Конверт

— А мать-то где работает?

— В кафе, — говорил Сергей. — На трассе.

— Ой, тяжело, наверное, на трассе-то. Далеко от дома.

— Далеко, — соглашался Сергей.

— А ты в каком классе?

— Я уже не в классе, — говорил Сергей. Коротко, невнятно.

— Как — не в классе? Летом-то — ну, понятно. А в школу-то пойдёшь?

— Может, пойду, — говорил Сергей. И отворачивался к окну.

Бабушка не лезла. Не допрашивала. Не выспрашивала. Просто — говорила. Говорила — от доброты. От привычки. От того, что старые люди — разговаривают с молодыми, потому что молодым — нужно, даже если они не знают, что им нужно. Бабушка — не лезла в душу. Бабушка — грела. Как чай. Не «чай будешь?» — а чай. Без вопроса. Просто — грела.

Дед молчал. Вёл машину — ровно, спокойно, без рывков. Смотрел — на дорогу, не отвлекаясь. Иногда — покрякивал, поправлял кепку, трогал радио. Радио — шипело, играло что-то старое, проездное. Песня — про дорогу, про поля, про мать, про дом. Про дом — у Сергея нет. Про мать — у Сергея нет. Про поля — тайга. Но песня — красивая. И он слушал — и молчал.

Уже к полуночи они доехали до Нижневартовска. Город — светился. Огни — жёлтые, оранжевые, редкие. Неоновые вывески, фонари, окна. Город — ночью. Город — тёплый, живой, чужой. Свой. Другой. Не Сургут — Нижневартовск. Не «здравствуйте» — «сынок». Не сундук — человек. Может быть. Может — нет. Посмотрим.

Дед спросил:

— Куда тебя высадить?

— Ближе к центру, — сказал Сергей. — Улица Мира.

— Ладно, — дед кивнул. Доехал — до центра, до улицы Мира. Остановил — у тротуара, у фонаря. Машина — остановилась, мотор заглох, тишина.

— Спасибо большое, — сказал Сергей. — Спасибо, что довезли.

— Не за что, сынок, — сказала бабушка. — Держись там. И матери звонки звони.

— Позвоню, — сказал Сергей. Соврал. Не позвонит. Кому? Куда? Зачем? Но — сказал. Потому что — так надо. Потому что бабушка — добрая. Потому что ложь — иногда добрее правды.

Вышел. Закрыл дверь — мягко, без стука. Машина — уехала. Красные огни — удалялись, уменьшались, исчезли. И — всё. Он — один. В центре. На улице Мира. В Нижневартовске. Ночь. Темно. Фонари — жёлтые, тусклые. Окна — чужие, тёплые, далёкие. Ветер — прохладный, ночной. Запах — города, бензина, реки, тайги. Запах — новый. Чужой. Свой.

Сергей поблагодарил — уже мысленно, про себя — и побрёл по своим делам. Ноги — в новых кроссовках, мягко, тихо. Карман — деньги, тяжёлые, тёплые. Сердце — ровно. Голова — пустая. Не от глупости — от усталости. Усталость — та, свинцовая, от которой не убежишь, не спрячешься. Усталость — от города, от дома, от сундука, от «здравствуйте», от цепи, ото всего. Но — отлегло. Чуть. Чуть — отлегло. И этого — хватит. На сегодня — хватит.

Вот снова — здравствуй, Нижневартовск!

Глава 11. Ночной Нижневартовск

Сергей шёл по ночному Нижневартовску. Улица Мира — широкая, прямая, с фонарями через каждые двадцать метров. Фонари — жёлтые, тусклые, некоторые мигали, некоторые не горели совсем. Город — спал. Окна — тёмные, редкие, редкие светящиеся точки там, где кто-то не мог уснуть, или смотрел телевизор, или пил чай на кухне. Чужие окна. Чужой чай. Чужой город.

Он шёл — и наслаждался. Не городом — воспоминаниями. Нижневартовск был ему знаком — он был здесь до спецшколы, и город помнился тёплым, живым, своим. Не Сургут — нет, Сургут никогда не был своим, Сургут был — оттуда. А Нижневартовск — сюда. Сюда — бежал. Сюда — тянуло. Здесь — река. Здесь — вокзал. Здесь — дворы, где он бегал, когда ещё бегал. Здесь — было другое небо. Или то же — но казалось другим.

