Сосуд

Рин первой прервала тренировку, заметив, что брат сегодня был не собран. Она опустила меч и вытерла пот со лба тыльной стороной ладони. Макото стоял напротив, тяжело дыша.

— Что с тобой?

— Вспоминаю прошлое… И пытаюсь понять, в какой момент всё стало другим.

— Ты ведь знаешь, что я тебя не оставлю? Когда Совет узнал о твоей силе Рун, я осталась рядом.

Макото опустил голову. Перед глазами возник тот зал: своды, теряющиеся в пурпурном дыму, бесцветное сияние кристаллов и наставники, разом превратившиеся в незнакомцев.

— Они назвали меня предателем, — глухо проговорил он. — Сказали, что я намеренно скрывал свою истинную природу.

— Но ты её не скрывал, — в голосе Рин появилась сталь. — Стража Мнемосии потеряла право судить нас в тот миг, когда наказала тебя не за поступок, а за кровь.

Рукоять меча впилась в ладонь, пальцы сжались до дрожи. По запястью метнулась нить рунического света. Он отвернулся, собираясь спрятать руку, но Рин поймала её раньше: без колебаний сомкнула пальцы на его запястье.

— Мы вместе прошли академию боевых магов; учились падать так, чтобы успеть подняться прежде, чем нас добьют. Стояли на испытаниях, после которых других уносили с арены; защищали границы; хоронили тех, кого не сумели вытащить. И ты правда думаешь, что после всего этого какой-то Совет решит за меня, кто ты? Мы выжили потому, что, когда один из нас падал, второй не спрашивал разрешения его поднять.

Макото поднял на неё глаза. Боль из них никуда не делась, но теперь сквозь неё пробивалось тихая благодарность, для которой он, как обычно, не мог подобрать слов. Макото смотрел на сестру и будто заново осознавал простую вещь: даже если однажды весь мир отвернётся и назовёт его чужаком, останется человек, который помнит его настоящим.

— Ты всегда была моей опорой, без тебя я бы там не выжил.

— А без тебя я бы перестала быть собой, — Рин едва заметно улыбнулась.

Слова застряли в горле, и в воздухе повисла гнетущая пустота. Рин терпеть не могла такие моменты. Ещё немного — и они оба окончательно размякнут. Этого только не хватало.

Она первой разжала пальцы, отпуская его руку, и отступила.

— Продолжим тренировку? — в её голос вернулась привычная дерзость, а в фиолетовых глазах вспыхнул самоуверенный блеск. —Покажи чего стоят твои руны в настоящем бою.

— Только пообещай, что не станешь использовать свои особые приёмы.

Рин медленно выгнула бровь.

— Договорились. — Она подмигнула и прокрутила меч в ладони. Клинок рассёк воздух, оставив за собой серебряную дугу. — Но не обольщайся. Я всё равно надеру тебе задницу.

— Это мы ещё посмотрим, — Макото тихо рассмеялся.

Он поднял меч и принял стойку, Рин сорвалась с места.

Арена ожила. Клинки высекали искры, магия вздрагивала в воздухе, руны вспыхивали в такт ударам. Там, где несколько мгновений назад звучали болезненные признания, теперь оставались лишь свист стали, сбившееся дыхание и азарт двоих, которые наконец снова узнали друг друга.

Через час студенты первого курса начали стекаться на арену. Под каменными сводами гудели голоса, звенели пряжки, шуршала плотная ткань выданной формы. Сегодня магов переодели в военное обмундирование — почти такое же, какое носили «Стальные клинки». Куртка непривычно стягивала плечи, высокий воротник натирал шею, а пояс с ножнами казался слишком тяжёлым. Амалия чувствовала себя не воительницей, а девчонкой, случайно забредшей туда, где людей учат убивать.

Коргат вышел на середину арены и велел разбиться на пары. На этот раз первым к Амалии подошёл Дормиэль.

— Готова? — спросил он.

— Да. — ложь вышла короткой и вполне убедительной. Жаль, что скрутившийся узлом живот не умел притворяться.

На другом конце арены Кассиан встал напротив парня со Стихий. Тот держал клинок уверенно, без лишнего напряжения. Похоже, сегодня Кассиану достался противник, которого не придётся учить, с какой стороны хвататься за рукоять. Тёмный маг окинул арену холодным взглядом и остановился на Амалии. Кассиан не улыбнулся, даже бровью не повёл. Но от его взгляда у неё по спине пробежало тепло, совершенно неуместное на тренировочной арене.

