Шахматист. Будешь моей

На пару секунд меня накрывает чисто женское восхищение.Хочется, как и эти несчастные, раззявить рот и насладиться зрелищем, однаконельзя — мне по долгу службы не положено поощрять клиентов в идиотизме.

Намаев, разумеется, тоже замечает меня. Глаза нащупывают мойсилуэт в полумраке, цепляют и уже не отпускают. Взгляд скользит сверху вниз,возвращается обратно. Уголок губ дергается.

«Всё же приехала, радость моя?» — транслирует эта наглаясамодовольная морда.

Убила бы.

Решительно направляюсь к нему, ловко обруливая столики. Подхожувплотную к сцене, задираю голову:

— Вы что устроили? — Стараюсь перекричать музыку. —Немедленно слезайте со сцены!

Давид делает вид, что не расслышал. Описывает эффектный кругвокруг шеста, тормозит, как в кино, и только потом, с ленцой, присаживается накорточки у края подиума так, что наши лица оказываются почти на одном уровне.

— У вас контракт, помните?!

Он морщится и показывает пальцем на ухо, мол, ничего неслышу. Придвигаюсь ближе, так, что почти переваливаюсь через край подиума.

— Кон-тракт! — Выговариваю чётко, по слогам. — Семейныеценности, помните? Бренд, имидж и всё такое. Слезайте. Сейчас же.

Он внимательно следит за моими губами. Понимает каждоеслово, однако крайне убедительно делает вид, что не слышит. Ну просто Оскар зароль глухого провокатора!

— Вы позоритесь, Давид Тигранович, — не сдаюсь. — И менязаодно позорите.

— Чем же?

— Ответ разве не очевиден?

— Казалось бы, современная женщина, а столько навязанныхограничений. Откуда они, Рада? Выбрось эту чушь из головы и попробуй хоть разнасладиться жизнью.

Он протягивает руку в очередной попытке вывести меня изравновесия. Предлагает парный стриптиз прекрасно понимая, что я откажусь. И всёэто лишь для того, чтобы снова указать мне на то, как незначительно моё влияниена его жизнь.

— Весело вам, значит? — шиплю. — У вас пять секунд, ДавидТигранович. Ровно пять секунд на то, чтобы принять верное решение. Потом я идук шефу и говорю, что вы неуправляемый идиот, и пусть заказчики сами решают,нужен им такой амбассадор или нет.

Он возвращает взгляд на меня. В уголках глаз собираются морщинки,напоминающие тонкую паутинку.

— И не подумаю, — подмигивает, нахал. — Взгляни на этихлюдей, радость моя. Они улыбаются. И я счастлив был причиной. Такой уж я, обожаювеселиться и веселить. А ты продолжай строить из себя владыку тьмы, мрачнуюповелительницу уныния или Мартишу Адамс, уж не знаю, сама подчеркни нужное.

Решив, что диалог окончен, Намаев поднимается и возвращаетсяк шесту, выписывая вокруг него пируэты на радость дамам.

Задушу гада.

Сцена явно его стихия. Он прекрасно чувствует себя в светесофитов и прожекторов, ловит чужие взгляды, купается во внимании публики.

Сейчас ритм задаёт он.

И если я не могу вытащить его со сцены силком, остаётсяединственный вариант — забрать у него возможность режиссировать этот сюр.Влезть в кадр, перебить фокус, превратить шоу одного гения в фарс, где он ужене играет главную роль.

Да, это глупо. Да, рискованно. Да, Дима меня прикончит или,что ещё хуже, уволит. Заказчик устроит допрос с пристрастием. И меня бесит сам факт,что я вынуждена рисковать всем, чтобы удовлетворить собственное навязчивоежелание уделать Намаева.

Но ещё больше меня бесит мысль, что он опять играет, а ятолько подчищаю последствия. Не он один умеет нарушать правила.

С вызовом глядя в глаза Давиду, поднимаюсь на подиум.Немногочисленная публика возбуждённо улюлюкает и поддерживает меня жиденькимиаплодисментами. Особенно оживляется компания мужчин за столиком в углу.

— Что удумала, радость моя? — Хищно вспыхивают глаза Намаева.

— Решила принять ваше предложение. Негоже в одиночестве наслаждатьсявесельем, Давид Тигранович.

Давид никак не комментирует, лишь вздёргивает со скепсисомбровь. Покачиваясь ритмично под электронную музыку, прожигает меня взглядом.