Ноги — в новых кроссовках, мягко, тихо. Карман — тяжёлый, с деньгами. Двадцать три тысячи — лежали в кармане, тёплые, шуршащие. Он их не считал — но знал, что они есть. Знал — и от этого шёл ровно, спокойно, уверенно. Деньги — это вес. Не в кармане — в ногах. Когда деньги есть — ноги идут прямо. Когда нет — ноги — ватные. Сейчас — ноги шли прямо.

Возле ночного ларька, у перекрёстка, компания подвыпивших мужиков — трое, в рабочих комбинезонах, с нефтяными разводами на рукавах — заметили Сергея.

— Эй, пацан! — окликнул один, высокий, с красным лицом и мокрыми губами. — Закурить не найдётся?

Сергей остановился. Достал пачку — свою, новую — и протянул. Мужик вытянул сигарету, кивнул:

— Спасибо, герой. Далеко идёшь?

— Так, гуляю, — сказал Сергей.

— Ночью гуляешь — значит, либо деловой, либо бездомный, — мужик хмыкнул, прикурил от чужой зажигалки. — Удачи, пацан.

— Спасибо, — сказал Сергей и пошёл дальше.

В спину полетел смех — не злой, пьяный, добрый. Ничего. Нормально. Чужой мужик сказал «спасибо» и «удачи». Родной отец — «здравствуйте». Мир — перевернут. Или — нет. Мир — на месте. Просто — не там, где он думал.

Он думал об одной мысли — что он опять перешёл грань. И назад дороги уже нету. Да и если задуматься — зачем возвращаться назад? Там ничего хорошего нет. «Здравствуйте» — не «сынок». «Чай будешь?» — не «ешь». Коврик новый, телевизор новый, а он — старый. Сундук. Нет, сундук остался в Сургуте. Здесь — он не сундук. Здесь — он Сергей. Сергей Пешков, четырнадцать лет, с татуировкой на руке, с деньгами в кармане, с кражей за плечами, с розыском впереди. Живой. Бегущий. Свободный — пока.

Он понимал, что перешёл грань. Грань — это черта, которая делит мир на «до» и «после». До — был мальчишкой, который дрался, который убегал из спецшколы, который грабил терпил в переулке. Это — было. Но это — детское. А теперь — кража со взломом. Квартира. Чужие вещи. Чужие деньги. Это — взрослое. За это — сажают. Не в спецшколу — в колонию. Взрослую. И он понимал, что его уже разыскивают. Что Денис обнаружил пропажу — вчера, сегодня, может, уже звонил в милицию. Что сургутские опера — те самые, на УАЗике — уже знают. Что его имя, его лицо, его татуировка «Мария люби достойна» — уже в ориентировки. Его уже ищут. И рано или поздно — найдут. Это — закономерность. Как зима после осени. Как дождь после тучи. Как тюрьма после кражи. Не «если» — «когда».

Сергей шёл с этими мыслями и думал — хоть немножко времени, сколько ему будет отведено пожить спокойно? Пожить нормально, как нормальный человек. Не как сундук, не как беглец, не как вор — а как человек. Просыпаться — и знать, что тебя ждут. Завтракать — и знать, что для тебя. Идти — и знать, куда. Ложиться — и знать, что завтра будет. Сколько — недель? Месяцев? Года? Он не знал. Но — хотел. Хотел — хотя бы немного. Хотел — выдохнуть. Хотел — пожить.

Но он не знал, с чего начать. В Нижневартовске — нет своих. Нет тёти Нади, нет дяди Саши. Нет Валеры Курганского — тот в Кургане, у матери. Нет никого. Он — один. В чужом городе, с деньгами, без крыши, без друзей, без плана. Есть — только он, и ночь, и фонари, и асфальт под ногами.

