Шахматист. Будешь моей

Господи, Рада, соберись уже! А лучше поскорей заканчивайработу и сваливай отсюда!

— На аукцион наденете это.

— М-м-м, феерия цвета! — Он разглядывает чёрный костюм ичёрную рубашку, что я отложила в сторону. — Полагаю, приехать я обязан в гробу на колёсиках?

— Адель придёт в белом. Вместе вы будете смотретьсяэффектно.

— Ты и Адель контролируешь?

— Что поделать? Такая работа, — небрежно пожимаю плечами иподхватываю свою сумочку. — На сегодня я закончила. Моя ассистентка пришлёт вамчек-лист, в котором обозначены основные правила поведения на вечере. Советую особеннотщательно изучить ту часть, в которой расписаны ваши взаимоотношения с Адель напублике.

По одухотворённому лицу Намаева читаю, что манал он всякиечек-листы и правила.

— Понял. Хочешь сделать из меня выдроченную английскую жену,— смиренно складывает руки на груди. — Слушаю и повинуюсь, госпожа.

— Не ехидничайте, Давид Тигранович.

— Ну что ты, Рада, как я могу? Просто, знаешь ли, я такойзабияка, — закусывает игриво нижнюю губу и склоняет голову к плечу. — Как чтопридумаю…

— Об этом можете не волноваться, я тоже буду присутствоватьна вечере. Не могу же я бросить своего подопечного на произвол судьбы.

Выхожу из его спальни.

Давид догоняет в коридоре.

— Придёшь на аукцион холостяков без пары?

— Кто сказал, что я приду без пары? — Расплываюсь вдовольной кошачьей улыбке.

— С кем? — Раздражённо вздрагивают его ноздри.

— А это, Давид Тигранович, вас совершенно не касается.

Выпархиваю за дверь.

Молодец, Рада! Так его!

Осталось только найти себе пару…

Глава 7

Рада.

Заезжаю в магазин, потом в аптеку. Таблетки закупаю впромышленных масштабах.

После — совершаю свою еженедельную акцию по сворачиваю собственногомнения в трубочку и, невзирая на все внутренние протесты, еду к маме.

Настроение стремительно падает. Мне не удаётся поднять егони обещаниями, что потом мы непременно отправимся на бокс, ни даже кусочкомнизкокалорийного чизкейка с клубникой, что я лопаю прямо в машине.

С двумя тяжеленными пакетами поднимаюсь к квартире, звоню вдверь. Открывать мне не торопятся. Злясь, жму на звонок с минуту без перерыва.

— Хватит! — Дверь распахивается. Злое, раскрасневшееся лицомамы, крайне красноречиво транслирует все её мысли по поводу «долгожданного»визита родной дочери. — Чего трезвонишь?!

— Таблетки привезла, — не спрашивая позволения, протискиваюсьвнутрь.

Если бы я спрашивала, мне бы со стопроцентной вероятностьюотказали.

— Ты купила мне обезболивающие?

— Купила. Всё в пакетах.

— Ну так разбирай, — тростью машет в сторону кухни.

Ставлю чайник, хозяйничаю. Знаю, она терпеть не может, когдая трогаю что-то в её доме. А я терпеть не могу в её доме бывать, так что мыквиты.

— Чай будешь? — Спрашиваю через плечо.

— Захочу — налью, — ворчит.

Распихиваю продукты в холодильник и шкафы. Всё валится.

Бардак. Кругом бардак и хаос. И я отчего-то представляю лицоДавида, в квартире которого безукоризненная чистота.

Как он сказал? Чисто там, где не сорят?

Моя мать плевать хотела на эти правила. Она знает, что послесвоего визита я, не выдержав давления совести, вызову клининг, который отдраитей квартиру, подготовив к очередному захламлению.

— Обезбол кладу в ящик! — Кричу маме с кухни.

Тишина.

— Эй!

