Шахматист. Будешь моей

Бросаю тоскливый взгляд на Влада. Он обиженно отворачиваетсяи хватается за очередной бокал.

Почему он мне не нравится?

Хорош, красив, плечист, успешен. Но ни единая фибра души нетянется к нему. И боюсь, что даже если мы решим перевести наше общение вгоризонтальную плоскость, ситуацию в корне это не изменит. Скорей всего я будутаращиться в потолок и по привычке прокручивать в голове список дел на завтра.

— Ты снова в себе, да? — Влад раздражённо ведёт плечами. —Неужели работа настолько интересней меня?

— Я просто оцениваю обстановку.

— И что, нравится обстановка?

Да. Она напоминает улей, по которому треснули палкой. Всевокруг жужжат, жужжат…

— Обстановка вполне рабочая, — выбираю безопасный ответ ипригубляю шампанское.

— Рада, я буду тупицей, если не воспользуюсь шансомпредложить тебе провести сегодняшний вечер вместе.

— Мы и так проводим его вместе.

— Нет, я говорю о том, что будет после. Может, ко мне?Пицца, кино, продолжение вовсе не обязательно.

И снова этот щенячий взгляд.

Нет, в воображении Глинского определённо есть продолжение.Плевал он и на кино, и на пиццу, потому что одно лишь его отсутствующеевыражение лица красноречиво транслирует все его пошлые мысли. И они, увы, никапли меня не прельщают.

— Прости, но я стараюсь не налегать на углеводы после шести.

— Хорошо, пицца отпадает. Закажем целую корзину сельдерея.

— Сельдерей плохо усваивается моим организмом, — вру.

— А мужчины?

— Мужчины не усваиваются вовсе, — легкомысленно пожимаюплечами. — Аллергия.

Глинский усмехается и обходит меня со спины. Ладони еголожатся на мои плечи, а щетинистый подбородок едва касается виска.

— Когда-нибудь тебе придётся эту аллергию лечить, — он понижаетголос до интимного полушёпота. — И я, между прочим, предлагаю тебе вполнегуманную терапию.

Гуманную терапию…

Эти мужчины такие самонадеянные. Думают, что достаточнопотыкать своей волшебной палочкой, и все проблемы как рукой снимет.

— Я подумаю.

— Думай скорей, пока меня не утащила какая-нибудь…

Договорить Глинскому не позволяю, потому что среди толпы выцепляюсилуэт Намаева. Он, осторожно расталкивая народ, целеустремлённо прёт прямо ксцене, на которой уже разглагольствует ведущий.

Чёрт!

Неужели он действительно приведёт в исполнение свои угрозы? Хотяпочему я сомневаюсь? Уверена, что так и будет.

— Подожди, — всучаю свой бокал Владу.

— Рада, куда ты? Рада!

Не слушаю, лезу через толпу к сцене.

— Вы только посмотрите, дамы и господа, — белозубая улыбкаосвещает лицо ведущего. — Самый завидный холостяк города изволит что-то намсказать! Женщины, признайтесь, вы пришли сюда в надежде на этот лот, да?

Толпа визжит.

Сейчас я ему устрою лот!

На бегу через платье дёргаю резинку кружевных трусиков,благодаря себя за то, что на сегодняшний вечер выбрала платье в пол. Именно этоспасает меня сейчас от позора.

Чувствую, как кружево, щекоча кожу, сползает вниз и падает кщиколоткам.

Оглядываюсь.

Люди вокруг слишком увлечены происходящим на сцене. Быстроприседаю, подбираю своё бельё и комкаю в кулак. Цежу сквозь зубы проклятия,потому что никогда, НИКОГДА раньше я не позволяла мужчинам управлять мной,словно марионеткой.

Ненавижу Намаева! Ненавижу!

И лишь контракт с соблазнительным количеством нулей действуетчуть приободряюще.

Давид тянется к микрофону, любезно протянутому ведущим.

