В тени хрустального трона

Зрелище ослепляло.

Сводчатые потолки галереи высотой в четыре человеческих роста были расписаны сценами древних побед первых императоров над чудовищами бездны. С потолка свисали исполинские люстры из чистейшего горного хрусталя работы столичных мастеров, в гранях которых дробился свет сотен толстых восковых свечей, превращая зал в сияющий ледяной грот. Вдоль стен тянулись ряды зеркал в массивных позолоченных рамах, многократно умножавших блеск бриллиантов, золотого шитья и переливы шелка.

В воздухе стоял удушливый, пьянящий аромат цветущих апельсиновых деревьев в кадках из белого фарфора, растертой корицы, засахаренных фиалок и тяжелых мускусных духов знатных дам.

В зале собралось около ста гостей: цвет столичной аристократии вместе со своими юными наследниками в возрасте от девяти до четырнадцати лет. Мальчики в расшитых золотом бархатных камзолах с церемониальными шпагами на бедрах старательно копировали надменную поступь своих отцов-сенаторов; девочки в шелках пастельных тонов с высокими напудренными прическами обмахивались расписными веерами из павлиньих перьев, стреляя по сторонам холодными, оценивающими взглядами.

Едва мы с матерью вошли в галерею, как вокруг нас возникло невидимое, но абсолютно осязаемое пустое пространство.

Столичный свет уже знал о скандале в скриптории. Вести при дворе распространялись быстрее чумы. Дамы за веерами бросали на меня взгляды, в которых смешались брезгливое любопытство и затаенный страх: никто не ожидал, что никому не известная десятилетняя провинциалка сможет одним ударом уничтожить влияние графини Морват в пансионе.

— Поглядите-ка, — шелестел ядовитый шепот за портьерой из лилового дамаста. — Вот она... Баронская дикарка с северного рубежа. Говорят, лорд Брант лично сорвал знаки отличия с маленькой Вивьен...

— Олимпия вне себя от ярости. Морваты не прощают таких пощечин. Девочка не доживет до бала дебютанток...

Я шла вперед с высоко поднятой головой, глядя строго перед собой. Каждый мой шаг был выверен до дюйма. Шелк платья мерно шуршал, ладони в черной замше покоились поверх сложенного кружевного веера. Я не прятала лица, но и не искала сочувствия.

У подножия одной из мраморных колонн я заметила знакомую робкую фигурку в неброском бледно-лиловом платье — Мириэль. Рядом с ней стоял ее отец, счетовод казначейства, неловко переминавшийся в строгом форменном фраке среди напыщенных столичных вельмож.

На худенькой шее девочки вновь тускло поблескивал золотой гранатовый медальон. Заметив меня, Мириэль вскинула голову, и в ее робких ореховых глазах вспыхнул искренний, преданный свет. Сделав шаг ко мне под прикрытием тяжелых складок портьеры, она едва слышно выдохнула:

— Леди Ариадна... Отец так ничего и не узнал. Если бы не ты... я бы сгорела от стыда и страха.

— Держи подбородок выше, Мириэль, — тихо, но тепло ответила я одними губами, слегка коснувшись кончиком веера края ее рукава. — Сегодня прекрасный вечер. Наслаждайся музыкой и ничего не бойся. Твой медальон на месте, а чужой яд больше не властен над тобой.

Мириэль глубоко вздохнула, робко улыбнувшись, и в ее осанке впервые появилась несмелая уверенность:

— Спасибо... Я никогда этого не забуду.

Она отступила к отцу, а гул светских разговоров вокруг нас вдруг резко утих. Гости синхронно расступились, освобождая центральный проход к возвышению у камина.

В зал вошла свита Великого Герцогства Гранвиль.

Впереди шествовал сам Великий Герцог Валериан де Гранвиль — могучий, широкоплечий полководец с суровым лицом воина и благородной проседью на висках, ровесник и боевой побратим моего отца. На его графитовом бархатном камзоле сияла звезда Ордена Хрустального Венца и массивная золотая цепь Верховного Стража Престола. Рядом с ним, в платье из ядовито-изумрудного бархата с длинным тяжелым шлейфом, плыла герцогиня Виктория. Ее тонкие, поджатые губы были сжаты в узкую полоску, а холодные водянисто-серые глаза метали молнии.

Но не они приковали взгляды всего зала.

Позади них, на шаг впереди личной стражи дома, шел двенадцатилетний Дамиан де Гранвиль.