Смачно матюгнувшись, выхожу в гостиную. Мама крутится узеркала, примеряя на себя бордовую рубашку Давида.

— Ты что делаешь?

— Роскошная ткань! — Сминает в пальцах полы рубашки.

— Ты в сумке моей рылась?

— Что значит рылась? Я мать твоя, или кто?

— Это не даёт тебе права в моих вещах ковыряться. Сними иположи туда, где взяла.

— Ещё чего, — фыркает она и, опираясь на трость, тяжелоразворачивается ко мне лицом.

В глазах полыхает знакомое мне упрямство. Даже если этарубашка ей совершенно не нужна, она вцепится в неё как в нечто жизненно важноелишь по той простой причине, что я в позу встала.

У нас сложные отношения. Натянутые — слишком мягко сказано.

Я до сих пор не простила её вероломное предательство.

Она, кажется, не простила мне моё появление на этот свет.

Сама не знаю, почему мы всё ещё держим контакт. Наверное, постарой привычке. Хотя к этой женщине у меня не осталось ровно никаких чувств.

Я смотрю на собственную мать, а внутри пусто.

К мебели в этой комнате я испытываю больше эмоций чем к той,что подарила мне жизнь. Вот комод, предположим, дико раздражающего цвета. Онвызывает отторжение и нестерпимый зуд от желания поджечь его прямо сейчас иразвеять прах по ветру. Итальянская софа, напротив, очень мне импонирует.

Перевожу задумчивый взгляд на маму.

Пусто.

Когда-то она была шикарной женщиной. Эффектной, красивой,знающей себе цену. Вполне конкретную цену.

И за меньшее не продавалась.

Даже возраст не сказывался на ней до определенного момента.Время, словно ещё один преданный поклонник, сжалилось и почти не трогало никожу, ни волосы, ни статную фигуру.

Думаю, мама тоже чувствовала эту власть над временем.Упивалась собственным влиянием. Пока однажды, второпях выбегая из моейквартиры, не навернулась с лестницы. Как итог: перелом позвоночника и шейки бедра. Реабилитация была долгойи дорогой, изматывающей и…

Буквально за несколько месяцев из шикарной женщины мамапревратилась в сварливую старуху.

Что это, если не карма?

Можно подумать, что я упиваюсь её страданиями, но отнюдь.Это не так. Ведь её ограниченность в передвижении и нежелание выходить изквартиры обязывают меня наведываться «в гости» как минимум раз в неделю. Я с удовольствиемсократила бы наши встречи, скажем, до одной в год.

Но кроме меня нет у неё никого.

Она как бабочка из той басни: пела и плясала, радовалась, недумала о будущем. А когда будущее ворвалось с ноги, оказалось, что нет в еёжизни ни одного человека, готового разделить с ней не только песни и бокалигристого, но и горечь болезни.

— Так, снимай, — вздыхаю, протягивая руку.

— Ты в моём доме находишься, милочка. Не забывайся.

— Спорить решила?

— Ещё бы я с тобой, соплёй, не спорила!

Делаю шаг к ней. Мама, с проворством, не свойственным длясебя, поднимает трость. Замахивается.

— Только подойди! — Верещит.

— Иначе что? Ударишь?

— Ударю! И не посмотрю, что ты моя дочь!

— Удивила. — Шиплю сквозь зубы. — Будто когда-то было иначе.

— Тварь неблагодарная!

— Да за что мне тебя благодарить?!

— Я жизнь тебе подарила!

— И сломала её! — Делаю ещё шаг, выхватываю трость и отшвыриваюв сторону. — Радуйся, что я не бросила тебя одну, немощную и беспомощную.Рубашку снимай, иначе спрячу таблетки на верхнюю полку.

Угроза действует безотказно.

Поджав губы и вздёрнув подбородок, мама срывает с себярубашку. Бросает на пол и показательно топчется, тяжело переваливаясь с ноги наногу.

— Забирай, — выплёвывает с ядом. Ковыляет за тростью.