Ещё шаг — и здравствуй, новая волна скандалов! Журналистыуже направили свои камеры прямо туда в надежде откусить от этого пирога кусочекповкусней.

Но это мой пирог!

Догоняю Намаева буквально на последней ступени. Бросаюсь нанего как дикая кошка, хватаю за рукав и, растянув губы в оскале, чуть дёргаю всвою сторону.

— Стоять, — шиплю, вкладывая в это слово всё, что знаю обугрозах без мата.

— Опаздываешь, радость моя, — едва заметно взлетают брови Давида.— Я уже почти в раю.

— Это не рай, это эшафот.

— Разве что для твоей карьеры. Так ты подумала над моимпредложением?

— Это было не предложение, а шантаж. Грязный, мерзкий,недостойный настоящего мужчины шантаж.

— Сюда, — с лукавой улыбкой Намаев хлопает по карману насвоём пиджаке. — Если, конечно, ты согласна играть по правилам грязного,мерзкого немужчины. Ты только глянь, как смотрят эти пираньи. Ждут шоу. И я могуоправдать их ожидания. А могу любезно согласиться на твои условия и быть хорошиммальчиком. Любишь хороших мальчиков? Хотя, постой, о чём это я? Ты любишьплохих.

Он закусывает нижнюю губу.

Не могу оторвать взгляда от ровных белоснежных зубов,отчего-то представляя, как они вонзаются в мою шею, ключицы и грудь, оставляяхищные метки.

— Вы монстр, Давид Тигранович, — делая вид, что поправляю нанём рубашку, незаметно перекладываю свои трусики в его карман.

Как низко ты пала, Рада!

Но это для твоего же блага.

Давид склоняет голову к плечу.

— Правильно ли я понимаю, что теперь под этим платьем тысовершенно обнажена?

Фыркнув, резко разворачиваюсь и ухожу, теряясь среди людей.

Намаев поднимается на сцену, всё же забирает у ведущегомикрофон. Сотни глаз в ожидании таращатся на него. Женская половина явномечтает лишь о том, чтобы получить сегодня этого образцового самца в полноевладение.

— А я, дамы и господа, просто хотел поприветствовать вас! —Объявляет Намаев к моему огромному облегчению. — К сожалению, сегодня я не будуосвежёван и выставлен в качестве лота. Увы.

Коллективный женский вздох разочарования прокатывается позалу.

— Да, понимаю, что вам жаль, — качает Давид головой с такимвидом, будто ему действительно грустно. — Но я приехал на этот вечер со своейвозлюбленной! Вон она! Видите эту красотку в белом платье? Адель, любовь моя,помаши ручкой!

Луч прожектора послушно вырывает Адель из толпы. Она чутьсмущённо, но очень правильно улыбается и машет рукой. Зал захлёбываетсяобожанием, а я отчего-то чувствую волну раздражения.

Давид легко, почти вприпрыжку, спускается со сцены прямикомв объятия Адель. Вспышки камер жадно пожирают их слившиеся в один силуэты.Намаев чуть приподнимает Адель над полом, кружа её в своих крепких объятиях.

Идеальная картинка. Чудесный пиар, Рада. Ты ведь этогохотела. Это твой грёбаный план. Радуйся.

Но радоваться почему-то не получается.

Хватаю с подноса проходящего мимо официанта бокал, залпомопрокидываю в себя шампанское. Пузырьки щекочут и обжигают пищевод, но неглушат раздражение.

Мне надо исчезнуть.

Исчезнуть и немного подумать, чтобы избавиться от мыслей,вращающихся вокруг одного единственного человека, у которого в кармане моёнижнее бельё, а в объятиях другая женщина.

Протискиваюсь к боковому выходу из главного зала.

Музыка и голоса становятся тише с каждым моим шагом.

Очередной коридор старого театра встречает меня полумраком.Высокие потолки, арки с лепниной, старые афиши, неработающие бра. Лампочкиредкие, свет ложится пятнами. Пыль, дерево, призраки чужих жизней, отыгранныхна сцене.

