Живым не верить

В следующие месяцы он будет вспоминать именно эту минуту чаще, чем первые наставления: можно оказаться неловким, некомпетентным, раздражительным, и мир не обязательно ответит немедленным наказанием. Пока он только осторожно расправил простыню и спросил, куда убрать пакет.

Мужчина с книгой показал, куда можно убрать чистую одежду. Звали его Егор. Он говорил тихо, потому что охрип; Павел сначала принял эту сдержанность за недоброжелательность.

— Вон там край свободный. Только мокрое отдельно. Иначе все потом пахнет.

— Спасибо.

— Пакет есть?

Павел показал тот, в котором ему выдали вещи.

Егор покачал головой, достал другой. Прозрачный, толстый, со стертым названием магазина. Павел хотел отказаться — своего хватало, — но понял, что уже не знает, почему его не хватает. Взял.

— Верну.

— Если будет куда возвращать.

Он сказал это без усмешки. Павел не понял, означает ли фраза скорый уход Егора, перевод, срок или просто отсутствие интереса к пакету. Уточнять не решился.

Носов, не поднимая головы, попросил не ставить обувь поперек прохода. Павел немедленно передвинул ботинки и задел коленом кружку. Мусаев поймал ее, не отрываясь от разговора с нижней койкой.

Павел вдруг почувствовал, насколько все здесь умеют жить без него. Его должность, деньги, привычка организовывать людей не занимали в этом умении никакого места. Нужно было научиться проходить между двумя кроватями, не наступая на чужую пятку. Он никогда не думал, что такая задача может потребовать всей собранности.

Носов поставил перед ним чашку.

— Горячее. Не хватай сразу.

Павел послушался и сел. Чай был сладкий. Слишком сладкий. Он выпил половину, не заметив.

Мужчина, закрывший книгу, прищурился.

— А я тебя видел.

Павел поднял глаза.

— В новостях, — уточнил мужчина. — Дом большой показывали.

За столом стало тихо. Даже Кочетов перестал возиться с пакетом.

— Угу, — сказал Носов. — А сейчас у нас чай. Телевизор после чая.

Глава 8

Лишняя чашка

В первую ночь он почти не спал. Наверху было теплее, чем внизу, и горячий воздух стоял возле лица. Матрас продавился под бедром. Павел пытался найти положение, в котором не болело, и каждый раз койка отвечала длинным металлическим скрипом.

— Не мебель проверяй, а ложись уже, — сказал снизу Кочетов.

Павел замер. Из темноты отозвался Мусаев:

— Не слушай. Ему все мешает, кроме собственного храпа.

— Я не храплю.

— Тогда у нас кто-то за тебя старается.

Послышался короткий смешок. Павел повернулся еще раз, теперь медленнее. За перегородкой текла вода. По коридору прошли, и шаги затихли так резко, будто человек перестал существовать за определенной дверью.

Павел думал о том, как выключается свет дома. Елена не сразу убирала телефон. Лежала на боку, читала, и экран освещал кончик носа. Он часто ворчал: ложись уже. Сейчас ему хотелось видеть этот маленький свет столько, сколько она захочет.

Посреди ночи ему понадобилось встать. Он долго сидел на краю, не понимая, куда поставить ногу. Снизу появилась рука Мусаева.

— Держись. Только на меня не садись.

Павел спустился. В темноте чужие тела ощущались ближе, чем днем. Он слышал дыхание каждого и собственный неловкий шаг. За санитарной перегородкой долго не мог заставить себя расстегнуть брюки. Потом понял, что никто не ждет от него ничего особенного. Люди спали или делали вид, что спят. Эта маленькая уступка оставляла ему то, чего нельзя было вернуть перегородкой повыше.

Утром он спросил у Мусаева, спал ли тот вообще.

— Кусками. Ты тоже научишься.

Павел хотел сказать, что не собирается здесь учиться, но увидел, как Артур растирает шею, и промолчал. Слова прозвучали бы так, будто остальные собирались.

На третий день Павел начал различать звуки камеры.

Если скрипела дальняя койка, Кочетов собирался вставать и через минуту требовал пропустить его к воде. Если коротко стукала ложка, Носов перемешивал растворимый напиток, который называл кофе только в хорошем настроении. Мусаев перед едой негромко прочищал горло и всегда отодвигал чужие вещи от края стола.