Со стоном зарываюсь лицом в ладони.

Два года плотной работы с психологом идут насмарку. У меняпросто не хватает нервов.

Психолог говорила, что я не обязана дарить матери своёпрощение вопреки учениям Библии и основам благородства. Есть вещи, которыепросто невозможно простить, однако можно их принять и научиться жить с этим,как с фактом. С чем-то уже случившимся. С чем-то, что исправить, увы,невозможно.

Я приняла.

Мне казалось, что приняла.

Но моя реакция на маму доказывает обратное.

Поднимаю рубашку, комкаю и пихаю в сумку. Быстро обуваюсь.

— Уже уходишь? — Появляется мама у порога.

— Много работы.

— Слава богу! — Прищуривается. — Знаю я, почему ты злющаятакая и нервная. Мужика себе найди. Глядишь, меньше времени на злые мыслиостанется.

— И не надейся. Ты из этой гонки выбыла.

Хлопаю дверью.

Глава 8

Рада.

Аукцион холостяков встречает первых гостей — самых ранних инетерпеливых, прибывших за целый час до начала основного мероприятия.

Среди них, естественно, и я.

Событие так распиарили через блогеров и сми, что я ловлюсмутное ощущение, будто попала на церемонию вручения оскара, не меньше. Аукционпроходит в здании театра. Белые высокие колонны подсвечены иллюминацией,широкая лестница застелена красной ковровой дорожкой, возле которой толкутсярепортёры с камерами наперевес.

Каждая подъезжающая ко входу машина подвергается обстрелуфотовспышек.

Никто не войдёт незамеченным.

От того я так сильно переживаю, потому что Намаевпо-прежнему не поддаётся контролю. Да, я сделала всё возможное, чтобы сегоднявечером он выглядел как адекватный, взрослый, серьёзный мужчина. Я написала емудвадцать сообщений с уточнениями, какой именно галстук лучше надеть, и дажесама лично выбрала оттенок носков.

Потом я позвонила Намаеву. Дважды.

И тот заверил меня, что с максимальной точностью следуетвсем моим инструкциям.

Затем я позвонила ему по видеосвязи, и действительно,никакого костюма феи или странных гавайских рубашек не обнаружила.

Нет, я не маньячка. И перфекционизмом не страдаю. Носегодняшний вечер должен стать первым кирпичиком в фундаменте нового образаДавида. Именно поэтому я сама лично занялась его гардеробом. Именно поэтомуконтролирую, как мама-наседка.

В конце концов, на кону не только репутация Намаева, но имои деньги, которые я получу лишь после того, как заказчик будет доволен.

— Рада, ты куда запропастилась? — Влад находит меня у окна.С воинственно сложенными на груди руками я пялюсь на улицу, напряжённо высматриваяДавида. — Я тебя везде ищу.

— Не стоит. Развлекайся.

— Можем развлечься вместе, — тянет руку к моей талии, чтобыприобнять.

Ловко уворачиваюсь, избегая прикосновения.

— Ты же помнишь, что я приехала сюда работать?

Губы Глинского обиженно поджимаются, однако тут жерастягиваются в улыбке.

— Ладно. Но только если пообещаешь мне танец.

— Влад…

— Отказов не принимаю, — отрезает. — Как экстренный кавалероставляю за собой право требовать танец. Всего один.

Не позволяя мне возразить, он разворачивается на пятках иуходит в зону фуршета.

Да, Глинский действительно экстренный кавалер, и я ничуть нескрывала этого факта, когда в среду, выловив его после жима лёжа прямо наскамье, огорошила своим предложением выйти вместе в свет.

Глинского выпавшая на его долю роль не обидела. Напротив, онтак обрадовался, что сделал еще три подхода по десять раз.

Мужчину для вечера я выбирала не по симпатии. Просто Владпоказался самым надёжным из всего списка кандидатов. Он страхует меня в зале,подстрахует и сейчас.