Но главное — тишина.

Наконец-то.

В звук моих шагов вплетается ещё один, словно кто-то бредётза мной по пятам. По спине бегут мурашки, и я чуть замедляюсь. Останавливаюсь иоглядываюсь, но коридор совершенно пуст.

Может, я схожу с ума? Не удивительно, с такой-то нервнойработой.

Продолжаю свою прогулку, но больше не получается думать ни оДавиде, ни о их с Адель идеальном до зубного скрежета тандеме. Потому что немогу избавиться от ощущения чужого тяжёлого взгляда, шурупом вкручивающегося междумоих лопаток.

И снова шаги повторяются, но уже гораздо ближе.

Повернуться не успеваю — широкая ладонь зажимает мне рот,вторая крепко обхватывает поперёк талии и втягивает в какую-то нишу в стене,задёрнутую фалдами тяжёлых штор.

Глава 11

Рада.

Здесь совершенно нет света. Абсолютная темнота, в которой ялихорадочно пытаюсь различить лицо своего похитителя.

«Глинский» — вспыхивает в голове имя, но тут же гаснет, потомучто в нос бьёт знакомый запах парфюма.

Намаев…

Ладонь на моём лице исчезает. Но прежде, чем я успеваюзакричать мои губы накрывают другие — жёсткие, требовательные. Чужой языктаранит мой рот, проникая глубже. Пальцы на талии впиваются в кожу, гасясопротивление.

Моё тело плавится под натиском крепкого тела, прижимающегоменя к стене.

Рука Давида соскальзывает ниже, властно оглаживает и сминаеммои ягодицы. Задирает подол платья, касаясь обнажённой кожи.

Я голая под этим чёртовым тряпьём, и он знает это не хужеменя.

Контракт, аукцион, сцена, Адель, Глинский, камеры — всёбудто отрезают одним движением. Остаётся только темнота и горячие ладони,которые знают, куда идти, будто давно репетировали эту сцену.

Давид легко подбрасывает меня за бёдра вверх, вынуждаяобвить свою талию ногами.

Оттолкни его, Рада.

Сейчас же!

Но тело моё не слышит уговоров разума. Бёдра сами подаютсянавстречу, низ живота простреливает сладкой судорогой. Стена вжимается в спину,царапая лопатки, а грудь, затянутая тугим лифом платья, упирается в груднуюклетку Давида. Мы оба тяжело дышим, и кажется, что воздуха для нас двоих простоне хватит в этой тесной нише.

Его движения не должны меня так волновать. Но они волнуют,снимают завесу притворства, обнажая тайную, позорную правду о моих желаниях. Ия знаю, что он читает моё тело, как открытую книгу.

Давид углубляет поцелуй. Мои губы горят, но он без стеснениязабирает всё, что может, и ещё чуть-чуть. Отвечаю с той же жадностью. Двигаюсьвыше, ближе, вжимаюсь в его раскалённое тело сильней, будто намерена забратьсяпрямо ему под кожу.

Дрожащими пальцами судорожно шарю в поисках ремня на брюках,но Давид ловит мою ладонь и возвращает на свои плечи. Не позволяет мне статьещё ближе, хотя уверена, именно ради этого мы здесь и собрались.

Разочарованно хныкаю, пока он, кусая и облизывая мои губы, медленноведёт ладонью вдоль моих бёдер. Требовательно толкаюсь вперёд.

Ну же! Пожалуйста!

Разве можно быть таким жестоким к изнывающей от желанияженщине?

Дыхание Давида учащается, становится шумным, прерывистым.

С низким стоном он входит в меня пальцами, чувствительнорастягивая изнутри. Большой палец обводит самую вершинку удовольствия, и япрячу крик, зарываясь в плечо Давида, но тут же плавлюсь, запрокидываю головуназад, открывая шею для поцелует. Лиф платья съезжает вниз, и мой сосок тут же оказываетсяв плену жадных губ.