Дормиэль показывал неторопливо приёмы, Амалия помнила эти движения с прошлого занятия. Тело больше не сопротивлялось каждому приказу. Она не вцеплялась в рукоять до побелевших пальцев и не шарахалась от чужого клинка. И всё же чужое внимание ощущалось кожей. Амалия поднимала глаза — и всякий раз натыкалась на взгляд Кассиана. Даже сражаясь со своим противником, он умудрялся следить за ней.

— Не отвлекайся, рунная леди, — негромко произнёс Дормиэль. Его пальцы легко коснулись её плеча.

Амалия вздрогнула, словно её резко выдернули из глубокой воды.

— Прости, — выдохнула она и крепче перехватила рукоять тренировочного меча.

— Ничего. Ещё раз.

Она кивнула.

Стопы устойчивее, плечи опустить, не смотреть на клинок, а следить за корпусом противника. Так объяснял Кассиан. То же самое сейчас повторял Дормиэль, но в голове почему-то звучал другой голос — низкий, насмешливый и невыносимо спокойный.

Проклятье.

— Хорошо, теперь быстрее.

Амалия сжала рукоять. На этот раз, когда она двинулась вперёд, то не стала искать взгляд Кассиана.

Пусть смотрит.

Темп изменился мгновенно. Металл зазвенел жёстче, удары посыпались один за другим. Дормиэль больше не берёг её. Его движения стали быстрее и чище, и Амалии пришлось выскрести из себя всё внимание до последней жалкой крохи. На лбу выступил пот. Выбившаяся прядь прилипла к виску, дыхание сбилось, в лёгких начало саднить. Но сквозь усталость пробивалось упрямое, почти злое удовольствие. Тело наконец соображало быстрее головы.

— Ещё, — бросил Дормиэль.

Амалия стиснула зубы.

Он рванулся вперёд слишком быстро. Выпад вышел резким, и на какую-то долю мгновения потерял точность. Клинок скользнул вдоль её защиты, ушёл с нужной линии, и холодная сталь чиркнула Амалию по предплечью.

На краю пореза налилась капля крови, тяжело дрогнула и поползла вниз, оставляя за собой яркий след.

— О Небо, Амалия! — Дормиэль отпрянул так резко, будто сталь полоснула не её, а его. Меч выскользнул из пальцев и с тяжёлым стуком упал на песок. — Прости. Я не хотел… Я…

Амалия опустила взгляд на предплечье. Рана была противной и жгучей, но не опасной. Кровь сочилась лениво, тонкой нитью.

— Ничего страшного, просто царапина.

Подумаешь, разрезал руку. Обычный учебный день.

Она уже полезла в карман за платком, когда рядом возник Кассиан. Ещё секунду назад он с привычной скукой отражал чужие удары. Теперь между ними оставался один шаг, а от его равнодушия не осталось ничего.

На лице Кассиана проступило такое открытое беспокойство, что Амалия едва не забыла о боли.

Где твоя обычная ледяная рожа, Кассиан?

— Дай посмотрю.

Кассиан оттеснил грубо оттеснил Дормиэля плечом. Раздражение вспыхнуло в Амалии горячей волной.

Да что вы себе позволяете, оба!

— Я в порядке.

Кассиан перехватил её за запястье и повернул руку к свету. Тёмные пряди упали ему на лоб, когда он склонился над порезом. Вблизи напряжение на его лице читалось слишком ясно: застывшая челюсть, потемневший взгляд и страх, который он не успел скрыть.

Амалия смотрела на него и злилась.

— Ты всегда настолько неосторожна? — спросил Кассиан сквозь зубы.

— Это не её вина, — вмешался Дормиэль, с лица у него ещё не сошла бледность. — Я ошибся.

Кассиан медленно выпустил запястье Амалии и повернулся к нему. Что-то изменилось прежде, чем один из них успел заговорить. Воздух между магами уплотнился, наполнился немой угрозой.

— Твоя ошибка могла стоить ей жизни, — процедил Кассиан, целиком развернувшись к Дормиэлю, больше не глядя на Амалию. — Ты понимаешь, что натворил?

— Понимаю лучше тебя, — в голосе Дормиэля впервые звякнул металл. — И вижу, что рана неглубокая.

— Значит, ей повезло.

— Это учебная арена, Кассиан. Здесь бывают травмы.

— Когда клинок держит рука, которая не умеет с ним обращаться.