Он прогулялся по центру города. Центр Нижневартовска — не сургутский. Другой. Шире, прямее, новее. Дома — выше, девятиэтажки, шестнадцатиэтажки, панельные, кирпичные. Магазины — с витринами, с вывесками, с светом. Кафе — с открытыми окнами, с музыкой, с запахом еды. Люди — шли, сидели, разговаривали. Молодёжь — компаниями, с пивом, с сигаретами, с смехом. Девчонки — в коротких юбках, с голыми плечами, с блёстками на скулах. Парни — в джинсах, с гитарами, с гонором. Жизнь — шла. Нормальная, летняя, молодая. Жизнь — без заборов.

Сергей смотрел — и чувствовал: это не его. Не его компания, не его город, не его жизнь. Он — наблюдатель. Стоит за стеклом и смотрит. Стекло — невидимое, но — есть. Между ним и миром — стекло. Он его поставил — сам, давно, в спецшколе. Стекло, которое защищает — и отторгает. За ним — безопасно. Но — одиноко.

И какая-то есть закономерность: когда денег нет, охота есть. Всегда голодный. Как деньги есть, так и... неохота. Сергей проходил мимо ларьков — пахло шаурмой, пирожками, хот-догами, и раньше, когда денег не было, от этих запахов сводило живот, и слюна шла, и всё тело — к еде. А сейчас — деньги в кармане, и вроде бы и нечего хотя. И деньги что ли может жалко тратить. Сигареты есть, зажигалка есть. Всё — есть. Но — не ест. Не потому что не голоден — а потому что тратить — жалко. Деньги — не бесконечны. Двадцать три тысячи — это много, но не вечность. Каждый день — еда, сигареты, транспорт. Каждый день — минус. Рано или поздно — ноль. И тогда — снова — терпилы, снова — грабёж, снова — риск. Он не хотел. Он хотел — растянуть. Растянуть — чтобы хватило. Чтобы — подольше.

На улице повезло — погода была хорошая, тёплая. Летняя. Летние ночи на севере всегда были тёплые — из-за климата. Не жарко — но и не холодно. Воздух — мягкий, с запахом реки, тайги, нагретого асфальта. Обь — где-то рядом, за деревьями, за домами. Ветер — с реки, прохладный, лёгкий. Он шёл — и ветер трепал волосы, и от ветра было хорошо. Ветер — единственное, что касалось его безразлично. Не тепло, не холодно — просто касался. И от этого — было нормально.

Гуляла молодёжь ещё — времени не было так поздно. Часов одиннадцать, может чуть больше. Парни, девчонки — ходили, смеялись, кричали друг другу через улицу. Кто-то пил пиво на лавочке, кто-то курил, кто-то целовался у подъезда. Обычная летняя ночь. Обычная жизнь. Сергей шёл мимо — и они не замечали. Для них он был — парень в новых кроссовках, в новой куртке, идёт куда-то. Нормальный. Свой. Может — с района, может — с соседнего двора. Ничего особенного. Невидимый — но по-другому. Здесь невидимость — не от отторжения. Здесь — от массовости. Один из многих. Песчинка на пляже. И от этой массовости — было хорошо. Не сундук. Не объект. Песчинка. Песчинка — это лучше, чем сундук. Песчинка — свободна.

Но у него не было конкретных друзей, кому он мог податься в Нижневартовске. Нет. Податься ему было некуда. Он просто ходил, стаптывал ноги. Новые кроссовки — мягкие, но ноги — гудели. Он прошёл — от центра до набережной, от набережной — до автовокзала, от автовокзала — обратно. Круги. Сургутские круги — только в другом городе. Круги — они везде одни. Идёшь — и возвращаешься. Идёшь — и возвращаешься. Куда ни иди — возвращаешься в точку, где начал. Круг — это не дорога. Круг — это клетка без стен.

В раздумьях, что рано или поздно его поймают и посадят. И уже это будут взрослые колонии — более взрослые, чем спецшкола. Не пацанятня — серьёзные мужики, серьёзные сроки, серьёзные законы. Там — не побегаешь с крыши. Там — не посмеёшься над воспитателем. Там — зоны, отряды, баланда, этапы, тайга за забором и вышки с прожекторами. Он это знал — знал от дяди Саши, от Самохи, от тех, кто сидел. Знал — и не боялся. Не потому что смелый — нет. Потому что — привык. Страх — это когда не знаешь, что будет. А он — знал. Знал, что будет. Колония. Срок. Забор. И от того, что знал — не боялся. Просто думал: надо то короткое время жить нормально. Жить спокойно, без переживаний. Без оглядки. Без «а вдруг». Просто — жить. Пока — можно.