Предательски сдаюсь без переговоров и протоколов. Ненавижусебя за эту слабость. Но ещё больше ненавижу Давида за то, что он делает всёровно так, как мне нужно. Его даже не надо поправлять и направлять.

— О, боже… — шепчу, цепляясь ногтями за его плечи инаверняка оставляя красные полосы даже через ткань рубашки. Под моими ладонямибугрятся и перекатываются стальные мышцы.

Каждое его прикосновение оставляет на коже ожог.

Хватаю воздух ртом, но Давид снова отбирает его поцелуем, ивесь мой мир сужается до размеров этой тесной ниши.

Сердце долбит у самого горла. Грудь болезненно реагирует натрение о ткань мужской рубашки, а внутри меня всё сжимается и разжимается вмучительном ритме.

Темнота становится почти осязаемой. Ниша, в которой мыоказались, превращается в маленькую коробочку, в которой лишь мы вдвоем, ибольше никого. И мне кажется, что так будет длиться вечно.

Его пальцы двигаются во мне быстрей, находят особенночувствительную точку.

Нужно остановить его.

Совсем рядом гости, сотни людей, репортёры, камеры, Адель!Но риск быть обнаруженными делает всё лишь острей и ярче.

Он двигается с безжалостной точностью. Его тело — язык,который говорит непосредственно с моим телом. И сейчас мы понимаем друг другатак хорошо, как никогда раньше. Я двигаюсь ему навстречу, жадно и нервно.

Моё тело неконтролируемо трясёт, пальцы сводит, а внизуживота словно взрывается бомба, заряженная чистым экстазом. Меня разрывает натысячи мельчайших Рад, и каждая из них плывёт теперь высоко над землёй, не обременённаябольше проблемами простых смертных.

Ласковой кошкой льну к груди Давида, но он вдруготстраняется. Отступает и убирает руки с моего тела, а мне хочется обнять себя заплечи, потому что в одно мгновение лишившись защитного тепла, я замерзаю.

Волшебство трескается, и реальность ледяной водойпросачивается сквозь эту трещину.

Не вижу его взгляда, но чувствую это тяжёлое, тёмное,пристальное внимание. Оно меткой расползается по моей коже, обещая, что ябольше никогда и никому не буду принадлежать так, как только что принадлежалаэтому мужчине.

Тяжёлая ткань штор шуршит.

Остаюсь в нише совершенно одна, пока Давид уходит. Молча.Так же, как и пришёл.

Поборов парализующий ступор, одергиваю платье и расправляюпо бёдрам.

Что это было, Рада? Ты действительно позволила Давидусделать это? Действительно позволила ему забраться к тебе в трусы?

Ну, чисто формально, трусов на мне не было…

Почему он вот так ушел? Почему не произнёс за всё время нислова?

А что, если это был не Давид..?

Глава 12

Рада.

Четыре дня прошло с аукциона.

Четыре дня, что я позорно и совсем не в своём характереизбегаю личных встреч с Намаевым, придумывая тупейшие, неправдоподобныеотмазки. Кажется, он всё понимает, потому что напирает с невиданным до этогорвением — требует увидеться, придумывает проблемы, требующие моего личногоприсутствия, и просто провоцирует.

Или вот, как сейчас…

Телефон загорается очередным сообщением.

Намаев: Я настаиваю на встрече.

Но я не сдаюсь.

Точней, я уже сдалась. И то, что я позволила ему подобратьсятак близко, не сулит лично для меня ничего хорошего. Я зареклась подпускатьмужчин к себе. Они не заслуживают моего доверия, моего внимания и уж тем болеемоего времени.

Есть лишь один нюанс, вклинивающийся танком во все моиконтраргументы. Давид — мой клиент. И гонорар, обещанный за его «голову», обеспечитмне безбедное существование на пару лет жизни. И только поэтому я не бросила досих пор этого мужчину в чёрный список. Только поэтому отвечаю на его сообщенияи звонки.