Мое сердце пропустило глухой, тяжелый удар, хотя лицо осталось недвижимой маской.

Мальчишка выглядел пугающе великолепно. На нем был строгий черный бархатный камзол без единой лишней оборки, перехваченный широким серебряным поясом, на котором висел короткий парадный кинжал в ножнах из вороненой стали. На его высоком воротнике тускло поблескивали два вышитых серебром грифона — древний боевой знак дома Гранвиль. Его темные волосы были гладко зачесаны назад, открывая высокий лоб и резкие, хищные скулы.

Он не улыбался. Он не смотрел по сторонам. Он двигался с грацией молодого горного барса, знающего, что весь этот сияющий зал — лишь его будущее охотничье угодье.

Поравнявшись с нашей группой, Дамиан на долю секунды замедлил шаг.

Наши взгляды скрестились.

Его темно-серые, цвета грозового неба глаза впились в мои зрачки. В глубине его холодного взгляда не было снисхождения — там плясали опасные, ликующие искры. Едва заметное, почти неразличимое движение подбородка: он знал. Знал о каждой минуте утреннего триумфа в скриптории. Знал, что его предупреждение через «Теневого ворона» легло на благодатную почву.

Затем он прошел мимо, не проронив ни звука, заняв место по правую руку от отца у подножия еще пустовавшего императорского помоста.

В этот момент боковые двери галереи распахнулись, и в зал вошла графиня Олимпия Морват, ведя за руку свою внучку Вивьен.

Вивьен была одета в пышное платье из темно-алого шелка с широкими кружевными оборками, призванными подчеркнуть ее хрупкость и невинность. Ее лицо было покрыто двойным слоем рисовой пудры, скрывавшей следы утренних слез, а глаза лихорадочно блестели. Несмотря на позорное изгнание из старост, семья Морват обладала достаточным влиянием, чтобы протолкнуть свою наследницу на прием к Императрице.

Но унижение не сломало ее — оно превратило ее в бешеную гадюку.

Вивьен сразу заметила меня. На долю секунды ее пальцы судорожно впились в кружево веера так, что тонкие костяные пластины жалобно хрустнули. Затем она наклонилась к шедшим позади нее Камилле и Беатрис и что-то быстро, лихорадочно зашептала, не сводя с меня налитых кровью глаз.

— Будь осторожна, Аля, — едва слышно, одним лишь дыханием шепнула мама, не поворачивая головы. — Зверь, загнанный в угол, бросается на горло. Олимпия переговорила с герцогиней Викторией перед входом. Они не позволят тебе предстать перед Императрицей победительницей.

Я ничего не ответила, лишь плавно перевела дыхание.

Около четырех часов пополудни лакеи внесли в зал тяжелые серебряные столики с угощениями для юных гостей: тончайшие хрустальные вазы с засахаренными каштанами, пирамиды из лимонного безе и высокие чаши с охлажденными фруктовыми водами.

Я стояла у мраморного парапета возле невысокого декоративного фонтана в форме распустившейся кувшинки. Из центра чаши тихо струилась чистейшая родниковая вода, охлаждавшая душный воздух зала. Я положила затянутую в черную замшу ладонь на прохладный бортик бассейна, чувствуя, как сквозь камень до моих пальцев доносится едва уловимая, живая вибрация влаги. Вода звала меня. Она шептала мне на своем древнем, текучем языке, отзываясь на биение моего пульса.

Вдруг шум в зале слегка сместился.

Краем глаза я заметила, как Камилла и Беатрис начали медленно, словно увлеченные светской беседой, обходить фонтан с двух сторон, отрезая мне путь к отступлению в глубь галереи.

А со стороны парадных дверей показался молодой лакей в белом форменном сюртуке. Он нес на массивном серебряном подносе дюжину высоких тонкостенных бокалов из чистейшего столичного хрусталя. Бокалы были до краев наполнены густым, темно-рубиновым южным вином из личных императорских погребов — терпким, маслянистым напитком, предназначенным для стола старших сановников и генералов. В высшем свете прекрасно знали: даже одна случайная капля этого тяжелого вина оставляла на светлом шелке несмываемое багровое клеймо, въедаясь в волокна ткани намертво.

Лакей двигался торопливо, держа путь прямо мимо фонтана. Его лицо было неестественно бледным, взгляд затравленно бегал, а пальцы мелко подрагивали под тяжестью серебряного подноса.