Вместо непрерывной угрозы, которую Павел привез сюда в голове, возникли отдельные раздражающие люди. Один оставлял мокрый след возле раковины. Другой слишком долго рассказывал новости. Третий читал вслух, не спрашивая, хочет ли кто-нибудь слушать.

Было тесно. Это оставалось главным даже в хорошие минуты.

Павел привык сам просыпаться, если кто-нибудь подходил близко. Теперь люди проходили рядом постоянно. Над головой скрипели пружины. За перегородкой кашляли. Посреди разговора приходилось подбирать ноги, чтобы пропустить человека. Собственная злость казалась опасной: он боялся, что однажды ответит слишком резко и запустит что-нибудь непоправимое.

Мусаев заметил это раньше других.

— Скажи просто: дай минуту. Не надо лицо такое делать.

— Какое?

— Как будто ты сейчас всех купишь и закроешь.

Павел хотел возразить, но увидел, что Носов улыбается в чашку.

— Ладно, — сказал он.

Это короткое «ладно» далось труднее, чем хотелось.

Письмо от Елены пришло к концу недели. В нем были сведения о сыне, о школьном спектакле, о том, что в квартире потек смеситель. Павел читал страницу несколько раз и всякий раз сердился на смеситель. Три недели назад он обещал вызвать мастера. Все оставалось недоделанным, даже такая мелочь.

Ему хотелось немедленно распределить обязанности. Позвонить Сергею, написать управляющему, дать распоряжение. Он поймал себя на том, что ищет телефон на матрасе, и отдернул руку.

— Привыкаешь? — спросил Носов.

— Не знаю.

— Тогда не торопись знать.

На допросе Савельев предъявил результаты исследования крови. Объяснял спокойно, указывая ручкой на конкретные строки. Павел слушал, как его рукав превращается в набор обозначений.

Лукина задала вопросы о сравнительных образцах. О времени изъятия, упаковке, присутствовавших. Следователь отвечал. С некоторыми выводами она спорила, другие записала без возражений.

— Принадлежность следа и обстоятельства его появления — разные вопросы, — сказала она.

— В совокупности все рассматриваем, — ответил Савельев.

— Именно.

После допроса она задержала взгляд на одном из протоколов.

— Здесь понятые уже были или еще нет?

— Что вы имеете в виду?

Она показала две строки. В первой обнаружение предмета относилось к одному моменту, в следующей присутствие людей описывалось иначе. Савельев нахмурился.

— Техническая неточность.

— Ее надо будет объяснить.

Павел впервые за несколько дней почувствовал подъем. Маленькая разница в бумаге означала, что чужая уверенность не закрывает все намертво.

На обратной дороге он старался сохранить это чувство. Оно уменьшалось от каждой двери, но не исчезало.

В тот день передачу разбирали дольше обычного. Павел получил простую бумагу, печенье и белье, которого сам бы никогда не выбрал. На упаковке Елена аккуратно приклеила список. Внизу после перечисления вещей было написано: «Серое — новое, постирала». Он провел пальцем по строке. Жена думала о том, что новая ткань будет жесткой. Среди всех нерешенных вопросов она нашла такой, который еще могла решить.

Кочетов заглянул через плечо.

— Хорошая. Моя бы написала: не потеряй, дорогое.

— И правильно, — заметил Носов. — Ты в прошлый раз носок неделю искал.

— Потому что его переложили.

— Носок сам от нас устал и ушел.

Павел улыбнулся. Потом ему стало стыдно за то, что он способен улыбаться именно сейчас. Носов заметил перемену.

— Не надо себе за каждую минуту счет выставлять, — сказал он негромко.

— Какой счет?

— Я же вижу.

Он не стал объяснять. Взял со стола пустую упаковку, сложил ее и убрал. Павел долго помнил эту короткую фразу. Дома он считал умение Носова замечать мелочи свойством хорошего бухгалтера. Здесь не было отчетов, но привычка осталась: Борис видел, когда человек начинает наказывать себя за то, что еще может жить.

В камере Кочетов спорил о передаче. Кто-то по ошибке убрал его печенье к общим продуктам. Павел сел за стол и вдруг предложил сделать чай.

— Всем? — уточнил Носов.

— Кто будет.