Женщине на аукцион женихов явиться в одиночку значит датьнегласное согласие на участие в этом самом аукционе. Поэтому уж лучше Глинский,чем лот со сцены.

С раздражением поглядываю на время.

Почти восемь. Намаев обещал не опаздывать. Клялся, что будетздесь «в нули», однако надежда на это тает с каждой минутой.

От нервозности стоять на месте не получается. Выхожу наулицу. Прохладный вечерний воздух юркает в низкий вырез на спине моего платья,и всё тело покрывается мурашками.

Обнимаю себя за плечи.

Через пару минут у входа останавливается белый кабриолет, изкоторого, словно голливудская дива, грациозно выходит Адель. Она поправляетчуть растрепавшиеся от ветра крупные блестящие локоны и, сверкая перед камерамибелоснежной улыбкой, гордо шествует по дорожке.

Одна.

— Адель! — Ловлю её у лестницы. — А где Давид?

— Ещё не приехал? — Спрашивает, не переставая скалитьсяфотографам и покачивать ладонью в воздухе на манер английской королевы. — Тогдане знаю.

— Почему вы не вместе?

— Он сказал, у него какая-то накладка случилась. Непереживай, скоро будет.

Не переживай…

Сейчас его сногсшибательная барышня произведёт настоящийфурор. Одна.

А ведь в чек-листе русским по белому было написано, чтоявиться они должны вместе! На одной машине! Чтобы Давид, как шикарный мужик изрекламы духов, галантно открыл перед дамой своего сердца дверь, и они вместевошли в зал. Как пара.

Расстроенно пялюсь в след уходящей Адель. Её стройнаяфигура, затянутая в элегантное белое платье, щедро расшитое стеклярусом, неоставляет равнодушным ни одного мужчину — вспышки продолжают жадно лупить ей вспину.

Да где же ты, Давид?

Смотрю на время в телефоне. Без одной минуты восемь.

Ну, если ты не явишься прямо сейчас, я голыми руками…

— Смотрите! — Перебивает мужской голос мои мысли. — Смотритетуда!

Голос тонет в истеричном рёве мотора.

Спортивный байк, эффектно крутанувшись на асфальте, тормозитпрямо у входа, оставляя за собой чёрную полосу от шин и клубы белого дыма, пахнущегорезиной.

И мне не нужно быть экстрасенсом, чтобы догадаться, что этоименно моя лягушонка в коробчонке приехала.

Откручу сейчас голову этому гроссмейстеру, потому что он ей,судя по всему, всё равно не пользуется!

Агрессивно спускаюсь с лестницы.

Давид, сняв шлем, купается в лучах фотовспышек.

— Давид Тигранович! — Сжимаю челюсти.

— Рада! Радость моя. Встречаешь на входе? Какая честь.

— Что это такое?! — Тычу в начищенного до блеска зверя, всёещё ревущего мотором.

— Это? Байк, — Давид незамутнённо хлопает ресницами. — Невидела раньше?

— Не припомню, чтобы у вас был байк.

— Я редко появляюсь на нем на публике.

— Но сегодня особенный случай, да? — Шиплю змеёй.

— Послушай, я прошерстил твой чек-лист от корки до корки, нони слова там не нашёл про запрет приехать на мотоцикле.

Скриплю зубами от злости.

Дурацкий… Дурацкий дурак!

— Да, а ещё там не было запретов явиться на ракете, асфальтоукладчикеи бурмашине! Что же вы так помелочились? Нужно было приземлиться сюда с неба напарашюте!

— Да… — Намаев задумчиво постукивает указательным пальцем погубам. — Действительно, просчитался. Оставлю твою идею для следующего раза.

Рычу раздражённо.

— Да ладно. Чего ты так взъелась?

— Вы понимаете, что моя стратегия работает только приусловии, что мы оба играем по моим правилам? Важен каждый пункт, любая мелочь!