— Я умею. — Взгляд Дормиэля стал на секунду пугающим.

— Сегодня ты доказал обратное.

Амалия шагнула между ними раньше, чем здравый смысл успел её остановить.

— Хватит! Оба! Я вам не кукла, чтобы делить меня посреди арены. И забота твоя, Кассиан, мне не нужна.

Голос почти утонул в грохоте тяжёлых шагов. Коргат возник рядом бесшумно, невозможно бесшумно для человека такого сложения. Одно его присутствие оборвало спор надёжнее самого зычного окрика. Широкоплечий, с лицом, будто вытесанным из камня, он обвёл всех троих коротким, тяжёлым взглядом.

— Довольно.

Дормиэль отвёл глаза. Кассиан сжал челюсть так, что на скуле дёрнулась жилка, но смолчал. Коргат опустил взгляд на меч, брошенный в песок, затем на окровавленное предплечье Амалии. Несколько долгих секунд он изучал порез с полнейшим, почти пугающим спокойствием.

— Амалия, обработай рану, а для тебя, Кассиан, занятие не закончено.

— Но… — Кассиан вскинул голову резче, чем следовало.

— Я сказал — не закончено.

От голоса Коргата веяло такой непреклонностью, что спорить не хотелось.

Амалия молча пошла к аптечке у стены, каждой клеткой кожи чувствуя два взгляда, впившихся в спину. Один — тяжёлый, мрачный, почти прожигающий насквозь. Другой — совсем иной: виноватый, светлый, полный раскаяния, которое хотелось одновременно оттолкнуть и утешить.

Эльза догнала её через несколько шагов.

— Ты как? — спросила она, когда они отошли достаточно далеко, чтобы их не слышали остальные.

— Нормально, просто царапина, — Амалия открыла деревянный ящик с целебными мазями и бинтами.

— Кассиан выглядел так, будто тебя смертельно ранили.

Амалия нахмурилась, снимая крышечку с маленькой баночки. От мази пахло мятой, смолой и чем-то горьким. Она нанесла её на порез и поморщилась, когда кожу защипало.

— Кассиан всегда выглядит так, будто весь мир лично его оскорбил.

***

Через несколько дней после происшествия на арене Дормиэль отыскал Амалию в библиотеке. Она сидела над раскрытым трактатом, уже в третий раз перечитывая одну и ту же строку. Без толку. Руны расползались перед глазами и складывались в совсем другие образы: гладкую поверхность маски, тёмный силуэт Лориана, залитый огнями бальный зал.

Бал.

Он приближался с какой-то издевательской скоростью, таща за собой всё, к чему Амалия ни фига не была готова: музыку, разговоры, танцы, сотни чужих глаз и правила, о существовании которых она наверняка узнает лишь после того, как успеет их нарушить.

Она так глубоко закопалась в собственные тревоги, что не услышала шагов.

Между стеллажами скользнула светлая фигура. Дормиэль остановился напротив, но Амалия даже не подняла головы. Тогда он без единого слова положил ладонь на раскрытые страницы и захлопнул книгу.

Глухой удар прокатился под библиотечными сводами.

Амалия вздрогнула так сильно, что едва не опрокинула чернильницу.

— Ты совсем с ума сошёл? — прошипела она, прижимая ладонь к груди. Сердце там билось, как бешеное.

Спасибо, Дормиэль. Ещё немного — и никакого бала не понадобится. Меня просто похоронят вместе с проклятым учебником.

Он стоял перед ней с самым невозмутимым видом. Светлая мантия ниспадала безупречными складками, волосы были аккуратно убраны назад. Только в глазах горело уже знакомое упрямство.

— Мы идём танцевать.

Амалия несколько раз моргнула.

— Что?

— Танцевать, — терпеливо повторил он, будто это она сейчас вела себя странно. — Ты когда-нибудь танцевала на балу?

Она отвела взгляд. Вот же гад. Даже врать не пришлось — ответ и без того был написан у неё на лице. В прошлом Амалии Брандт не нашлось места ни сияющим залам, ни шелесту дорогих платьев, ни поклонам, отточенным до кончиков пальцев. Её никто не учил скользить по паркету, улыбаться незнакомцам и делать вид, будто ей не хочется сбежать через ближайшее окно. Танцевать перед толпой казалось страшнее, чем снова выйти на арену с мечом. На арене хотя бы знаешь, кто хочет тебя ударить, на балу все улыбаются.

