежая, а въевшаяся, многодневная, въевшаяся в кожу, в ткань, в волосы. Ногти — чёрные. Руки — красные, обветренные, с трещинами. Зубы — желтоватые, с тёмными пятнами. Она была — не молода и не стара. Возраст — стёрся. Бабочка — вне возраста. Бабочка — вне времени. Бабочка — вечная, как вокзал, как бетон, как пыль.

И Сергею — почему-то — захотелось. Захотелось — с женщиной. С ней. С Надей-бабочкой. Он не мог этого объяснить. Не себе — не ей. Просто — захотелось. Тело — захотело. Не голова — тело. Тело — знало, чего хочет, раньше, чем голова успела подумать. Тело — живое, молодое, горячее. Четырнадцать лет — и тело — просило. Просило — того, чего у него не было. Не было — никогда. В спецшколе — не было девчонок. На свободе — не было времени, не было места, не было — никого. А здесь — была Надя. Пьяная, грязная, доступная. Не «доступная» — а — «не оттолкнёт». Не оттолкнёт — потому что не сможет. Не оттолкнёт — потому что ей — всё равно. Не оттолкнёт — потому что ей — хуже, чем ему. И от этого «не оттолкнёт» — было одновременно и возможность, и стыд. Возможность — потому что можно. Стыд — потому что от того, что можно — тошно.

Он подумал: может быть, видимо, он рано начинал взрослеть во всех отношениях. Не по годам — по жизни. Жизнь — взрослела раньше тела. Тело — догоняло. Или — перегоняло. Он не знал. Он знал только одно: ему — хотелось. И — некому. И — некуда. И — Надя — была.

Сергей подошёл. Тихо, не торопясь. Она — не шевелилась. Он наклонился, тронул за плечо — осторожно, как трогают спящего, которого будить не хочется, но — надо.

— Надя, — сказал он. — Надя, проснись.

Она — не отреагировала. Мычала — что-то, невнятное, глухое. Голова — качнулась, как у куклы на шарнирах.

— Надя! — чуть громче. Толкнул — легонько, с полудрёма. — Не помнишь меня, Надя?

Она открыла глаза — мутные, красные, без выражения. Посмотрела — не на него, а — сквозь. Как наркоманы на лестнице. Как мать в квартире. Как все, кто не видит. Она улыбнулась — медленно, криво, одной стороной рта. Улыбнулась — потому что как она могла его запомнить? Сколько было у неё мужчин — не перечесть. Одним больше, одним меньше. Как бутылок. Как ночей. Как ступеней. Все — одно. Все — лицо. Все — забудется к утру. Она улыбнулась — и эта улыбка была — как фонарь, который мигает: свет есть, но — пустой. Свет без тепла. Улыбка без радости.

— Серёжа... — выдавила она, может, вспомнила, может, просто — сказала первое имя, которое пришло. Могла — ошибиться. Могла — попасть. Разницы — нет.

— Я, — сказал Сергей. — Я, Надя. Помнишь?

— Помню, помню... — пробормотала она. Голос — хриплый, низкий, с хантыйским акцентом. — Помню, конечно...

Не помнила. Сергей — знал. Но — не важно. Не важно — помнит или нет. Важно — что — здесь. Что — рядом. Что — не оттолкнула.

Он знал, что Надя выпивает очень много. Знал — от пацанов, от двора, от тех, кто видел её раньше. Знал, что она пьёт — всё, что есть. Портвейн, пиво, водку, что угодно. Пьёт — и не закусывает. Пьёт — и не останавливается. Пьёт — пока не упадёт. А упадёт — пока не встать. И снова — пьёт. Это — не жизнь. Это — колесо. Колесо — без оси. Крутится — и крутится. И не остановится, пока — не сломается. Или — пока не умрёт.

— Будешь пить? — спросил Сергей. Просто. Как спрашивают — «хочешь чаю?». Но — не чаю. Он знал, что она пойдёт ради алкоголя. Пойдёт — куда угодно. Пойдёт — с кем угодно. Ради алкоголя — пойдёт. Это — не выбор. Это — тяга. Тяга — сильнее ног, сильнее головы, сильнее стыда. Тяга — ведёт. А ноги — идут. И человек — тянется.

— Буду, — сказала Надя. Коротко. Твёрдо. Одно слово — и в нём — вся она. Вся — жизнь. Вся — беда.

— Ну, вставай тогда, пойдём, — сказал Сергей. — До ларька дойдём, куплю тебе чё-нибудь.

Он протянул руку. Она — взяла. Рука была — тёплая, сухая, шершавая, как наждак. Он потянул — она — поднялась. Встала — качаясь, как тростник на ветру. Походка — неуверенная, ноги — ватные, колени — подгибались. Она еле стояла. Качалась — вперёд, назад, влево, вправо. Не падала — но — почти. Сергей подхватил её — под локоть, подержал. Она — не отстранилась. Приняла. Как дерево, которое — облокотилось на забор. Держится — и ладно.

Сергей не знал — для чего он это делает. Просто — хотелось. В нём переполняли эмоции. В голове — гудело. Не от пива — от одиночества. От того, что — один. От того, что — ночь. От того, что — вокзал. От того, что — некого. От того, что — тело. От того, что — четырнадцать. От того, что — всё. Всё сразу — и ничего конкретного. Просто — хотел. И — взял. Взял — за локоть. Повёл. Она — шла. Шла — потому что — пить. Он — шёл, потому что — она. Оба — шли. В одну сторону. К ларьку. К бутылке. К — ночи.