Он был подкуплен.

Ловушка была грубой, отчаянной и беспощадной.

Они больше не могли обвинить меня в воровстве. Но они могли втоптать меня в грязь прямо перед выходом государыни. Если дюжина тяжелых хрустальных бокалов и целый каскад въедливого темно-рубинового вина обрушатся на мое жемчужно-серое платье де Шанталь, я предстану перед Императрицей в облике перепачканного посмешища. Это означало мгновенное изгнание из бального зала под презрительный шепот двора, публичный позор для барона Альфреда и крах всяких надежд на монаршую благосклонность.

— Осторожнее, леди Нотлайт! — внезапно с притворным ужасом вскрикнула Камилла, резко подавшись вперед и широко взмахнув тяжелыми оборками своего пышного турнюра прямо под ноги спешащему слуге.

Носок лакейского башмака зацепился за жесткий край ее подола.

Парень потерял равновесие. С коротким, отчаянным вскриком он качнулся вперед. Тяжелый серебряный поднос накренился и выскользнул из его побелевших пальцев.

Дюжина хрустальных бокалов взмыла в воздух.

Густая, темно-багровая масса вина, похожая на сгусток свежей крови, единым сплошным потоком устремилась прямо мне в лицо и на корсаж.

В зале кто-то испуганно ахнул. Дамы в ужасе отшатнулись, закрываясь веерами от летящих брызг. На лице Вивьен, застывшей в нескольких шагах, мелькнула хищная, безумная улыбка предвкушаемого триумфа.

Но для меня мир вокруг внезапно замер.

Время растянулось в звенящую, прозрачную паутину.

Я видела каждый вращающийся в воздухе граненый бокал. Я видела отражение сотен свечей в летящей багровой дуге.

Магия в империи была под строжайшим запретом под страхом плахи и казематов инквизиции. Открыто заморозить вино в лед перед сотнями глаз означало подписать смертный приговор себе и всей своей семье.

Но вода была моей стихией. А вино — это та же вода, напоенная соками земли и солнца.

Я не произносила заклинаний. Я не сделала ни одного заметного жеста. Моя правая рука в черной замшевой перчатке осталась спокойно лежать на спицах веера у пояса. Лишь один неслышный, тончайший мысленный импульс — глубинная пульсация воли, заставившая стихию признать свою хозяйку.

*«В сторону!»*

Произошло то, чего человеческий глаз не в силах был объяснить законами природы.

Вместо того чтобы обрушиться мне на грудь, летящий поток густого рубинового вина прямо в воздухе на долю секунды изогнулся плавным, невидимым серпом. Словно встретив плотную упругую стену ветра, багровая струя плавно обогнула мой силуэт по неестественной дуге — и всей своей тяжестью с силой хлестнула вправо, прямиком в лицо и платье подавшейся вперед зачинщицы!

Я лишь сделала безупречный, размеренный шаг назад по третьей позиции придворного менуэта, плавно распахнув кружевной веер.

*ДЗЫНЬ! ХРУСТ! ГРОХОТ!*

Бокалы ударились о мраморные плиты у моих ног, разлетаясь фонтаном сверкающих хрустальных осколков, а пустой поднос с гулким грохотом покатился по камню.

— А-А-А-А-А! — дикий, истерический визг прорезал тишину галереи.

Камилла даже не поняла, как это произошло.

Ее роскошное бледно-розовое платье от декольте до самого подола оказалось залито тяжелыми, темно-кровавыми разводами. Маслянистое вино стекало по ее напудренным щекам, смешиваясь со слезами и тушью, оставляя на лице безобразные грязные полосы. Несколько шальных капель рикошетом долетели и до темно-алого бархата стоявшей рядом Вивьен, испачкав край ее рукава.

Я стояла у беломраморного фонтана в абсолютном спокойствии.

Мое жемчужно-серое платье де Шанталь сияло безупречной, первозданной чистотой. Ни единой капли. Ни единого пятнышка на шелке.

Для всех присутствующих картина выглядела предельно ясно: заносчивая юная столичная аристократка попыталась подставить подножку слуге, потеряла равновесие от собственной злобы и сама же приняла на себя весь удар опрокинутого подноса.

В зале повисла мертвая, парализующая тишина.

Сотни вельмож застыли в изумлении. Лакей на коленях трясся от ужаса, шепча молитвы. Камилла захлебывалась слезами, размазывая винные подтеки по щекам, а Вивьен побелела от ярости, судорожно сжимая кулаки.

