Живым не верить

— Вы можете записать, что я прошу врача? — спросил он.

Грачев наконец обернулся.

— Сейчас все записывать будем?

Он произнес это почти устало. Будто Павел был придирчивым посетителем, который требует жалобную книгу из-за недостаточно горячего супа.

Павел открыл рот, чтобы повторить, и не повторил. Грачев увидел это. На лице у него ничего не изменилось, но он подошел ближе и сел напротив.

— Ну вот. Можешь же нормально.

Павел вдруг ясно понял, что молчание тоже можно присвоить. Ему не требовалось соглашаться: достаточно было не возразить вовремя, и другой человек уже называл это началом разговора.

— С врачом, — сказал он. — И с защитником.

Теперь Грачев посмотрел на часы.

До возвращения прошло еще какое-то время. Павел перестал спрашивать, сколько сейчас. В коридоре молодой сотрудник взглянул на его лицо, потом на сопровождавшего и быстро опустил глаза.

В комнате, куда его привели, он лег на бок и обнаружил, что не может найти положение, в котором не болит. Лежал, прижав ладони к животу, и считал вдохи. Из-за стены доносился кашель. Кто-то несколько раз прошел по коридору. В замке звякнул металл, и Павел всем телом приготовился вставать, но дверь не открыли.

Он вспомнил, как месяц назад Тимофей упал с велосипеда в крытом парке. Тогда сын кричал не от боли, а от возмущения: отец обещал, что будет держать. Павел долго объяснял, что иначе невозможно научиться. Теперь эти объяснения казались отвратительно удобными.

Сосед по комнате проснулся от того, как Павел перевернулся. Долго молчал, потом спросил, есть ли у него вода. Павел показал на кружку.

— Тебе, — уточнил сосед.

Громов не сразу понял. Мужчина сел, подтянул тапки носками и придвинул кружку к краю так, чтобы можно было достать, не вставая. На нем была кофта с вытянутой горловиной; из-под нее виднелась старая выцветшая татуировка. Павел вспомнил, как еще днем машинально отодвинулся бы от такого человека в очереди.

— Первый раз? — спросил мужчина.

Павел кивнул.

— Видно.

Он снова лег. На этот раз — лицом в комнату.

— Как тебя зовут?

— Павел.

— Я Леха.

Помолчали.

— Спи, Паша. Если сможешь.

Павел не хотел, чтобы его так называли. Слишком по-свойски, слишком близко. Потом он обнаружил, что за несколько часов это первое обращение, в котором от него ничего не требуют. Он закрыл глаза. Сон не пришел, но перестал казаться невозможным.

На стене проступала полоса, где когда-то стояла другая мебель. Павел рассматривал ее и пытался вспомнить, какого цвета обои в собственной спальне. Помнил шкаф, кровать, лампу на стороне Елены. Цвет стены не вспоминался. Это испугало сильнее, чем было разумно: будто дом уже начал стираться без его участия.

Он представил жену на кухне. Она всегда пила воду перед тем, как лечь, и ставила стакан слишком близко к краю. Павел много раз передвигал его молча, раздражаясь, что простую вещь приходится объяснять. Теперь он хотел оказаться там и оставить стакан на месте.

Утром пришел другой сотрудник. Посмотрел, попросил поднять голову.

— На оформление. Воротник поправь.

Павел не сразу понял, что тот говорит о рубашке.

Сотрудник сам подтянул край ткани у шеи, разгладил плечо. Ненужная, почти заботливая аккуратность вызвала тошноту.

— Вот так. Идем.

Павел пошел за ним, стараясь не держаться за стену.

Глава 5

Чай без сахара

Долин принес два пластиковых стакана. В одном плавал чайный пакетик, другой был пустой.

— Крепкий получился. Разбавить сможешь.

Он поставил стаканы, сел на угол стола и некоторое время молчал. Павел не смотрел на него. После ночи в любой паузе слышалось ожидание.

— Андреем меня зовут, — сказал Долин. — Мы вчера толком не знакомились.