Он считал чашки и ошибся: поставил одну лишнюю. Потом понял, что привычно добавил для Елены. Дома они часто пили вдвоем, и руки помнили количество лучше головы.

Кочетов уже собирался пошутить. Мусаев коротко посмотрел на него, и тот занял рот печеньем.

Лишнюю чашку Павел убрал сам.

Глава 9

Лицо на фотографии

Савельев не любил снимки вскрытия, хотя считал нелюбовь профессионально бесполезной. Смотреть все равно приходилось внимательно.

В кабинете было душно. Он открыл форточку, и бумажный угол на столе зашевелился. Вадим Ланской на фотографиях перестал быть тем человеком, которого следователь видел в деловых новостях. Исчезли выражение лица и дорогая посадка одежды. Остались повреждение, измерения и необходимость точно установить последовательность событий.

Судебный медик Сергеев ответил на звонок не сразу.

— Образцы сохранены, — сказал он после вопроса. — В заключении все перечислено. Что именно уточнить?

— Возможность оказания помощи. По следам, по положению.

— Помощь и причинение повреждения не взаимоисключающие вещи.

— Я понимаю.

— Тогда задавайте вопрос без ответа внутри.

Савельев помолчал и задал вопрос иначе. На этот раз Сергеев ответил подробнее. Следователь записал: не привязывать все пятна к одному движению. Других улик хватало.

Было сообщение с угрозой. Был длительный конфликт партнеров. Имелись записи приезда Громова и его отъезда. Николай, обнаруживший тело, видел машину. Других посетителей в нужном промежутке на основном въезде не было. Одежда, нож, попытка уехать, выключенный телефон — все сходилось на одном человеке.

Удобство этой сходимости успокаивало.

Накануне Савельев еще раз ездил в дом. Не ради нового большого действия — уточняли отдельные обстоятельства, сопоставляли расположение предметов. Дневной свет делал кухню обыкновенной. Ковер убрали с места, часть вещей изъяли, и пустые участки выглядели нелепее следов: здесь когда-то стояло то, чему теперь присвоили номер.

Следователь попросил Николая показать, где именно тот находился, когда слышал голоса. Работник долго выбирал точку, затем отошел на два шага и признался, что тогда двигался. Савельев заставил себя не раздражаться. Устойчивое положение человека на схеме удобно только до тех пор, пока не спросишь его о жизни.

— Вы узнавали голоса?

— Ланского — да. Павел Андреевич тоже знакомый.

— Уверены в словах или в том, кому они принадлежат?

Николай подумал.

— В голосах. Слов не всех слышал. Я же не слушал специально.

Савельев записал уточнение. Сильнее всего ему хотелось сохранить реальную ссору и убрать из нее то, что позднее доросло в пересказах. В этом он пока видел обычную работу над надежностью дела, не спор с первоначальной версией.

У стола Таран пытался объяснить, какая посуда обычно стояла здесь и почему нож мог находиться под рукой. Он знал Ланского давно и говорил о нем с раздраженной нежностью служащего, пережившего сотни хозяйских привычек.

— Он сам резал все. Потому что другим, видите ли, нельзя доверить даже хлеб.

Таран осекся, посмотрел на пустое место возле стола.

— Извините. Я не в том смысле.

— Говорите, как помните.

Савельев вышел на крыльцо последним. Машина Громова на записи проходила там, где сейчас лежала вода от талого снега. Николай показывал, как остановился у двери. Ничего торжественного в точке обнаружения не было. Человек приехал чинить, увидел не то, позвонил. Чужая смерть вошла в его рабочую ночь без предварительного предупреждения.

На обратном пути Савельев на минуту подумал о самом Николае: придется давать показания, вспоминать, отвечать защите, терпеть подозрения людей, которым удобно считать любого свидетеля частью устройства. Затем позвонил коллега, и мысль отступила под очередными вопросами о документах.

Позвонила дочь Ланского.

Голос был неожиданно молодой. По документам Савельев знал возраст, но представлял женщину старше. Она говорила короткими фразами и иногда прерывалась, словно кто-то находился рядом.

— Я пока не могу прилететь. После операции врач не разрешает. Мне сказали, вы отдаете вещи.

— Вопрос решается по мере необходимости исследования. Часть останется при деле.