Подошёл к ларьку. Ночной ларёк — стоял на углу, у перекрёстка, с окном-выдачей и светящейся вывеской «ПРОДУКТЫ 24». Внутри — заспанная продавщица, молодая, с тощим хвостом и журналом. Она сидела на табуретке, листала страницы, зевала. Когда Сергей подошёл — она подняла глаза. Равнодушно. Как к каждому, кто подходит ночью.

— Мне несколько Сникерсов, — сказал Сергей. — Три. И лимонад. И один рулет, какой есть.

Продавщица кивнула. Достала — не торопясь, с привычной медлительностью человека, для которого ночь — это работа. Сникерсы — три, в обёртках. Лимонад — бутылка, пластиковая, холодная. Рулет — в пакете, бисквитный, с повидлом.

— Ещё чё-нибудь? — спросила она. Без интереса. Автоматически.

— Нет, — сказал Сергей. — Всё.

— Сдача, — она протянула монеты. Подержала — секунду, посмотрела на Сергея. — Ты чё, один гуляешь?

— Один, — сказал Сергей.

— Ночью — опасно, — сказала она. Не потому что заботилась — потому что говорила. Как говорила бы «спасибо» или «до свидания». Автоматически. Но — сказала.

— Я знаю, — сказал Сергей. И ушёл.

Она назвала сумму. Сергей достал деньги — из кармана, из толстого кармана. Достал — не показывая, сколько там. Отделил — одну купюру, протянул. Продавщица взяла, дала сдачу. Сдачу — мелочью, монетами, звенящими. Сергей ссыпал в карман — не считая. Не потому что доверял — потому что не хотел стоять. Стоять у ларька ночью — значит светиться. Свет — от ларька, от вывески, от окна. Свет — это видно. Видно — это опасно. Бери — и уходи.

Расплатился с продавщицей и пошёл в сторону любого подъезда. Любого — потому что все одинаковы. Не дом — место. Не квартира — лестница. Не жильё — крыша. Крыша — это всё, что ему нужно. Крыша и стены. Стены — чтобы ветер не дул. Крыша — чтобы дождь не мокрил. И бетон — чтобы спать. Бетон — не кровать, но — лучше, чем асфальт.

В Нижневартовске было хорошо, что там было много шестнадцатиэтажек. Высотные, панельные, серые, с рядами окон — как соты. Они были удобны тем, что пожарные лестницы находились отдельно от квартир — снаружи или в отдельном колодце, с отдельным входом. Жильцы квартир в основном спускались на лифтах и на пожарную лестницу почти не ходили. Зачем? Лифт — быстро, удобно, тепло. Пожарная лестница — холодная, тёмная, бетонная. Только — в случае пожара. А пожара — нет. Значит — пусто. Значит — можно.

Он зашёл в подъезд — первый попавшийся. Подъезд — обычный, с лифтом, с почтовыми ящиками, с запахом хлорки и старости. На первом этаже — как обычно, прозапас — взял газет из почтовых ящиков. Мятых, старых, с заголовками про кризис, про выборы, про то, что в стране всё плохо. Газеты — для подстилки. Газета — универсальный материал: читай, стели, укрывайся, жги. Всё — в одном. Газета — это бумага. Бумага — это цивилизация. На асфальте — дикарь. На газете — человек.

Он поднялся на пожарную лестницу — пешком, тихо, прислушиваясь. Выбрал этаж — посередине дома. Восьмой, может девятый. Посередине — потому что не так дует снизу, из подвала, и не так дует сверху, из лифтовой шахты. Соответственно — более-менее тепло. Не тепло — но менее холодно. На первом этаже — сквозняк от входной двери. На последнем — сквозняк от крыши, от шахты, от всех щелей. А посередине — ровно. Посередине — компромисс. Компромисс — это когда не хорошо, но терпимо. Вся жизнь Сергея — была компромиссом. Не хорошо — но терпимо.