Танцевать удумал? Что ж, потанцуем вместе. Если я, конечно,вспомню, как это делается. Кажется, последний раз я была в ночном клубе летсемь назад. Но даже тогда приходила скорее выпить и забыться, нежели поплясать.

— Маэстро! — Взмахиваю рукой в сторону диджейского пульта. Многозначительноморгаю опешившему парню, надеясь на то, что моё настроение он расшифрует безслов и подсказок.

Грохот басов стихает, а на смену им приходит тягучая медленнаямелодия: вязкий бит, глухие хлопки, и женский голос, томно тянущий ноты, обещаягрех, наслаждение и похмелье в одном флаконе.

Виляя бёдрами, прохожу чуть вперёд, оттесняя Намаева.

Сначала двигаюсь осторожно, но уже через десяток секунд теловспоминает, как это — растворяться в музыке. Пальцы скользят по шесту,очерчивая металл. Неон жадно облизывает кожу, выхватывая красными и синими вспышкамиколени, линию живота, ключицы.

Чувствую на себе липкие мужские взгляды, но только один изних действительно волнует меня.

Давид больше не танцует. Стоит на шаг позади, без стесненияпожирая меня глазами.

Я это чувствую какими-то невидимыми внутренними датчиками, окоторых раньше даже не подозревала. Волоски на всём теле встают дыбом от этогопристального внимания. Разряды тока проходят от затылка вниз по позвоночнику, кпояснице и бёдрам. Там, где, как мне кажется, сейчас лежит взгляд Намаева, кожанагревается и становится чувствительней.

Расстёгиваю пуговицы блузки.

Судорожно соображаю, какое бельё надела сегодня утром. Слававсем богам, что на мне полуспортивный бюстгальтер и никаких кружевных излишеств— это чуть гасит энтузиазм зрителей и явно не удовлетворяет Намаева, потому чтои без того суровое лицо становится совсем мрачным, когда блузка летит на пол.

— Снимай! — Кричит кто-то смелый из толпы.

— Раздевайся!

«Только попробуй» — одними глазами внушает мне Давид иделает угрожающий шаг вперёд, очерчивая границу, за которую, по его мнению, яне должна заходить.

Ага, щас.

Завожу руки за спину, чтобы распрощаться с бюстгальтером.Удивительно, но почему-то когда Намаев оказывается рядом, моё нижнее бельё пытаетсястремительно от меня сепарироваться.

Совпадение?

Не думаю…

Подрагивающие пальцы нащупывают металлическую застёжку.Отточенным до автоматизма движением расстёгиваю бюстгальтер, сама не до концаотдавая себе отчёт в том, что творю.

Это всё его влияние.

Что именно ты хочешь доказать ему, Рада? Что не он одинимеет право ослушаться приказа? Что установленные им правила распространяютсяна всех участников игры?

Грудь, почувствовав свободу, норовит выскочить наружу раньшевремени, однако сделать этого не успевает, потому что меня, словно ураганнымветром, сносит в сторону чужим телом. Позвоночником чувствительно прикладываюськ шесту. Воздух с хрипом покидает лёгкие.

Давид одной рукой больно сжимает мои рёбра, второй оттягиваеткрай нелепой леопардовой шубы так, чтобы она закрывала нас обоих, какзанавесом.

И этот занавес отрезает нас от целого мира.

Нет больше ни музыки, ни света. Только его налитоевозбуждением тело и запах парфюма, затмевающий табачно-алкогольный дух клуба.

— Больная, — тихо рычит мне в губы Намаев, почти касаясь. — Соображаешь,что творишь?

— Взгляните на этих людей, Давид Тигранович, — возвращаю емуего же тезис и мстительно прищуриваюсь. — Они так счастливы и хотят пировать. Развеможно оставить их без десерта?

Оба косимся на разочарованных зрителей, потерявших к намвсякий интерес.

— Хочешь стать десертом? Пожалуйста. Только не рядом сомной.

— Ревнуете? — Срывается с языка прежде, чем успеваю себятормознуть.

Намает застывает. Ноздри его агрессивно расширяются, будтоон то ли жадно хапает воздух, то ли готовится к прыжку, чтобы откусить мою бестолковуюголову. Выглядит устрашающе, однако я не подаю виду, что страшно. Заставляютело не дрожать, а подбородок гордо вздёргиваю повыше, чтобы смело встретитьвзгляд хищника, в чьих лапах я снова очутилась.

Наши грудные клетки соприкасаются на каждый глубокий вдох.