— Я справлюсь, — сказала она. Прозвучало жалко. Настолько, что Амалия мысленно выругалась и выпрямила спину, словно это ещё могло спасти остатки её достоинства.

— Несомненно. Но будет проще, если ты хотя бы пару раз потренируешься до того, как на тебя начнёт смотреть весь зал.

Точно в больное место.

Амалия поджала губы. Её бесила сама мысль, что кто-то станет поправлять её осанку, указывать, куда деть руки, как повернуть голову и с какой ноги, чтоб её, начинать.

Вот же светлый, благородный засранец.

Амалия шумно выдохнула и положила ладонь на закрытую книгу, будто официально признавая своё поражение.

— Хорошо. Давай попробуем, — сказала она и тут же строго подняла палец. — Но только пообещай, что не будешь смеяться, когда я отдавлю тебе ноги.

— Не буду, — с убийственной серьёзностью произнёс он и протянул ей руку. — По крайней мере, вслух.

Танцевальный зал встретил их величественной тишиной.

Он находился в восточном крыле Академии, куда Амалия прежде почти не заходила. Высокие зеркальные стены отражали приглушённое сияние магических светильников, и казалось, будто пространство множится до бесконечности: арки, колонны, полированный пол, бледное золото огней, их собственные силуэты — всё повторялось снова и снова, теряясь в глубине отражений. Пол блестел, словно застывшая вода.

Дормиэль подошёл к небольшой хрустальной сфере на резной подставке и коснулся её пальцами. Внутри сферы вспыхнуло мягкое сияние. Через мгновение по залу разлилась музыка — медленная, печальная мелодия вальса, будто сотканная из лунного света и далёких воспоминаний.

Амалия замерла. В музыке слышалось что-то тревожное и до странности прекрасное. Каждый новый аккорд будто задевал внутри туго натянутую струну.

Дормиэль вернулся к ней. Его ладонь легла ей на талию. От этого спокойного прикосновения спина напряглась, а дыхание на миг сбилось. Другой рукой он взял её ладонь. Амалия осторожно коснулась его плеча, стараясь выглядеть так, будто всё происходящее нисколько её не волновало. Получалось, вероятно, отвратительно.

— Расслабь плечи, слушай ритм и не торопись. Я поведу.

Именно это оказалось самым трудным — позволить ему вести. Амалия привыкла полагаться только на себя. Удерживать равновесие, даже когда почва уходила из-под ног. Не ждать, пока кто-нибудь подхватит. Но танцу было плевать на её упрямство. Стоило ей шагнуть раньше — движение рассыпалось. Она медлила, и музыка уходила вперёд, оставляя её позади. Во время первого поворота Амалия со всей неловкостью наступила Дормиэлю на ногу.

Он даже не поморщился.

— Я предупреждала, — буркнула она, чувствуя, как горят щёки.

— А я всё ещё жив, — невозмутимо заметил Дормиэль. — Продолжим.

Первые минуты превратились в борьбу с собственным телом. Ноги не слушались, мышцы оставались скованными, повороты начинались раньше, чем она успевала понять, куда её ведут. Амалия то упрямо смотрела себе под ноги, то забывала о руках, то отступала так резко, будто не танцевала, а уходила от удара. Дормиэль терпеливо направлял её, замедлял шаг, если она не успевала, и незаметно возвращал в ритм.

— Закрой глаза.

Амалия тут же напряглась.

— Зачем?

— Чтобы перестать смотреть на собственные ошибки.

Она уже приготовилась возразить, но подняла на него взгляд и осеклась. На его лице не было ни намёка на насмешку или подлую хитрость. Амалия выдохнула и закрыла глаза, Дормиэль сделал первый шаг. Её тело постепенно перестало спорить. Музыка вошла в кровь, напряжение начало отступать. Она больше не считала каждый шаг, не цеплялась мыслью за каждую ошибку. Когда Амалия открыла глаза, зал уже не казался таким огромным. Они скользили по его зеркальной тишине, а отражения плыли рядом: светлая фигура Дормиэля и она сама, непривычная себе в этом мягком, почти хрупком движении.

С того дня уроки вошли в привычку. Каждое утро Амалия и Дормиэль приходили в танцевальный зал, когда Академия только начинала просыпаться.

Амалия злилась, когда ошибалась, и хмурилась, когда сбивалась. Иногда останавливалась посреди зала и заявляла, что бальные танцы придумали люди, которым было нечем заняться, кроме как мучить других.

— Ещё раз? — спрашивал он.