— Брось, народ доволен. Посмотри, как пялятся, — Намаев глушитдвигатель и весело машет репортёрам рукой.

— Спешу напомнить, Давид Тигранович, что народ любитзрелища. Но это вовсе не значит, что…

— И хлеб.

Закрываю рот на полуслове. Зажмуриваюсь, пытаясь сообразить,о чём мы вообще говорили секунду назад.

— Что?

Какой, мать его, хлеб?

— Народ любит зрелища и хлеб. И кстати, я чертовски голоден.Есть в этой богадельне буфет? — Намаев швыряет ключи от байка парковщику и,купаясь в лучах вспышек фотокамер, вальяжно топает по ковровой дорожке ковходу.

Глава 9

Рада.

Начало вечера идёт по запланированному сценарию, если несчитать эпичного появления Намаева верхом на спортивном байке. Уверена, ужезавтра я найду его фото в шлеме во всех новостных пабликах.

И нет, ничего плохого в мотоцикле как в средствепередвижения я не вижу.

Однако это идёт вразрез с тем образом, который я упорнопытаюсь вокруг Давида построить! А он, словно настырный, капризный ребёнок,всеми способами пытается свести на нет мои усилия. Будто специально саботируети выводит меня из равновесия, усложняя и без того трудную работу.

Единственное радует — Намаев весь вечер от Адель неотлипает, и это тоже не ускользнёт от всевидящего ока репортёрских объективов.

Как пиарщик я очень даже довольна: Адель шикарно дополняетобраз Давида. Их пара действительно резко контрастирует. Давид весь в чёрномвыглядит как сам дьявол. Адель же в своём сверкающем белоснежном платье — сущийангел. Её нежные черты лица создают баланс, уравновешивая острые, жёсткие линиилица Давида. Его густой бас, разносящийся над залом, сплетается с нежным, какперезвон колокольчика, голосом Адель.

Я сумела добиться нужного эффекта.

Однако женщина внутри меня отчего-то неудовлетворённофыркает и урчит.

Не нравится ей видеть, как эти двое, скрывшись от глазтолпы, хихикают где-то в углу.

Отворачиваюсь. Вцепляюсь покрепче в ножку своего бокала искольжу взглядом вдоль стен, не задерживаясь ни на чём конкретном. Нужно будетотнести все эти мысли психологу, а сейчас позволить себе немного расслабиться.Ничего критичного Давид, надеюсь, больше не выкинет.

— Рада! — Влад ловит меня за талию сзади. — Снова тыпропала. Тут так много людей… Не ожидал, что аукцион холостяков пользуетсятакой популярностью.

— Не сам аукцион. Все эти люди приходят сюда, чтобыпоторговать лицом. Мелькнуть в компании успешных и состоятельных, приосанитьсяк их достижениям и, быть может, даже обзавестись парочкой полезных знакомств.

— В общем, скука смертная.

— Согласна, — улыбаюсь и пригубляю шампанское. — Ну, а ты?Познакомился уже с кем-то?

— А надо? — Глинский вздёргивает бровь.

Честно признаться, я надеялась на это.

Думала, что он непременно западёт на какую-нибудь одинокуюкрасотку и позволит мне спокойно работать, но вместо этого весь вечер Глинскийтаскается за мной и заглядывает в глаза, как потерявшийся щеночек.

— Не понимаю, это ты за ним приглядываешь, или он за тобой?— С раздражением шипит Влад.

— Кто?

— Твой подопечный. Таращится, не отрываясь. — Он поднимает ввоздух свой бокал, салютуя им Давиду. — Какие-то проблемы?

И я благодарю небеса, что музыка слишком громкая, арасстояние слишком большое, чтобы Намаев расслышал вопрос. Однако не уверена,что он не умеет читать по губам.

— Веди себя прилично, — с натянутой улыбкой пытаюсьГлинского осадить.

Не хватало только петушиных разборок.

Ох и порадуется шеф!