Мои соски трутся о раскалённую кожу Давида и это причиняетмне почти физическую боль. Низ живота простреливает импульсом, что-тонапряжённо скручивается там в спираль. Молюсь всем известным богам, чтобыНамаев не опустил взгляд вниз, но именно это он и делает.

Плотоядно облизывает нижнюю губу.

— Ревность — удел слабаков и лузеров, — легко парирует и напираетещё чуть ближе. — Поэтому я никогда не ревную.

Полусферы груди сплющиваются о выраженные мышцы мужскоготела, а я буквально уговариваю себя не терять остатки адекватности.

— А вот делиться я не привык.

— Чем? — Заторможенно хлопаю ресницами.

Мой вопрос повисает в воздухе и остаётся без ответа. Давидподтягивает за лямки бюстгальтер с моих локтей вверх. Стягивает шубу инакидывает на мои плечи, плотно запахивая полы.

— Пошла отсюда, — кивает подбородком на спуск с подиума. —Жди у выхода.

Глава 14

Рада.

— Принесла нелёгкая, — ворчит Давид, заталкивая меня в узкуюнишу. Ревностно загораживает широкой спиной от любопытных взглядов, что бросаютна нас хостес и суровый бритоголовый фейсер. Сдёргивает с плеч нелепоголеопарда и буквально швыряет мне в лицо блузку. — Одевайся.

Закатив глаза, возвращаю себе приличный вид. Но делаю это стакой показательной неторопливостью, что у Намаева лицо красными пятнами идёт.Застёгиваю пуговицы, вожусь с каждой добрые две минуты, а когда, наконец,пуговицы кончаются, я методично и до омерзительного долго заправляю блузку вюбку и разравниваю складки ткани.

— Издевается! — Воздаёт Намаев руки к небесам.

Моргнуть не успеваю, как оказываюсь на его плече.

— Давид Тигранович!

— Спокойно, радость моя, — широкая ладонь припечатывается кбедру, — эдак мы с тобой и до завтра не управимся.

— Отпусти, ты, гад и мерзавец!

— О, неужели мы теперь на «ты»? Могу я считать этопотеплением в наших отношениях?

Сгораю со стыда под перешёптывания персонала клуба, покаДавид тащит меня к выходу.

Что, Рада, хотела мужика, который на руках носит? Получи ираспишись. И впредь формулируй желания тщательней, потому что Вселенная та ещёизвращенка. Никогда не знаешь, в каком именно виде она интерпретирует твоисбивчивые молитвы и воплотит их в жизнь.

И ведь дело даже не в конкретном придурке.

Мир вообще крайне не адаптирован под женщин. Ты можешь хотьтысячу раз быть успешной, занимать высокую должность, зашибать бешеное бабло,считаться уважаемой персоной, но в один прекрасный момент какой-то бугай,принявший историческую справку о размножении неандертальцев за прямой призыв кдействию, просто закинет тебя на плечо и ты ни-че-го, совершенно ничего с этимсделать не сможешь!

— Приехали, — Намаев ставит меня на землю. Тут же вручаетчто-то в руки. — Надевай.

— Что это?

— А на что похоже?

Только сейчас, моргнув, замечаю рядом с нами мотоцикл.Чёрный, низкий, блестящий, сулящий мне проблемы и ничего иного. Шлем в моихруках внезапно приобретает зловещие очертания.

— На шлем, — с тычком припечатываю обратно к его груди, —заберите, я это на себя не надену.

— Наденешь.

— Силой заставите?

— А ты как думаешь? — зло ведёт бровью.

Думаю — силой заставит.

Чокнутый. Невозможный придурок. Сегодня же к Диме загляну искажу, чтобы снимал меня с этого контракта. Мои полномочия всё. Я не вывожуНамаева трезвая, а пьяной работать — так и спиться недолго.

Какой смысл корячиться, чтобы потом в рехабе год лежать икукушечку в состояние стояния приводить? Я отдыхать на Мальдивах планировала, ане в психдиспансере.

Набираю в лёгкие побольше воздуха и напоминаю себе, что я,вообще-то, профессионал. И должна постараться сохранить лицо.

— Давид Тигранович, — натягиваю миролюбивую улыбку, — ядумаю, мы с вами в целом начали не с того. Понимаете?

— Прекрасно понимаю. Я сразу сказал, что нам надо переспать.

Улыбка съезжает с моего лица, как плохо приклеенная маска.Запас медитативных установок исчерпан, моему магнию придётся принять магний,чтобы успокоиться.