Однако на этом — всё.

Раздать ЦУ я вполне способна и удалённо.

Мне хватило того, что мы привлекли к себе слишком многовнимания прессы. После вечера соцсети взорвались фотографиями меня и Давида,стоящих у сцены. И очень хорошо, что камеры не запечатлели кружевные трусы, чтопартизански перекочевали из моих рук в карман Намаева, иначе шеф просто головубы мне откусил. Он понятия не имеет, на каких условиях мне удалось добитьсямира с Давидом. И что мир этот — крайне условная и неустойчивая единица.

Я всё равно получила нагоняй от Димы — он словно школьницуотчитал меня за то, что чётко выстроенная стратегия не выстрелила, и вместоАдель на всех фото рядом с Намаевым красуюсь я. А смачные заголовки в духежёлтой прессы лишь раздули костёр не в ту сторону.

Я же на его отповедь лишь пожимала плечами.

Ну, неплохо ведь смотримся…

Однако в целом происходящее не вызывало во мне радости. Идаже Софа, выслушав мою сбивчивую историю о произошедшем на вечере, заявила,что сразу почувствовала нездоровые вибрации, что я источаю.

Понятия не имею, о каких вибрациях она говорила. Возможно, отех, что теперь присутствовали каждый вечер в моей постели из-за навязчивогожелания перебить плотный образ Намаева чем-то более приятным.

Увы, ни один из принесённых вибрирующими игрушками оргазмов таки не смог сравниться по силе и объёму с той разрядкой, что подарил мнепроклятый шахматист…

Но не это так раздражало меня.

Больше всего выводил тот факт, что о вечере Давид молчал. Ниединым намёком он не дал мне понять, что произошедшее в той тёмной нише длянего тоже имело значение. И это только укрепляло мои сомнения в том, что именноНамаеву я отдалась тогда с таким пылом и страстью. Ведь только запах его духовслужил доказательством тому, что это был он.

А если нет?

Если это был случайный мимокрокодил с таким же парфюмом?

Боже…

Тихо заскулив под нос, падаю на клавиатуру открытого настоле ноутбука. В кабинете кроме меня никого — Настя отошла за кофе, а значит,ещё пару минут я могу спокойно предаваться страданиям и словно в мясорубкеперекручивать терзающие меня мысли.

Телефон вибрирует серией сообщений.

Намаев: Не играй со мной, Рада. Я всё равно победю.

Намаев: Побежу.

Намаев: Побежду.

Намаев: Короче, Рада… Не беси. Я умею быть настойчивым.

Бросив мельком взгляд на телефон, сметаю его со стола вверхний ящик стола.

Нет, чего он хочет от меня?

Если на вечере был действительно он, почему нельзя просто обэтом сказать? Тогда мы бы всё обсудили, приняли обоюдное решение о том, чтовиной тому пара лишних бокалов шампанского и впредь подобное не повторится.

Но Намаев молчит.

И я не могу начать разговор, чтобы сгладить углы, потому что…

Потому что, чёрт возьми, не на все сто процентов уверена втом, что так бесстыдно отдалась именно ему.

Рада-а-а…

Как ты до этого докатилась? Как оказалась в настолькоущербной точке, м? Неужели голод настолько заволок твой мозг, что ты безраздумий и здравой критики отдалась мужчине, руководствуясь лишь ощущениями,поступающими из рецепторов обоняния?

Глупо. Чертовски глупо.

— Горячий капучино без сахара, на миндальном молоке, — Настяставит передо мной бумажный стаканчик из кофейни на первом этаже. Да таквнезапно и неожиданно, что я чуть вздрагиваю. — Твой любимый. Пришлосьдлиннющую очередь за ним отстоять, все на обеденный перерыв сорвались. Жуть…

Не реагирую на длинную тираду, которой извергается мояпомощница. Настя имеет потрясающую способность найти плохое во всём, чегокасается.