Он сел, расстелил газеты — на холодном бетоне, в углу площадки, где перила сходятся, где не дует. Постелил — в два слоя, чтобы мягче. Сел. Поправил. Потом — опрокинулся. Лёг — на бок, свернувшись, подтянув колени к груди. Бетон — сразу забрал тепло. Как пиявка. Как вампир. Бетон — живой, в каком-то смысле. Он — ест. Ест — тепло, ест — силы, ест — жизнь. Но у Сергея — нечего было есть. Он — и так — пустой.

Закурил сигарету. Лёг, курит, глаза закрыты. Дым — тёплый, горький. Тянется — медленно, выдыхая. Думал о своей жизни. Чё будет. Как будет всё дальше. Где — будет. Когда — будет. Будет — или нет. Вопросы — без ответов. Ответы — где-то впереди, за поворотом, за углом, за следующим днём. Но повернуть — нельзя. Идёшь — и идёшь. Дорога — не спрашивает. Дорога — ведёт.

У него был один план, набросанный, который ему более-менее позволит погулять на свободе побольше. И он был самый оптимальный и менее рискованный. В данном плане было — податься в какой-нибудь монастырь. Он много слышал — в спецшколе, от пацанов, от воспитателей — что бомжи, беспризорники подавались в монастыри. Работниками. При монастырях — живут, работают, кормят. Там — стены, крыша, еда. И главное — туда не ходит милиция. Милиция — светская. Монастырь — духовная территория. Туда — не лезут. Там — можно попрятаться какое-то время. Пересидеть. Перепрятаться. Пока — не уляжется. Пока — не забудут. Пока — не отстанут.

У Сергея было это в плане. Но — пока. Пока есть деньги — не надо идти в монастырь. Пока есть деньги — можно жить. Жить — в городе, на улице, на лестницах. Жить — плохо, холодно, голодно, но — свободно. Монастырь — это когда денег нет. Когда — прижмёт. Когда — некуда. Пока — не прижало. Пока — есть. Пока — можно.

Денег пока хватало, так что данный план был пока черновиком. Пока есть деньги, соответственно не надо идти — красть больно можно. Главное — единственное: не попадаться на глаза сотрудникам полиции. Не давать им повода. Не светиться. Не отсвечивать. Идёшь — иди ровно. Стоишь — стой спокойно. Не бегай, не дёргайся, не озирайся. Будь — как все. Будь — песчинкой. Песчинку — не замечают.

Сергей подумал — может быть найдёт Витюка. Витюк — знакомый, был до спецшколы. Где-то в Нижневартовске, может — на вокзале, может — в районе. Но он думал — завтра. Завтра — прогуляется, вечером, в сторону вокзала. Сегодня — поздно. Вокзал — ночью — менты, патрули. Нечего там делать ночью. Днём — лучше. Днём — народ, суета, можно затеряться.

Как-нибудь ему надо было найти Витюка. Витюк — может, знает кого. Может, есть где ночевать. Может, есть работа. Может — ничего. Может — Витюка самого нет. Уехал, сел, пропал. Всякое — бывает. Но — попытаться надо. Попытка — не пытка. А без попытки — точно ничего.

Он по крайней мере понимал: его пока будут искать наверное в родном городе. Сургут — первая точка. Там — опера, там — знакомые, там — ориентировки. Потом — будут искать уже дальше. По округу, по области, по городам. Нижневартовск — следующий, может. Или — нет. Нижневартовск — далеко от Сургута. Километров двести, может больше. Через переправу, через реку. Не близко. Но — менты — настойчивые. Рано или поздно — доберутся. Но — не сегодня. И не завтра. Может — через неделю. Может — через месяц. У него — есть время. Немного — но есть.

С этими мыслями он погрузился — уснул. Не уснул — провалился. Как в яму. Бетон — снизу, холодный. Воздух — сверху, прохладный. Тело — свернулось, как у животного. Маленькое, сжатое, тёплое — изнутри. Глаза — закрылись. Мысли — замедлились, как часы, у которых садится батарейка. Тик. Тик. Тик. Тишина.

Глава 12. Бетон и кости

Проспал — наверное часов до восьми. Не знал точно — часов не было. Но свет — утренний, белый, прямой — бил в глаза через окно пожарной лестницы. Утро. Восемь, может — чуть больше.