— Часы можно не отдавать другим?

— Кто-то обращался?

— Не знаю. У него много людей. Они все говорят, что ему были близки.

Савельев перевернул страницу.

— Ваше обращение учтем.

— Они с Павлом давно ссорились?

Следователь не ответил сразу.

— Я буду задавать вам вопросы отдельно, когда это станет возможно. Сейчас не хочу влиять на ваши воспоминания.

Вера несколько секунд молчала.

— Спасибо, что не сказали: держитесь.

Разговор закончился, а Савельев продолжал смотреть на телефон. Потом убрал его и вернулся к записи камеры.

На экране машина Громова замедлялась возле ворот. Ничего особенного: обычный приезд хорошо знакомого человека. Через некоторое время — отъезд. Промежуток между двумя событиями помещал в себя все, что теперь заполняло несколько папок.

Вечером Савельев вернулся домой позже обещанного. Жена оставила еду в кастрюле и записку на кухонном столе: «Разогрей сам». Последние два слова были подчеркнуты. Он остановился возле плиты, не снимая куртки, и почувствовал раздражение, несоразмерное этой записке.

Марина вышла из комнаты с бельем в руках.

— Ты пришел?

Вопрос был нелепым, но он кивнул так, будто именно этого от него и ждали.

— Есть будешь?

— Ты же написала.

Она посмотрела на стол, затем на мужа.

— Я написала, потому что ты вчера ел холодное и потом говорил, что желудок болит.

Савельеву стало неловко. Он положил ключи рядом с запиской, убрал их, чтобы не пачкать бумагу.

— Устал, — сказал он.

— Я вижу. Только это не ответ на все.

Они сидели на кухне без телевизора. Марина рассказывала о протекшей трубе у соседей, о том, что придется впустить мастера. Савельев слушал вполуха и понял это по выражению ее лица. У него не было детей; к этой тишине в квартире они оба давно привыкли, но иногда Марина говорила громче необходимого, как будто пыталась заполнить пространство за двоих.

— Ты опять на работе? — спросила она.

— Здесь же сижу.

— Вот именно.

Он отложил ложку.

— У человека убили отца. Дочь за границей, после операции. Она спрашивает меня про часы. Представляешь? Не про убийцу, не про сроки. Чтобы часы другим не отдали.

Марина помолчала.

— Потому что с часами ты можешь ей ответить. А с остальным — нет.

Савельев хотел возразить. Он мог ответить и с остальным: подозреваемый установлен, доказательства собраны. Но понял, что жена говорит о другом.

После ужина он сам вымыл тарелку. Марина не поблагодарила и не стала объяснять, что это его тарелка. Просто передвинула сушилку, чтобы ему было удобнее. Савельев заметил, как устало у нее опустились плечи, и впервые за вечер спросил, болит ли спина.

На следующий день он вспомнил этот разговор в машине. Ему показалось важным еще раз связаться с дочерью Ланского, уточнить про вещи. Потом пришел новый документ, позвонил начальник, пришлось переделывать запрос. К обеду возможность позвонить уже ощущалась как еще один незакрытый пункт. Он поставил рядом с фамилией Веры маленькую галочку — напоминание себе — и ушел на встречу.

В дверь заглянул Грачев.

— Лукина жалобу раскручивает.

— Повреждения откуда?

— При задержании мог. Он там дергался.

— В протоколе другое.

— Значит, раньше. У него дом-то какой был. Может, с Ланским они…

Савельев поднял глаза. Грачев пожал плечами.

— Я ж не доктор.

Жалоба лежала в отдельной папке. К ней прикрепили медицинскую запись, объяснения, отметки о времени вывода. Савельев просмотрел первый лист и почувствовал раздражение. Он собирал убийство, а теперь должен был выяснять, что именно коллеги делали несколько часов ночью.

— Дайте свои объяснения подробно, — сказал он. — Без «мог».

— Сделаем.

Когда дверь закрылась, Савельев вернулся к фотографиям ножа. Папку с жалобой передвинул на край стола, чтобы потом не забыть.

За окном начался мелкий снег. Форточку пришлось закрыть.

Папка осталась на краю. На втором листе было время, которое не совпадало ни с одним из удобных объяснений Грачева.

Глава 10

За стеклом

Елена узнала, что на свидание нельзя просто приехать.