Нет, я тоже не радужный пони, и к оптимистам себя не отношу— знаю, что те тут же отнесут меня обратно. Я скорее холодный реалист, прагматики местами циник. И именно умение с холодной головой оценить реальность иоткрывающуюся перспективу помогло мне добиться той высоты, с которой я сейчассозерцаю мир.

— Рада, всё хорошо? — Настя, сведя брови домиком,вглядывается в моё лицо.

— Да. Что не так? — Неуверенно поправляю волосы, заправляя ихза уши.

— Не знаю, — пожимает плечами. — Ты задумчивая какая-то. С утра.С утра понедельника, если быть точной.

— Работы много.

— У тебя её всегда много, но ты никогда раньше так не прокисала.Не в смысле, что ты выглядишь кисло… Точней, ты выглядишь кисло, но не всмысле, что плохо. То есть плохо тоже, но не некрасиво. Ты очень красивая. Нокислая. Да.

Зажмурившись, Настя бубнит проклятия себе под нос.

Позволяю себе снисходительную улыбку.

Я прекрасно помню себя на её месте. Неопытный стажёр, всемисилами пытающийся угодить строгому начальнику. Хотя я совсем с Настей не строга— даю ей волю, позволяю самой нянчиться с не особо строптивыми клиентами.

Делаю глоток капучино. Миндальное молоко, идеальнаятемпература, правильная горечь. Настя правда старалась.

— Всё хорошо, — киваю Насте. — Просто иногда у работы естьпобочные эффекты, влияющие на жизнь.

— Ты про Намаева? Он харизматичный…

— Харизма у мужчин это как скидка в супермаркете: приятная,но ты не обязана тащить домой всё, что попалось под руку.

Настя прыскает.

— Ты такая жёсткая!

— Я не жёсткая. Я экономная. Экономлю своё время, нервы ирепутацию. И тебе советую.

Она задумывается.

— То есть ты держишь его на расстоянии?

— Пытаюсь держать его на расстоянии. Разница существенная.

— А он?

Я делаю вид, что читаю что-то на экране ноутбука, хотя тамоткрыта не рабочая таблица, а дурацкая статья с женского форума.

— А он считает, что расстояние придумали люди, у которых нетфантазии.

— Звучит опасно, — шепчет Настя.

— Да. Звучит так, будто следующий отпуск я проведу впсихоневрологическом диспансере.

Она улыбается шире.

— Давай я пообщаюсь с ним. Совершенно беспристрастно, как с клиентом.Я умею. Я могу быть сухой и вежливой. Я даже могу быть ледяной. Мне мамаговорила, что у меня взгляд, как у училки по геометрии.

Как назло, телефон в ящике вибрирует.

Настя расправляет плечи.

— Дай я отвечу!

— Нет, — отрезаю с какой-то несвойственной для себяревностью. — Ты не отвечаешь моим клиентам.

— Почему?

— Потому что у тебя доброе сердце и склонность верить людям.А Намаев… он найдёт в этом дырку. И протиснется.

— Куда?

Туда!

Господи!

— Везде, — мрачно закатываю глаза.

— Мне кажется, или он тебе нравится? — Хитро прищуриваетсяНастя.

— Мне кажется, или тебе пора печатать пресс-дайджест, — копируюей интонацию.

Настя недовольно хмыкает, но тянется к папке.

— Ладно. Но если что, я рядом. Я твой щит! — Героическикивает и садится за свой компьютер.

Выдвигаю ящик, беру телефон и, не глядя, смахиваюуведомления. Читаю только последнее.

Намаев: Я скучаю. Это очень мешает жить.Приходится искать способы отвлекаться. Хочешь посмотреть?

Закрываю глаза на секунду.

Нет. Не хочу. Хочу, чтобы ты исчез. Хочу, чтобы ты стал простопунктом в договоре, а не чёртовым событием в моей жизни.

Но я же взрослая. Я профессионал. А потому просто не имеюправа отвечать ему в подобном тоне.