Проснулся — и первое, что почувствовал: боль. Не острая — тупая, ноющая, глубокая. Кости. Все. От затылка до пяток. Позвоночник — не гнулся. Шея — не поворачивалась. Плечи — каменные. Бёдра — деревянные. Колени — ржавые. Всё болит. Он замёрз. Бетон — даёт о себе знать. Бетон всегда делает свою работу. Даже если на улице лето — бетон это хуже любой морозильной камеры. Он не холодный — он высасывающий. Вытягивает из человека всю жизнь. Тепло, силу, гибкость — всё. Оставляет — кости и кожу. Бетон — не враг. Бетон — стихия. Как ветер, как дождь. Бетон — просто есть. И он — делает то, что делает. Без злобы, без цели. Просто — закон физики: тёплое тело на холодном камне — остывает. Точка.

Сергей тогда ещё не понимал, в молодые годы. Не понимал — что бетон делает с телом. Не понимал — что каждая ночь на бетоне — это минус. Минус — здоровья, минус — роста, минус — лет. Тело — не железо. Тело — гниёт, если его не холить. И бетон — ускоряет гниение. Об этом он поймёт чуть позже. Чуть позже — что с ним сделал бетон. Когда спина заболеет — насовсем. Когда суставы — застучат, как старые двери. Когда ноги — перестанут гнуться. Тогда — поймёт. А пока — четырнадцать лет, и тело — терпит. Тело — молодое, прощает. Пока — прощает. Но — запоминает. Тело — не забывает ничего. Всё — записывает. Каждую ночь, каждый бетон, каждый холод. И позже — выставит счёт. С процентами.

Сергей выпрямился, разогнулся — медленно, с хрустом, с болью. Позвоночник — щёлкнул, как хлыст. Ноги — затекли, колени — не гнулись. Он стоял — и разминался, как старик. В четырнадцать лет — разминался, как старик. Руки — вверх, потянулся, хруст. Шея — влево, вправо, хруст. Спина — прогнулась, хруст. Всё — хруст. Тело — старое. Кости — молодые, но — старые. Бетон — постарел.

Попил лимонада — из бутылки, тёплого, сладкого, газированного. Лимонад — «Дюшес», жёлтый, с запахом груши. Пузырьки — шли по горлу, щекотали, и от этого — немного отлегло. Жидкость — в пустой желудок, как масло — в ржавый замок. Слегка — смазала. Слегка — смягчила. Но — не насытила. Сникерс — потом. Сейчас — лимонад и сигарета.

Закурил. Затянулся — глубоко, медленно. Дым — в лёгкие, тёплый, утренний. Выдох — долгий, серый, сизый. Сигарета — утром — это ритуал. Как умывание. Сигарета — говорит телу: встал. Живём. Работаем.

На пожарной лестнице — всё тихо. Никто не ходит. Периодически — где-то хлопают двери, слышен звон лифта, шаги — и тишина. Люди — живут. Ходят на работу, уходят, возвращаются. Жизнь — идёт — там, за стенами. А здесь, на лестнице — остановка. Застой. Место — вне жизни. Место — между этажами, между квартирами, между людьми. Не здесь — и не там. Между. Как он сам — между.

Тут — где-то чуть пониже — открылась дверь. Хлопнуло. И — голоса. Двое парней. Говорят — негромко, но — слышно. Эхо — по бетонной шахте, по лестнице, по перилам. Голоса — молодые, но — хриплые, с надрывом. Не утренние голоса. Не здоровые.

— Полтора кладёшь? — спросил один. Тихо, деловито.

— Полтора. Не больше. Вчера Мишка перебрал — чуть не сдох. Два положил, и всё — белый стал, как бумага.

— Ладно. Полтора. Давай воду.

Сергей прислушался. Думает — может с ними познакомиться. Двое парней — на этаж ниже. Может — свои, может — пацаны с района. Может — познакомиться, поболтать, узнать — что, где, как. Потихоньку спустился — тихо, придерживаясь за перила, чтобы не скрипеть. Спустился — чуть поближе. Присел — на площадке выше, у стены, в тени. Закурил сигарету и потихоньку подглядывал — через перила, сверху вниз.