— Так, всё. Я умываю руки.

Разворачиваюсь на каблуках. Успеваю сделать целых два шага,но уже на третий меня возвращают обратно, как котёнка, пойманного за шкирку.

— Стоять, радость моя, — пальцы цепко ложатся на локоть. —Нам обоим нужно подышать.

— Я дышу, ясно?! Тут полно кислорода! — Показательновтягиваю воздух через нос, едва не синея от натуги. — Если я куда и уедуотсюда, то только на своей машине! Нет. Нет. Нет. Слышите? Нет.

Давид терпеливо вздыхает.

— В прошлый раз ты сказала «нет» и отдала мне свои трусики.У меня уже доверия к этой частице никакого.

— Это было другое! — Гордо расправляю плечи. — Нет смыслапродолжать этот безумный диалог. Я на это средство изощрённого самоубийства несяду.

— Сядешь, — подмигивает мне провокационно.

И прежде, чем я успеваю красиво свинтить в закат,подхватывает под талию и как ни в чём не бывало усаживает прямо на байк. Юбкапредательски ползёт вверх, обнажая колени и бедро. На голову обрушивается шлем.Щёки упираются в мягкие подкладки, мир сужается до маленького окошечка передглазами.

Давид защёлкивает ремешок под подбородком.

— Мы едем, — констатирует, довольный собой. — А твоя машинапостоит, ничего с ней не случится.

— Я не еду. Слышьте? — Пытаюсь стащить шлем, но мои руки онперехватывает и блокирует.

— Радость моя, держись крепче и просто молчи. Хотя бы десятьминут. Смогёшь?

Усмехается, садится впереди, за руль. Мотор оживает,вибрация отзывается где-то в груди и уходит ниже, в живот. Ветер тут жезалезает под юбку, по коже бегут мурашки.

На автомате хватаю Давида за куртку, под ладоняминапрягаются крепкие мышцы, которые я недавно видела в неоне. Сейчас они совсемблизко, упакованы в чёрную, поскрипывающую под моими пальцами кожу.

— Держись!

Улица бросается рывком нам навстречу. Рычащий зверь жадножрёт километры, а вывески, фонари, полосы разметки и встречные автомобилисливаются в какой-то фарш.

— Я ненавижу вас! — Ору Намаеву сквозь поток ветра. И,кажется, я никогда ещё не была так искренна в своих признаниях.

Меня подбрасывает на каждой малейшей кочке. Инстинкт требуетспрыгнуть, пока жива, но я не уверена, что он, как и я, не в состоянии аффектасейчас. Прижимаюсь к Давиду сильнее, обхватываю его торс руками. Мотор гудит,передавая дрожь вверх по его корпусу и дальше — прямиком в меня.

Зажмуриваюсь, чтобы не видеть дороги. Запах бензина бьёт внос. Давид наклоняется вперёд, входя в поворот, и я ложусь на его спину всемтелом.

Адреналин, разливаясь по венам пьянящим коктейлем,подстёгивает меня отдаться внезапному чувству… не страха, нет.

Свободы.

Свободы от графиков, стратегий, отчётов и чужих ожиданий. Отправильной Рады, которая всегда всё контролирует и просчитывает на несколькошагов вперёд. Сейчас я просто тело, не способное ничего контролировать и здраворассуждать. Тело, лишённое права выбора и даже иллюзии, что от него что-тозависит, зато впервые за много лет по-честному расслабленное.

Ветер выдувает из меня остатки мыслей. Дорога уже не дорога,а размазанная серая лента, редкие машины по встречке, пыльная обочина, столбы,ржавые вывески.

— Куда мы?! — Ору Давиду. Не уверена, слышит ли.

Он чуть запрокидывает голову назад, ловит мой голос сквозьсвист ветра и рев мотора.

— Я же сказал, воздухом дышать.

Асфальт заканчивается неожиданно. Давид сбрасывает скорость,байк плавно сворачивает с трассы куда-то на лесную тропу. Под колёсами хруститгравий. Между деревьев мелькают солнечные пятна, а запах меняется: вместовыхлопа пахнет теперь сырой травой и хвоей. Нас подкидывает на торчащих из-подземли корнях, и я жмусь к Намаеву тесней, чтобы не свалиться.

— Вы с ума сошли, мы шеи здесь посворачиваем! Убийца!Маньяк! Байкер доморощенный!

Он смеётся. Мышцы под моими ладонями напрягаются.

— Расслабься, радость моя. На сегодня мой лимит злодеянийисчерпан.