— Я только что сказала, что это пытка.

— Значит, ещё раз, но медленнее.

И она возвращалась, потому что с каждым утром становилось легче, потому что Дормиэль не позволял её раздражению превратиться в стыд.

Постепенно танец перестал быть испытанием. В эти часы Амалия могла не думать о предстоящем бале, хотя именно к нему готовилась. Могла забыть о маске, Лориане и тайнах, которые с каждым днём становились всё тяжелее. В объятиях музыки, под уверенным ведением Дормиэля мир делался проще. В нём оставались только ритм, дыхание, скольжение по гладкому полу и его негромкий голос рядом.

К вечеру третьего дня Амалия уже держалась иначе. Она и сама заметила бы это, если бы не боялась признать. Спина стала ровнее, движения — мягче, а взгляд — увереннее. Когда Дормиэль повёл её через зал в последнем вальсе, Амалия вдруг поняла, что больше не думает, куда поставить ногу. Она по-настоящему танцевала. Дормиэль смотрел на неё внимательно, с тихой гордостью, которую даже не пытался скрыть.

После последней тренировки Амалия вышла из танцевального зала разгорячённая, приятно уставшая, с музыкой, всё ещё пульсировавшей где-то под кожей. Ноги помнили рисунок вальса, ладонь — тепло руки Дормиэля, а в голове стояла непривычная, почти невесомая ясность.

Она успела сделать всего несколько шагов и едва не врезалась в Кассиана. Он стоял у колонны так, словно ждал именно её. В последнее время эта его привычка возникать на пути начинала пугать своей предсказуемостью. Кассиан не шевельнулся, только проводил её взглядом из-под тёмных прядей, беспорядочно упавших на лоб. Рукава рубашки были снова закатаны до локтей, обнажая сильные предплечья и тонкие белёсые следы старых порезов. Под глазами залегли тени. Выглядел он так, будто давно не спал.

Его присутствие мгновенно разнесло спокойствие Амалии к чёрту, вселяя раздражение и настороженность.

— Чего такая задумчивая, Рыжая? — Его хрипловатый голос разрезал тишину коридора.

— Не твоё дело.

Она попыталась пройти мимо, но Кассиан лениво шагнул в сторону, преграждая ей путь.

Ну конечно, а просто постоять и не бесить меня, видимо, ты не умеешь?

Амалия подняла голову. В серо-зелёных глазах, тронутых у зрачков золотистыми крапинками, сегодня было что-то непривычное.

— Пропусти.

Вместо ответа он сделал шаг ближе. Расстояние между ними сократилось до неприличного. Амалия ощутила исходящее от него тепло, уловила запах дыма и можжевельника. Сердце тут же ударило сильнее.

— Не торопись, — неожиданно мягко сказал Кассиан. — Я всего лишь хочу поговорить.

Несколько дней рядом с Дормиэлем приучили Амалию к другому: к спокойствию его рук, светлому терпению, бережным поправкам и улыбке, после которой хотелось стараться ещё усерднее. Кассиан был полной противоположностью. Рядом с ним ничего не становилось проще. Он не успокаивал, а наоборот, взламывал её изнутри одним взглядом и будто ждал, что она первой не выдержит.

— Ты ведь идёшь на бал, — сказал он.

— Да.

— С кем?

— Не твоё дело. — Амалия едва заметно прищурилась.

На скулах Кассиана заходили желваки. Он не отвёл глаз, но в его взгляде что-то изменилось, словно ответ задел сильнее, чем имел право. На мгновение Амалии показалось, что он сейчас съязвит, усмехнётся или снова спрячется за своей привычной наглостью, но Кассиан не сделал ничего из этого. Он подался ближе, и колонна за её спиной вдруг оказалась слишком близко, а коридор — слишком пустым.

— А если я хочу, чтобы ты пошла со мной?

У Амалии оборвалось дыхание. Она замерла, будто эти несколько слов выдернули её из реальности. Коридор расплылся: огни светильников потекли золотыми пятнами, каменные стены отодвинулись, вечер за высокими окнами провалился куда-то далеко. Остался только Кассиан и его безумное предложение.

Какого чёрта?

Он ведь не мог говорить всерьёз? Только не он. Только не после всех колкостей, исчезновений и взглядов, смысл которых менялся быстрее, чем она успевала его понять.

Взгляд Амалии был прикован к тёмному, но голос пропал, словно его и не было. Кассиан не нарушал тишины: казалось, любое слово сейчас могло всё разрушить. Его грудь едва заметно поднималась под рубашкой, и это выдавало то, чего не было в лице: он нервничал.