Оказалось — это были молодые парни. Подростки, может — лет по восемнадцать-девятнадцать. Один — худой, бледный, в чёрной футболке, с короткой стрижкой и тёмными кругами под глазами. Второй — покрупнее, с щетиной, в мятой рубашке, с трясущимися руками. Наркоманы. Сергей — понял сразу. Не по внешности — по поведению. По тому, как двигались — рвано, судорожно, как роботы с батарейками на исходе. По тому, как смотрели — не на мир, а сквозь мир. Глаза — стеклянные, пустые, как витрины закрытого магазина. В них — не было человека. В них — была тяга. Тяга — сильнее человека. Тяга — это хозяин. А человек — слуга.

Один достал ложку. Обычную столовую ложку — алюминиевую, мятую, с чёрными пятнами от нагара. Второй — наливал из бутылки воду. Бутылка — пластиковая, пол-литровая, из-под минералки. Вода — прозрачная, чистая. В ложку — капнул, аккуратно. Первый — держал ложку за ручку, над зажигалкой. Огонь — синий, маленький, дрожащий. Вода — в ложке, закипела, забулькала. Второй — достал что-то из кармана. Маленькое, в фольге, тёмное. Развернул — порошок, коричневый, мелкий. Насыпал — в ложку, щепотку. Размешал — спичкой, медленно. Порошок — растворился, вода — стала коричневой, густой, как заварка. Запах — пошёл. Химический, резкий, кислый, как уксус с пластмассой. Запах — не природный. Запах — из ада.

— Готово? — спросил первый.

— Давай. Жми.

Сергей смотрел. Не с отвращением — с любопытством. Он не понимал — толком — че это такое. Слышал — про наркотики, про иглу, про кайф. Но — не видел. Не видел — процесс. А процесс — был. Вот — ложка, вот — огонь, вот — порошок, вот — вода. Просто. Бытово. Как готовка. Как заваривание чая. Только — чай — для жизни, а это — для смерти. Медленной, постепенной, но — для смерти.

Второй парень — выбирал шприцем содержимое из ложки. Шприц — медицинский, инсулиновый, с тонкой иголкой. На иголке — намотана ватка, мокрая, коричневая. Ватка — фильтр. Чтобы — не попали крупинки, мусор, нерастворённое. Шприц — набирал, медленно, тянул поршень. Жидкость — коричневая, мутная, тягучая — поднималась по цилиндру. Два кубика, может три. Мало. Но — достаточно. Достаточно — для чего? Для кайфа. Для забвения. Для — побега. Наркотик — это побег. Не из тюрьмы — из себя. Из жизни. Из боли. Из «зачем».

Они разделили данную жидкость — по двум шприцам. По одному — каждому. Оба перетянули себе руку — кто ремнём, кто проводом от наушников. Ремень — на бицепс, затянули — до синевы. Вена — вздулась, синяя, толстая, как червяк. Игла — вошла. Поршень — вниз. Жидкость — ушла. Внутрь. В кровь. В мозг. В — никуда.

— Пошло, — выдохнул первый.

Они затихли. Оба — одновременно, как по команде. Сели — на пол, у стены, откинули головы, закрыли глаза. Лица — расслабились, обмякли, как тесто. Рты — приоткрылись. Глаза — под веками — перестали двигаться. Тела — застыли. Не мёртвые — но и не живые. Между. Как Сергей. Только — между по-другому. Сергей — между жизнью и смертью. Они — между кайфом и ломкой. Но — тоже — между.

Сергей не стал к ним спускаться. Не стал с ними знакомиться. Было ему это — неинтересно. Ему был интересен сам процесс — увидеть чё это такое. Как — делается. Как — работает. Как — человек — уходит. Вот — ушёл. Вот — сидит, тело — живое, человек — нет. Наркотик — это выключатель. Щёлк — и нет. Не больно, не страшно, не долго. Просто — нет. И от этого «нет» — Сергей почувствовал холод. Не от бетона — от понимания. Понимания, что это — рядом. Что это — легко. Что это — доступно. Что — один шаг. Один укол. И — нет. И — не надо. Не надо — «зачем». Не надо — «для чего». Не надо — ничего. Просто — нет. Холодно. Он — затянулся сигаретой — глубоко, до кашля. Выдохнул. Встал. Пошёл.