Сначала были обращения, разрешение, уточнение порядка, ожидание. Она ошиблась в одном документе, исправила, снова ждала. Все это делалось без особенной грубости. Отсутствие грубости почему-то делало происходящее еще тяжелее: нельзя было указать на одного человека, который мешает ей увидеть мужа, и потребовать прекратить.

Дома Тимофей первое время просыпался раньше будильника. Выходил в коридор и заглядывал в родительскую комнату, будто проверял, не вернулся ли отец ночью. Елена притворялась спящей, когда он стоял в дверях, потому что не могла каждый день снова отвечать на один и тот же вопрос без слов.

Однажды мальчик принес ей телефон.

— Папе можно написать?

— Я передам письмом.

— Почему не здесь?

Она попыталась объяснить порядок. Тимофей слушал, нахмурившись, затем сказал:

— Но телефон же умеет.

Елена почувствовала бессильную злость на то, что технически ребенок прав. Написать, отправить, получить ответ можно за секунду. Между этими действиями стояли теперь люди, решения и правила, которые девятую страницу взрослого документа объясняли лучше, чем детское чувство потери.

Они написали на бумаге. Тимофей попросил не исправлять ошибки, потому что отец узнает, если мама напишет за него. Елена согласилась. В конце мальчик нарисовал их троих и долго выбирал, как расположить фигуры: если нарисовать папу отдельно, выйдет грустно, если рядом — неправда. В итоге оставил рядом и сильно обвел руки.

Мать Павла приехала вечером. Сидела за столом в пальто, пока Елена не напомнила снять. Спросила о еде, о здоровье сына, о том, как разговаривали сотрудники. Потом сказала, что не может представить Павла «таким».

Елена вдруг поняла, что сама тоже не знает, какое именно изображение отвергает. Человек из новостей был ей чужим. Муж, снимавший обувь у двери и спрашивавший, почему опять горит свет на кухне, был знаком до усталости. Соединить их внутри одной головы не получалось.

Свекровь заметила ее молчание и заплакала. Елена обняла женщину, хотя сама хотела, чтобы ее кто-нибудь обнял и разрешил несколько минут ничего не объяснять.

После ухода гостей она убирала чашки. На столе лежало детское письмо. Елена поправила карандашную линию, почти начав обводить ее ручкой, затем остановилась. Ребенок просил не исправлять. По крайней мере это желание она пока могла исполнить.

Когда свекровь собиралась домой, Елена помогла ей застегнуть пальто. Пуговица не попадала в петлю. Обе смотрели на руки, чтобы не смотреть в лицо.

— Ты думаешь о плохом? — спросила мать Павла.

— Я все время думаю о плохом.

— Я не о том. Ты сама-то… веришь ему?

Елена отпустила край пальто. Вопрос возникал и раньше, но до этого жил внутри ее головы и потому мог оставаться незаконченным.

— Я с ним почти пятнадцать лет, — сказала она.

— Это не ответ.

— Я знаю.

Свекровь посмотрела на нее испуганно. Елена почувствовала жестокое желание сказать все сразу: что муж тоже не объяснял ей многого, что она знала его раздражение, его умение закрывать разговор, его привычку приходить домой с уже принятым решением. Но перед ней стояла женщина, которая когда-то гладила этому человеку школьную рубашку. Елена не стала продолжать.

— Я хочу, чтобы он вернулся, — сказала она наконец.

Мать Павла взяла ее за запястье. Рука была холодная и легкая.

— Я тоже.

Им обеим стало легче от этой фразы. Она ничего не устанавливала и потому не требовала немедленно лгать.

В день свидания она выехала слишком рано. Остановилась у закрытой булочной и простояла перед дверью, пока продавщица внутри не показала на часы.

В сумке лежала фотография Тимофея. Мальчик сделал ее сам: вытянул руку, ухмыльнулся, и лицо получилось немного перекошенным. Елена сперва хотела выбрать другую, красивую. Потом решила, что Павлу нужна именно эта.

В комнате ожидания женщины разговаривали вполголоса. Одна держала папку с завязками, другая — маленький пакет с салфетками. Никто не спрашивал у Елены, к кому она пришла. Это молчаливое уважение к чужой беде успокаивало и одновременно стирало последнюю надежду, что ее случай какой-то особенный.