— А что он пялится? Пусть своей Барби занимается.

— А он и занимается. Не мешай человеку отдыхать.

Живой оркестр вдруг меняет вектор музыкального направления —сначала все звуки стихают, а потом среди полной тишины тянет первую нотускрипач.

Нет-нет, пожалуйста, только не медленный танец…

— Ура, медленный танец! — Улыбается Влад, вытягивает из моихпальцев бокал с шампанским и отставляет на круглый столик позади нас. — Надеюсь,ты помнишь, что обещала его мне?

Оглядываюсь на Давида.

Они с Адель, сцепив ладони, уже гордо маршируют в самыйцентр зала.

Влад укладывает ладонь на мою талию твёрдо и уверенно, неоставляя мне права на возражение. Вторая рука мягко захватывает в плен моипальцы, сплетая со своими. И прежде, чем я успеваю что-то сказать, он делаетшаг вперёд, увлекая меня в плавное движение.

Тело реагирует механически, на каком-то автоматизме. Номысли мои не здесь.

Через плечо ищу взглядом Намаева.

Нахожу.

Его глаза, чуть прищуренные и внимательные, точно так же,как и мои, прикованы не к партнёрше. Они лениво скользят по залу, нозадерживаются на мне.

Чувствую этот взгляд физически. Он пробирается под кожу изадевает какие-то тонкие струны внутри. Он тянет как магнит, и теперьсобственнически лежащая на моей талии ладонь Влада становится вызовом.

Глинский делает резкий поворот. Ткань моего платья шуршиттихо, обвивая колени.

— Куда ты так смотришь? — Ревностно прижимает меня крепче.

— Просто… — Кручу головой. — Просто смотрю.

Новый поворот, и снова наши с Давидом взгляды пересекаются.Его глаза опускаются вниз, на мужскую ладонь, что пытается незаметно скользнутьк бёдрам.

С раздражением возвращаю ладонь Глинского выше.

Давид сжимает челюсти. Жёсткий свет софитов выделяет скулы,что вмиг заостряются.

Музыка глушит.

Очередной поворот, и Давид снова исчезает из поля моегозрения.

— Ты такая сексуальная, — шепчет Влад и трётся подбородком омою скулу. — Расслабься, прошу.

— Да-да…

Поворот.

Давида больше нет. На том месте, где только что танцевала ихпара, теперь лишь одна Адель. Белое платье бликует в свете прожекторов. Глазарастерянные. Она ищет его точно так же, как и я.

Влад снова шепчет что-то, но я не слышу ни слова. Музыказаполняет всё пространство.

Я кружусь.

Мир вспыхивает огнями, лица сливаются в пятна, движение — в неразборчивыйритм. Я позволяю таскать себя, как тряпичную куклу, потому что мозг мой занятпоиском.

Между вспышками света вижу Давида. Он скользит между людей,как тень.

Приближается, а потом исчезает.

Снова появляется за спинами гостей, отражается в зеркальнойпанели на стене, и снова пропадает.

Каждый оборот вокруг нашей с Глинским общей орбиты сначалаоглушает меня весом чужого, давящего взгляда, а затем дарит такую лёгкость, чтоколени подкашиваются.

Сердце сбивается с ритма и становится трудно дышать.

Влад ещё крепче прижимает меня к себе, почти втрамбовывая всвоё тело и не замечая, что мы уже совершенно не попадаем в музыку.

Снова поворот, и я окончательно теряю Давида из виду.

Рассеянно оглядываюсь, но чувствую вдруг, как буквальновлетаю спиной в чьё-то твёрдое тело. Пальцы Влада выскальзывают из моей ладони,но на их место тут же приходят другие. Рука Давида перехватывает мою — резко,властно, но не грубо.

Ноздри Глинского вздрагивают от возмущения.

— Я, конечно, извиняюсь…

— Конечно, извиняю, — Намаев бесцеремонно оттесняет Владасвоим телом и одним уверенным движением полностью забирает меня в свою власть.