На следующие полчаса ухожу в работу с головой, забывая обовсех внешних раздражителях. А возвращаюсь в реальность лишь когда мой смартфон оживаетот звонка.

Это Дима. Шеф.

— Да, — беру трубку.

— Рада, зайди ко мне. Прямо сейчас.

— Что случилось?

— Срочно.

Гудки.

Медленно кладу телефон на стол. Тон его голоса не предвещаетсовершенно ничего хорошего. За шесть лет совместной работы я изучила Купреевадо мельчайших деталей и прекрасно знаю, как он ведёт себя, когда зол.

И сейчас он, судя по всему, крайне зол.

Настя моментально вскидывает голову.

— Что такое?

— Шеф зовёт. Судя по тону, не на чай.

— Ой, — бледнеет. — Мы где-то накосячили?

Поправляю волосы, хватаю пустой блокнот, чтобы выглядетьтак, будто у меня всё под контролем. Выглядеть в нашей профессии иногда гораздоважнее, чем реально иметь контроль.

— Не паникуй. Если меня не будет минут десять, всёнормально.

— А если двадцать?

— Тогда вызывай некроманта, — бросаю через плечо. — Потомучто скорей всего Купреев меня убил.

В кабинет шефа вхожу без стука. Он разворачивается ко мне вкресле и тут же вытягивает в руке телефон с пестрящим на экране видео.

— Смотри, — приказывает безучастно.

Делаю пару шагов ближе.

На видео Намаев. Судя по обстановке и неоновым огням,озаряющим его полуобнажённую фигуру, прикрытую лишь красными боксерами илеопардовой шубой нараспашку, он в каком-то ночном клубе. Музыка грохочет.Намаев сжимает шест и, растянув улыбку на довольной морде, делает шикарныйоборот вокруг шеста.

Женские визги экстаза перебивают басы.

— Это что такое, Рада?! — Захлёбывается яростью Дима.

— Это… Очевидно, стриптиз.

— Я вижу, что это стриптиз! — Он повышает голос, чтопозволяет себе крайне редко. — Какого лешего твой клиент, как грёбанаяпроститутка, вращается вокруг шеста?!

А прекрасный вопрос…

— Вероятно, он просто…

— Вероятно! Просто! — Шипит Дима. — У нас контракт! Стратегия!Инвесторы! Интервью! — Он тычет пальцем в экран, где Давид, довольный, как кот,который украл сметану, обнимает шест. — Он вообще не понимает, что творит?

О, нет. Он прекрасно понимает. Он делает ровно то, что умеетлучше всего.

Провоцирует.

— Где ты это взял?

— Это красуется сейчас в историях на его аккаунте! — Димаразмахивает руками. — Ты должна была держать его в узде!

— Дим, я пиарщик, а не конюх.

— Не умничай, — стучит пальцем по столу. — Решай. Сейчас.Быстро. Исправь это немедленно. Я хочу, чтобы через час этого видео несуществовало. И чтобы заказчик не желал нашей смерти в самом раскаленном адскомкотле.

— Хорошо.

Кивнув Диме, выхожу из кабинета.

Лошадка попалась с норовом.

Ну, сейчас я тебя пришпорю…

Глава 13

Рада.

Ночной клуб днём — зрелище отдельной категории ужаса. Какиетакие несчастья заставили этих бедолаг явиться сюда в послеобеденное время —вопрос интересный, но не приоритетный.

Неон назойливо моргает, бармен зевает над бокалами, закруглым столиком собралась целая компания подозрительных мужчин, а на танцполепара девчонок в топах лениво трясут чем бог наградил. Основная масса женщин,зависнув с открытыми ртами, таращатся на сцену.

В неоне Давид выглядит не просто хорошо, а преступно хорошо:бронзовая кожа, под которой перекатываются упругие мышцы, широкие плечиконтрастируют с узкими бёдрами и создают ту самую фигуру треугольника, откоторой сходит с ума женская половина планеты.