Рядом с Еленой ждала женщина с короткой стрижкой и пакетом, перевязанным белым шнуром. Она несколько раз проверила, на месте ли документы, потом посмотрела на Еленину фотографию, торчавшую из папки.

— Сын?

Елена кивнула.

— Покажите сразу. А то начнете про одно, про другое, потом времени не останется.

— Я не знаю, о чем говорить.

Женщина усмехнулась, но без веселья.

— Я каждый раз в дороге весь разговор готовлю. А сяду — спрашиваю, поел ли.

Она рассказывала о муже, которому передавала слишком большие тапки: по старой памяти покупала размер сына. Потом вдруг замолчала, словно поняла, что говорит больше необходимого.

Елена спросила, давно ли она ездит.

— С осени.

Слово прозвучало как название далекой страны. Елена еще считала дни и не могла представить, что однажды начнет говорить временем года.

— А вы?

— Недавно.

— Ну…

Женщина не договорила привычного пожелания. Вместо этого развязала пакет, достала салфетки и предложила одну. Елена взяла, хотя слез пока не было.

Когда назвали фамилию, она встала слишком быстро и уронила папку. Документы разлетелись по полу. Женщина помогла собрать. Подала фотографию последней, держась за края.

— Лицом к себе не прижимайте. Так ему не видно будет.

Елена хотела улыбнуться. Не получилось, но женщина поняла.

Павел появился за стеклом похудевшим, хотя прошло мало времени. Или похудело не лицо, а выражение: исчезла привычная готовность перебить, уточнить, решить.

Елена подняла трубку.

— Ты как?

Он тоже спросил, как она. Оба ответили «нормально» и посмотрели друг на друга с растерянностью: дальше было непонятно, как разговаривать.

— Я вещи передала.

— Да. Спасибо.

Слово «спасибо» прозвучало так официально, что она едва не заплакала сразу.

Она рассказала о сыне. В школе готовили небольшой спектакль, Тимофей хотел отказаться, потому что отец обещал прийти. Елена уговорила. У учительницы вопросов не было, но другие родители, вероятно, уже все прочитали.

— Ему что сказали?

— Что выясняют. Что ты пока не можешь домой.

Павел потер переносицу. Елена всмотрелась в движение: такое знакомое, домашнее. Он делал так, если долго работал за компьютером.

— Врать ему не надо, — сказал он.

Она почувствовала, что сейчас засмеется, и испугалась этого.

— А что сказать?

Павел посмотрел на трубку.

— Не знаю.

Она показала фотографию. Приложила к стеклу слишком близко, затем отодвинула. Муж наклонился вперед. Несколько секунд они смотрели на маленькое улыбающееся лицо, находясь по разные стороны от его изображения.

— Зуб выпал? — спросил Павел.

— Позавчера. Он сам дернул.

— Нижний?

Елена кивнула и вдруг расплакалась.

Она пыталась продолжать: о том, что приезжала Ольга, что финансовый директор помогает с платежами, что Михаил обещал разобраться с текущими делами. Но слова распадались. Павел несколько раз назвал ее по имени.

— Лена, посмотри на меня.

Она вытерла лицо бумажной салфеткой. От салфетки на щеке осталась белая крошка.

— Я тебя вытащу, — сказала она.

— Не обещай сейчас.

— А что мне делать?

Он хотел прикоснуться к ее лицу и поднял руку. Остановил перед стеклом, будто его раньше здесь не было.

— Ты живи. С Тимкой занимайся. Не сиди у телефона все время.

— Ты думаешь, я могу просто заниматься?

Павел не стал отвечать. Елена сняла очки, хотя они ей почти не мешали, начала протирать. Пальцы не попадали в край салфетки.

Она спрашивала о еде, о сне, о том, нужны ли лекарства. Муж говорил коротко. Ни один не решался снова назвать происходящее целиком.

— Дома тихо? — спросил Павел.

— Нет. Тимка включает телевизор, когда делает уроки. Я ругаюсь.

Он кивнул.

— Я раньше тоже так делал. Чтобы кто-то говорил.

Елена всмотрелась в него. За пятнадцать лет она не знала этой детской подробности. Ей захотелось спросить о ней еще, но рядом с ней уже лежало столько вопросов, что простой не помещался.