— Мы, вообще-то, танцуем.

— Уже нет.

— Рада? — Взлетают брови Глинского. — Ничего ему сказать нехочешь?

— Друг, остынь и посублимируй где-нибудь в сторонке.

Влад сжимает кулаки, но я безмолвно молю его: «Не лезь!Только не сейчас!»

Выразительно закатив глаза, Глинский отступает. А ладонь Намаевауверенней обосновывается на моей пояснице.

— Давид Тигранович, вы ломаете всю легенду, — шиплю сквозьсжатые зубы.

— Рада, кто этот клоун? Это и есть твой кавалер?

— Да, это и есть мой кавалер. Мой! Кавалер! А у вас, междупрочим, есть своя дама, которую вы и должны развлекать весь сегодняшний вечервместо того, чтобы привлекать ненужное внимание к моей персоне.

— Этот тип не вызывает у меня доверия.

— А он не должен вызывать у вас доверия. Гораздо важней, чтобыон нравился мне.

— Нравится?

— Вполне.

— Взрыв эмоций, — усмехается Давид и обводит равнодушнымвзглядом зал, продолжая кружить меня в медленном танце. — Интересный вечер.

— Вам нравится?

— Вполне, — копирует мой скучающий тон. — Но было бы гораздовеселей, если бы я участвовал в аукционе.

— Думать забудьте! Я голыми руками вас придушу, клянусь!

— О, любишь такие игры? — Его рука отпускает мою ладонь иловко ложится на шею. Подушечка большого пальца очерчивает жёсткую линию вдольчелюсти.

Пьяно моргаю.

Кажется, у меня так давно не было качественного, яркогосекса, что мне буквально сносит голову от его прикосновений. Или же это особаямагия Намаева?

— Не удивлён, — он цокает языком. — Что-то такое я ипредполагал. Обещаю, мы обязательно поиграем.

— Я… Я не…

— Какое на тебе бельё?

— Давид Тигранович, мы явно гребём не в ту сторону.

— Танец закончится. Я выйду на сцену и объявлю, что хочупринять участие в аукционе, как лот.

Волосы на голове готовы встать дыбом от его первокласснойидеи!

— Что? Зачем?

— Здесь слишком скучно. Меня тенят прикорнуть. Надо ведькак-то развлекаться?

— Выпейте ещё шампанского. Займитесь Адель. Поболтайте слюдьми или…

— Ага, — Намаев показательно зевает. — Скука.

— Не смейте! Не смейте отправлять псу под хвост результатмоей работы!

— Твоё желание в обмен на моё, помнишь условия? — Наклоняется ближе к моемууху. Ладонь его сползает с поясницы ниже. — Я хочу, чтобы твоё бельё оказалосьв моём кармане.

Вспыхиваю. Буквально ощущаю, как горят щёки.

— Нет.

— У тебя десять минут. А потом я выхожу на сцену, —подытоживает он с дьявольской улыбкой на губах ровно в тот момент, когдазаканчивается музыка.

Выпускает меня из своих объятий и исчезает, смешиваясь столпой.

Глава 10

Рада.

Здание театра быстро преображается в храм тщеславия. И чем большелюдей прибывает, тем сильней давит на меня их искусственно раздутое эго. Повсюдумелькают украшенные блёстками подолы вечерних платьев, микроскопические клатчии дизайнерские туфли. По залу курсируют официанты с бокалами шампанского, агде-то за кулисами разогревается ведущий, чтобы продать с молотка десятокхолостяков и моего шахматиста.

Не моего.

Просто шахматиста.

Приди в себя, Рада! Он явно затуманил тебе мозги. И если вголове твоей осталась хоть капля здравого смысла, прямо сейчас подойди кГлинскому и пригласи его продолжить вечер у тебя. Да, тебе пар выпустить нужно.Это всё скопившееся сексуальное напряжение.