Деревья начинают редеть. Появляется просвет.

Давид глушит мотор. Рёв обрывается, и тишина лесаобрушивается на меня так внезапно, что сначала кажется оглушающей иневыносимой. Даже в ушах звенит, словно я оказалась в вакууме.

— Приехали, — Давид спрыгивает с байка. Подцепляет меняподмышками, приподнимая над землёй, и ставит на ноги.

А ноги мои ватные, неустойчивые. Земля качается. Голова всёещё гудит. Я готова распластаться прямо здесь, на траве. Не такой уж плохойидеей это кажется. Полежу, приду в себя, а потом на четырёх костях выдвинусь понаправлению к дому и больше никогда не буду онлайн.

— Надеюсь, у вас отберут права, — выдыхаю, расстёгивая шлем.Волосы электризуются и лезут в лицо.

Давид нахально подмигивает.

— Нельзя отобрать то, чего нет.

— В смысле? — Голос предательски глохнет, я перехожу нашёпот-истерику. — У вас что, нет прав?

— Радость моя, ты правда думаешь, что у меня с такимнапряжённым графиком есть время на всякие условности?

— Давид Тигранович, скажите, что вы пошутили, — едвашевелятся мои немеющие от ужаса губы.

— Конечно. Пошутил.

И по его выражению лица я не могу понять, насколько онсерьёзен. То ли он действительно настолько отбитый, то ли изводит меня в своейизлюбленной манере, приправив правду шуточками, а я сама должна догадаться, гдеименно меня только что надули.

— Вы больной, — с чувством бросаю в лицо Намаеву.

Он, как ни в чём не бывало, разворачивается и идёт вперёд.Приходится ковылять за ним на каблуках, каждый шаг сопровождая мысленнымобещанием: сегодня же зайду к Диме и устрою этому контракту пышные похороны.Всё. Хватит с меня этого цирка.

Метров через двадцать Давид останавливается и отводит пышнуюеловую лапу в сторону, пропуская меня вперёд. Лес вдруг заканчивается.

Перед нами открывается вид на обрыв. Не отвесный, нодостаточно крутой и с виду безумно опасный. Внизу тихо бурлит река: широкая,светлая, лениво утекающая куда-то за скалы. На другом берегу зелень, дальше —полоса шоссе. Слева, вдали, виднеется город. Он словно игрушечный: крыши, окна,коробки домов, башни небоскрёбов, и всё это в едва заметной сизой дымке.

— Я иногда приезжаю сюда, — говорит Давид, будтооправдывается, — когда хочется сделать вид, что всех этих людей там нет.

— А они есть.

— К сожалению, — кивает. Стягивает куртку и бросает натраву, как коврик. — Садись.

С сомнением кошусь на предложенное место.

— Я боюсь клещей. И в целом не готова к вашему дурацкомупикнику.

— Ты вообще редко готова к тому, что с тобой происходит, —парирует. — Но как-то ведь справляешься.

Он садится первым, опирается на руки, вытягивает ноги. Янемного мну угол куртки носком туфли, потом всё-таки аккуратно опускаюсь рядом.Расправляю юбку на коленях, натянув её как можно ниже. Каблуки зарываются врыхлую влажную землю.

Молчим.

Река шумит. Ветер поднимается от воды, треплет волосы. Отгорода доносится еле слышный гул, похожий больше на приглушённое жужжание пчёл,запертых в тесной банке. Кто-то сердобольный словно убавил громкость всегоземного шара.

В груди тоже понемногу стихает этот внутренний мотор,который вечно пашет на пределе возможностей. Дыхание выравнивается, сердцеперестаёт истошно долбить в рёбра.

Река аккуратно делит картинку пополам: там — всё, чем яобычно занимаюсь, здесь — редкий странный момент, когда от меня ничего независит, и это даже не кажется мне катастрофой. Впервые за очень долгое времямир не требует от меня действий, а позволяет сидеть и смотреть. Не разбирать,не анализировать, не раскладывать по папкам. Просто смотреть, как светлые бликибегут по воде, а город растворяется в дымке.

Обнимаю колени руками.

— Ну? — Не выдерживаю. — Вы меня выкрали, протащили на вашемчёртовом байке через полгорода… Дальше по плану у великого и ужасного ДавидаНамаева что? Лоботомия? Тимбилдинг? О, нет… Лото?!

— Тишина, — закрывает он глаза и откидывается всем телом наземлю, подложив сложенные руки за голову. — Дальше по плану тишина.