Они дошли до ларька. Ночной ларёк — светился, как маяк. Продавщица — та же, заспанная, с журналом. Подняла глаза — на Сергея и на Надю. Посмотрела — и отвернулась. Не удивилась. В ночном ларьке — не удивляются. Ночной ларёк — это театр абсурда: приходят — все, покупают — всякое, уходят — в ночь. Продавщица — видела всё. Бабочку — знала. Не по имени — по запаху. Бабочка — была клиент. Постоянный. Как абонемент.

— Чё тебе? — спросил Сергей Надю. — Что будешь?

— Портвейн, — сказала Надя. Голос — стал чуть твёрже. Алкоголь — давал силу. Не физическую — волевую. Тело — слабое, но воля — крепкая. Воля — пить. — И пиво. Крепкое.

— Какое пиво? — спросил Сергей.

— Крепкое, — повторила Надя. — Какое есть. «Балтика» девятку. И портвейн. «Три топора», если есть.

Сергей кивнул. Продавщица — достала. Портвейн — в бутылке, тёмной, с этикеткой, на которой — три топора, красные, на белом. Пиво — «Балтика 9», крепкое, в пластике, полторашка. Сергей взял себе — «Балтику тройку», 0,3, маленькую. Не любил — топить. Не любил — напиваться. Напиваться — значит терять контроль. Контроль — это жизнь. Но здесь — для храбрости — надо было. Надо было — что-то в себя залить, чтобы — руки не тряслись. Чтобы — голос не дрожал. Чтобы — делать то, чего не делал. Чтобы — быть тем, кем не был. Храбрость — из бутылки. Фальшивая, временная, пластиковая — но — храбрость.

Расплатился у кассы. Купюры — из толстого кармана. Сдача — мелочью. Сложил всё в пакет — портвейн, пиво, своё пиво. Взял ещё сухарики — солёные, в пачке, с укропом. И сигареты — пачку, свою. Всё — в пакет. Полный. Тяжёлый. Тяжёлый — от бутылок. От стекла и пластика. От — ночи, которая — впереди.

С Сергеем пошли — твёрдой походкой. Твёрдой — он шёл. Надя — шаталась. Он — держал. Она — не сопротивлялась. Она — доверяла. Доверяла — как доверяет дерево забору. Не потому что верит — а потому что — без забора упадёт. Он — забор. На одну ночь. На один час. На один — момент.

В сторону шестнадцатиэтажек. Они были прямо напротив ЖД-вокзала — высокие, серые, панельные, с рядами окон. Некоторые — светились, жёлтым, тусклым. Чужой свет. Чужие окна. Но — здесь, внизу, на земле, под окнами — можно. Можно — зайти, подняться, спрятаться. И — никому — не дело.

Ей тоже негде было жить. Она жила — где придётся. Куда приташат — там и живёт. Сегодня — один подъезд, завтра — другой. Один мужик — сегодня, другой — завтра. Один картон — здесь, другой — там. Жизнь — без адреса. Жизнь — без почты. Жизнь — без двери. Двери — для людей. Для бабочки — порог. Порог — вход, порог — выход. Перешагнула — и всё. Здесь — не здесь. Там — не там. Везде — и нигде.

Сергей довёл её до шестнадцатиэтажки. У подъезда, у мусорки — нашёл картон. Картон — от холодильника, большой, сложенный, вчетверо. Картон — это кровать без ножек. Картон — это матрас без пружин. Картон — это — всё, что нужно. Для тех, кому — больше не нужно. Он поднял картон, отряхнул, сложил — под мышку. Тяжёлый, плотный, гофрированный. Хорошо. Тёплый — будет. Бетон — холодный. Картон — между. Между — телом и бетоном. Картон — защита. Тонкая, картонная — но защита.

Они зашли в подъезд. В этих подъездах — не было консьержки. Не было — бабки у двери, с журналом, с подозрительным взглядом. Не было — камеры. Не было — ничего. Просто — дверь, лифт, лестница. Удобно. Хорошо. Для тех, кому — надо. Для тех, кто — не хочет, чтобы видели.

Сергей думал — главное, чтоб его не заметили из жильцов. Потому что личность Нади была известна всему городу. Все знали — бабочку. Все — видели. Все — отворачивались. Бабочка — была — как мусор: все знают, что есть, все — отворачиваются, никто — не убирает. Если кто-то из жильцов увидит — Сергея с бабочкой — в подъезде, ночью — это будет разговор. Это будет — слух. А слух — в маленьком городе — летит. Летит — как бабочка. Быстро, тихо, от уха к уху. И скоро — весь город будет знать: «А, Пешков, который из спецшколы вернулся? Так он — с бабочкой ходит». И — всё. Репутация — сделана. Репутация — как татуировка: выколол — и навсегда.

Открылся лифт. Сергей зашёл с Надей — в лифт. Лифт — маленький, тесный, с зеркалом на стене. В зеркале — они: он — молодой, худой, в новой футболке. Она — старая, пьяная, грязная. Контраст — как на фотографии: чёрное и белое. Только — не так красиво. Грубо. Тошно.

Надя — сразу:

— Дай выпить, — сказала она. Голос — просящий, тонкий, детский. Как ребёнок, который просит конфету. — Дай, Серёжа, дай...

— Подождём, — сказал Сергей. — Сейчас доедем, доведём. Потерпи.