— Какая... прискорбная неловкость, леди Камилла, — негромко произнесла я чистым, хрустальным голосом, который отчетливо прозвенел под сводами галереи. — Столичный паркет действительно невероятно скользок. Вам стоило бы внимательнее выбирать себе обувь... и союзников.

И в этот самый миг с противоположного конца галереи раздался оглушительный, торжественный рев золотых труб.

— ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВО ИМПЕРАТРИЦА РОВЕНА! — провозгласил громовой голос церемониймейстера, трижды ударившего увитым золотом жезлом в пол.

Шушуканье мгновенно смолкло. Все присутствующие — взрослые и дети — синхронно склонились в глубочайшем церемониальном поклоне.

Камилла, с ног до головы залитая темным вином, попыталась в панике спрятаться за широкую спину своей матери, но было поздно: на середину возвышения по мраморным ступеням ступила сама правительница империи.

Императрице Ровене было около сорока пяти лет. Ослепительная, холодная норманнская красавица, на чьем лице время словно застыло, оставив лишь царственную, непогрешимую грацию мраморного изваяния. Ее густые пепельно-платиновые волосы были уложены в сложную высокую корону, скрепленную бриллиантовыми шпильками, а глубокие темно-фиалковые глаза смотрели на мир с обманчивым, безмятежным спокойствием — спокойствием зеркальной глади бездонного озера, скрывающего смертоносные течения. На государыне было безупречное платье из тяжелого полночно-синего бархата и серебряного дамаста, чья строгая роскошь подчеркивала ее идеальную осанку, а на груди тускло мерцали массивные платиновые звенья Большой Коронной Цепи Первых Хранителей.

Один ее неторопливый, ледяной взгляд заставил мгновенно замолчать даже самых дерзких интриганов двора.

Взгляд правительницы медленно скользнул по залу, безошибочно выхватывая картину произошедшего: груду битого хрусталя, распластанного лакея, перепачканную вином, рыдающую дочь барона Камиллу и... меня.

Я стояла в первом ряду склонившихся дворян, застыв в идеальном малом реверансе. Моя спина была прямой, голова слегка наклонена, руки удерживали веер на уровне талии в безупречном соответствии с протоколом тысяча четыреста двенадцатого года.

Императрица задержала на мне взгляд на несколько долгих секунд. В уголках ее точеных губ промелькнула едва заметная, одобрительная тень.

— Поднимитесь, благородные господа, — произнесла Императрица Ровена спокойным, кристально чистым голосом, в котором звенела непререкаемая власть. — Мы собрались здесь, чтобы увидеть будущее нашей великой империи. Ее честь, ее благородство и ее выдержку. А не базарную суету и слезы над пролитым питьем.

Она сделала едва заметный властный жест рукой в сторону дрожащей Камиллы:

— Уведите эту особу. Пусть приведет себя в подобающий вид. Негоже позорить звание дворянки неряшеством и винным духом перед троном.

Стража немедленно подхватила рыдающую подругу Вивьен под локти и вывела через боковые двери. Олимпия Морват стояла ни жива ни мертва, сжав зубы так, что желваки ходили под толстым слоем белил.

— А теперь, — продолжила Императрица, занимая резное кресло под балдахином, — начнем традиционный церемониальный менуэт дебютантов. Покажите нам, как вас учили держать строй.

Музыканты на хорах подняли смычки.

Зазвучали первые, медленные и торжественные аккорды клавесина и струнных. Объявлялся обязательный «Танец фарфоровых кукол» — сложнейший придворный танец, где пары двигались по строгим геометрическим фигурам, демонстрируя абсолютный баланс, осанку и грацию.

Юные дворяне зашевелились, спеша выбрать себе партнерш из числа самых знатных родов.

Я осталась стоять у мраморного бортика фонтана, спокойная и одинокая. Я знала правила: столичные мальчики из страха перед кланом Морват не посмеют пригласить чужую провинциалку, оставив меня у стены без пары — еще одно тихое, мелкое светское унижение.

Но музыка успела отсчитать лишь четыре такта.

Тяжелые, размеренные шаги разорвали круг расступающихся гостей.

Сквозь толпу пажей и юных виконтов, не глядя ни на кого и отстраняя любого, кто смел оказаться на его пути, уверенно шел Дамиан де Гранвиль.

Зал ахнул.