— Я приглашаю тебя на бал, Рыжая, — тихо повторил он, будто не хотел, чтобы ктото ещё это услышал.

По спине Амалии прошёл озноб.

Нет, всё это было неправильно! Её сердце уже принадлежало другому — профессору. Его голосу, его сдержанным улыбкам, тем редким мгновениям, когда он смотрел на неё не как на ученицу (или ей отчаянно хотелось верить, что не как на ученицу). Именно с ним она связывала свои самые сокровенные, самые глупые мечты. Так почему от предложения Кассиана внутри всё перевернулось?

Предательская дрянь, а не сердце.

— Ты в своём уме? — наконец выдавила она.

Кассиан коротко усмехнулся, но улыбка не коснулась глаз. Вышло устало и немного горько.

— Может, нет. — Он помолчал, не отрывая от неё взгляда. — А может, впервые за долгое время — да.

Амалии хотелось ответить резко, рассмеяться ему в лицо. Оттолкнуть, потребовать объяснений — сделать хоть что-нибудь, лишь бы перестать чувствовать, как его слова медленно забираются под кожу. Но горло будто сдавило.

— Я буду ждать тебя у фонтана в начале бала.

Он произнёс это спокойно, будто решение уже принято, будто её согласие — всего лишь досадная формальность. Именно это привело Амалию в чувство, и растерянность вспыхнула злостью.

— Зачем ты всё это говоришь? — Она отступила, возвращая себе хотя бы немного воздуха. Голос предательски зазвенел. — Что ты пытаешься доказать?

Кассиан промолчал. Конечно, когда нужно бросить ей под ноги очередную загадочную фразу, он не затыкается. А когда она требует нормального ответа — внезапно немой.

— Ты играешь со мной? — резче спросила Амалия. — То игнорируешь, то появляешься из ниоткуда. Смотришь так, будто имеешь право знать обо мне всё. А теперь приглашаешь на бал?

Он не отступил. В полумраке его глаза казались почти серыми, и лишь возле зрачков тлели золотистые крапинки.

— Амалия…

То, как он произнёс её имя, ударило под рёбра. Это был первый раз, когда он оставил своё любимое «Рыжая»?

— Не продолжай. — Амалия подняла ладонь, обрывая его. — Я тебя не понимаю. То ты смотришь сквозь меня, будто я пустое место. То ведёшь себя так, словно я должна перед тобой отчитываться. Что изменилось?

Кассиан шагнул к ней. Амалия не отступила, хотя тело тут же отозвалось на его близость: сердце забилось быстрее, ладони нагрелись, дыхание сбилось.

Проклятье! Ей нравился профессор. Так почему рядом с Кассианом ей приходилось напоминать себе об этом?

— Может, ты просто решил надо мной посмеяться? Или это очередная твоя игра? Очередная загадка, где правила знаешь только ты, а я должна угадывать, чего ты на самом деле хочешь?

Он молчал, и это молчание стало последней каплей.

Амалии осточертели полутона и намёки. Его внезапная забота, за которой неизменно следовала холодность. Бессмысленные, брошенные невпопад фразы о белых мантиях, о брате, об осторожности. Будто внутри Кассиана жили двое: один подпускал её слишком близко, а другой тут же отшвыривал прочь, заметая следы собственной слабости.

Она больше не собиралась разбираться, кто из них настоящий.

Амалия шагнула вплотную и ткнула пальцем ему в грудь. Под тонкой тканью рубашки ощутились жар и твёрдость напряжённых мышц. Кассиан опустил взгляд на её руку, но не шелохнулся.

— Отвечай, Кассиан. — Она заставила себя посмотреть ему в глаза. — Что, чёрт тебя побери, всё это значит?

Он перехватил её запястье. Пальцы сомкнулись крепко, но не причинили боли. И всё же прикосновение обожгло сильнее, чем должно было. Жар скользнул по руке, добрался до плеча и разлился под кожей, сбивая дыхание. Амалия разозлилась ещё сильнее. На него, на себя, на собственное тело, предававшее её всякий раз, когда Кассиан оказывался слишком близко.

Тёмный наклонился. Между ними осталось несколько дюймов. Амалия различала проступившую на резкой линии челюсти щетину, усталость под глазами. Видела, как в виске бьётся жилка и как тяжело ему разжать стиснутые зубы.