Сам наследник Великого Герцогства! Первый жених империи, чьего взгляда безуспешно домогались дочери герцогов и принцессы крови!

Дамиан остановился ровно в двух шагах от меня.

Его осанка была безупречной. Он плавно, с леденящей аристократической грацией снял правую перчатку из черной замши, обнажив сильную, тонкую ладонь воина, и отвесил мне глубочайший, идеальный поклон первого рыцаря короны.

— Окажите мне честь, леди Ариадна Нотлайт, — произнес он негромко, но его глубокий, твердый юношеский голос отчетливо прозвучал в затихшей галерее.

Вивьен Морват за его спиной буквально задохнулась от ненависти. Ее ногти впились в ладони до крови.

Я медленно подняла голову. Встретив его темный, непроницаемый взгляд, я сделала плавный шаг вперед, вложив свои затянутые в черную замшу пальцы в его открытую ладонь.

— С величайшей честью, милорд Дамиан.

Его пальцы сомкнулись вокруг моей руки.

Они были сухими, горячими и твердыми, как кованое железо. В ту же секунду сквозь ткань перчатки в мою кровь ударил обжигающий, покалывающий импульс — резонанс двух хищных стихий, признавших друг друга равными.

Мы вышли на середину сверкающего зеркального паркета, возглавив танцевальную колонну.

Начался танец.

Это действительно было похоже на движение двух живых фарфоровых кукол — смертоносных, совершенных и хладнокровных. Мы двигались в такт музыке с математической, нечеловеческой точностью. Шаг, поворот, церемониальный поклон, взмах шелкового подола. Зеркала вокруг отражали наш строгий дуэт: мое жемчужно-серое платье и его траурно-черный бархат смотрелись как единый монолит среди пестрой, кричащей толпы придворных.

На третьей фигуре танца, когда наши плечи сблизились на дистанцию полушага, а наши взгляды встретились в плавном кружении, Дамиан едва заметно наклонил голову.

Его лицо оставалось неподвижной, вежливой маской, но голос, прозвучавший у самого моего уха, был острее отточенного стилета:

— Мои «вороны» доложили мне о скриптории, Ариадна. Переставить капкан под нос девчонке Морват... Блестящая работа. Ты уничтожила их план в зародыше.

— Я лишь вернула долг, милорд Дамиан, — так же беззвучно, едва шевеля губами в такт поклону, отозвалась я. — Твое предупреждение спасло мне жизнь.

— А то, что произошло у фонтана? — его серые глаза впились в мое лицо с пугающей, пронизывающей цепкостью. — Поднос с вином... Жидкость в воздухе изменила траекторию. Обычные брызги не огибают людей по дуге. Кто ты на самом деле, Ариадна?

Мое сердце на мгновение пропустило удар, но рука в его ладони даже не дрогнула.

— Случайность, милорд. На сквозняке в этой галерее летают даже тяжелые портьеры. Не стоит искать чудес там, где сработали земная тяжесть, неловкость лакея и слишком пышный подол леди Камиллы.

На губах Дамиана промелькнула едва уловимая, хищная усмешка.

— Лги кому угодно, Ариадна. Но не мне. Мы связаны одним пактом. И твоя сила — единственное, что может спасти нас обоих.

Музыка сменила темп, переходя к торжественной каденции. Мы закружились в финальном менуэте.

Взгляды всего зала были прикованы к нам. Даже Императрица Ровена подалась вперед в своем кресле, не отрывая взгляда от нашей пары. В наших движениях не было детской неловкости — это был танец наследника величайшего герцогства и дочери боевого барона с кровью древних Шанталей — танец двух равных умов, готовых драться за свою честь до конца.

Финальный аккорд смычков взмыл под своды потолка и плавно растаял в тишине.

Мы замерли в глубоком, идеальном взаимном поклоне.

Зал взорвался аплодисментами. Первой захлопала сама Императрица.

Императрица Ровена властным жестом подозвала нас к подножию трона. Мы приблизились и синхронно опустились на одно колено перед верховной правительницей.

— Встаньте, дети мои, — произнесла Императрица Ровена, и в ее суровом фиалковом взоре промелькнула редкая, сдержанная благосклонность. Она посмотрела прямо на меня: — Твой отец, барон Альфред, совершил великий ратный подвиг при Черном Броде и верно держит пограничье. А ты, дитя, держишь честь своей семьи с редкой стальной грацией, достойной материнской крови де Шанталь. Корона помнит верность.

Императрица сняла с запястья тонкую сапфировую ленту с миниатюрной хрустальной лилией — традиционный памятный знак монаршей милости за открытие детского бала — и лично вложила ее в мою ладонь.

— Носи этот знак в память о сегодняшнем танце, юная леди Нотлайт. Пусть он напоминает двору, чьим достоинством дорожит корона.

Олимпия Морват, стоявшая в свите, пошатнулась, ее напудренное лицо стало мертвенно-серым. Это не было дарованием неприкосновенности, но стало сокрушительным сигналом всему высшему свету: Корона благоволит союзу Гранвилей и Нотлайтов, а интриги Морватов против баронской дочери вызывают у государыни лишь холодное презрение.

Великий Герцог Валериан де Гранвиль, с суровой воинской гордостью наблюдавший за нашим менуэтом у подножия помоста, приблизился к государыне. Склонив седеющую голову перед Ее Величеством, он негромко испросил дозволения отбыть: плановая ночная инспекция дальних редутов и пограничных гарнизонов столицы не терпела отлагательств. Предупредив супругу и ободряюще сжав плечо Дамиана, великий герцог в сопровождении офицеров генерального штаба спешно покинул Хрустальный дворец, растворившись в полумраке дворцовых анфилад.

Мы с Дамианом поклонились и не спеша отступили назад, растворяясь в полумраке боковой арочной галереи, подальше от завистливых взглядов и назойливых поздравлений.

Но едва тяжелая бархатная портьера отрезала нас от сияющего бального зала, Дамиан резко изменился в лице.

Его светская невозмутимость осыпалась, уступив место мрачной, смертоносной собранности.

Он огляделся по сторонам, проверяя тени между мраморными колоннами, затем стремительно сократил расстояние между нами, прижав меня плечом к холодной каменной кладке стены.

— Детские игры кончились, Ариадна, — прошептал он, и в его голосе звенел чистый, неразбавленный ужас, который он так тщательно скрывал перед двором.

— Что случилось? — мой голос упал до едва слышного свиста.

Дамиан опустил руку в глубокий внутренний карман своего черного камзола и извлек тяжелый свиток гербовой бумаги. Свиток был перетянут свинцовой армейской лентой и скреплен черной сургучной печатью канцелярии Военного ведомства.

Он силой вложил холодный свиток в мою затянутую в замшу ладонь.

— Герцогиня Виктория нанесла удар в спину, — тихо, сквозь зубы произнес Дамиан, глядя мне прямо в глаза. — Пока мы танцевали, через подкупленных чиновников военного стола был запущен проект чрезвычайного указа. Под предлогом внезапного мятежа кочевников твоему отцу готовят предписание: срочно выступить со своим ветеранским пограничным полком в Чёрные Топи.

Ледяная игла пронзила мое сердце.

Чёрные Топи. Гнилые, непроходимые топи на дальнем южном порубежье, кишащие ядовитыми испарениями. Место гибели целых гарнизонов.

— Мой отец сразу после менуэта откланялся перед Ее Величеством и выехал с дежурным штабом в ночную инспекцию редутов — он вернется в цитадель лишь через два дня, — продолжил Дамиан, сжимая мое плечо так, что пальцы побелели. — А Император Эдрик занят государственным советом. Виктория воспользовалась их отсутствием. Полторы тысячи закаленных ветеранов барона Альфреда — главную опору твоего дома — отправляют прямиком в засаду без обозов и тяжелых орудий. Виктория вступила в тайный сговор со степным каганом: полк твоего отца должны вырезать до единого человека, обескровив ваш род навсегда.

— Когда... когда они собираются подписать указ? — пересохшими губами выдохнула я.

— Сегодня в полночь дежурный статс-секретарь должен приложить государственную печать к пакету донесений, и гонец покинет столицу, — отчеканил Дамиан. — Государь даже не узнает правды, считая это плановой ротацией рубежей. Есть только один способ сорвать резню и спасти твоего отца.

— Какой?

Дамиан наклонился к самому моему уху, и его дыхание обожгло мою щеку:

— В секретном архиве Виктории в нашей цитадели хранится подлинник ее шифрованной переписки со степным каганом. Если мы добудем эти письма до полуночи и предъявим доказательства измены напрямую Императрице Ровене или лорду-канцлеру, приказ будет немедленно отозван, а саму Викторию ждет плаха. Но если стража поймает нас в ее архиве... нас объявят лазутчиками.