— Мне нужен врач.

Долин перестал двигать ногой.

— Передам.

— И адвокат.

— Тоже передам. Чай пей, остывает.

Павел взял стакан обеими руками. Горячее пластмассовое ребро неприятно врезалось в палец, но он не переставил руку.

Долин заговорил о сыне. Не назвал имени, спросил, сколько лет. Павел ответил не сразу.

— Восемь.

— У меня одиннадцать. Вчера задачу по математике час решали. Я говорю: в магазине так не считают. А он: пап, нам не про магазин.

Долин коротко усмехнулся. Рассказ был слишком обыкновенным, чтобы не подействовать. Павел на секунду представил чужую кухню, тетрадь, раздраженного школьника. Там все продолжалось.

— У твоего как с учебой?

— Нормально.

— Ну и хорошо.

Они помолчали. Павел сделал еще глоток и спросил, когда придет Лукина.

— Скоро. Ты пока подумай. Есть вещи, которые сейчас можно объяснить по-разному. Ты же взрослый человек. Одно дело — пришел специально. Другое — сорвался. Или хотел оттолкнуть. В жизни чего не бывает.

Павел поставил чай.

— Я не буду без нее разговаривать.

— Да я тебя не допрашиваю. Просто говорю. По-человечески тоже уже нельзя?

В голосе Долина появилась настоящая досада. Павел понял, что тот действительно считает этот разговор добрым поступком. От этого сопротивляться было сложнее.

Он уставился на пакетик в воде. На размокшем бумажном ярлыке расплылось название.

Долин стал убирать стаканы, потом заметил, что Павел не допил, и вернул его чай.

— Сахар нужен?

Павел покачал головой.

— Я тоже раньше без сахара пил. Потом стал по ночам работать — привык.

Он говорил непринужденно, рассказывал о чем-то настоящем, и Павлу все труднее было держаться настороже. Грачева можно было ненавидеть целиком. Долин спрашивал о сахаре, помнил о сыне, замечал дрожь в руках. Павел почти захотел объяснить ему все — лишь бы тот перестал смотреть сочувственно.

— Вы вчера были здесь? — спросил он.

Долин поднял глаза.

— Когда?

— Ночью.

Ответ появился не сразу.

— У меня другая работа была.

Он сложил руки на столе. Павел заметил обручальное кольцо; под ним осталась светлая полоса, как будто кольцо недавно снимали.

— Вы видите, что со мной?

— Врач посмотрит.

— Я не спрашиваю про врача.

Долин вздохнул. Вздох был раздраженным, но все еще человечным, и Павлу стало от этого хуже.

— Я сейчас чем могу, тем помогаю. Ты ведь тоже пойми.

Он сказал «тоже», словно между ними уже существовала договоренность о взаимных уступках. Павел опустил взгляд в чай. В комнате было тепло, свет не бил в лицо. Говорить оказалось опасно именно потому, что здесь можно было почти забыть, откуда он пришел.

Ему дали вымыться в небольшой комнате с облупившейся трубой. Вода была холодная, зеркало отсутствовало. Павел осторожно провел ладонью по лицу и нащупал опухшую губу. Рубашку ему не вернули: она осталась среди изъятого. Выдали вещи, привезенные Еленой. В пакете лежала самая обычная серая футболка, которую он обычно надевал дома после душа.

Он прижал ее к лицу. Запах стирального средства был слабым, почти исчезнувшим, но в нем помещалась вся квартира.

Завтрак принесли в металлической посуде. Каша успела покрыться пленкой. Кусок хлеба пах дрожжами сильнее, чем хотелось. Павел съел несколько ложек, потому что от пустого желудка кружилась голова.

Сосед, которого привели ночью и который все утро спал лицом к стене, приподнялся.

— Хлеб не будешь?

Павел протянул ему кусок.

— Спасибо. Я потом верну.

— Не надо.

— Ну как знаешь.

Сосед лег обратно, зажав хлеб в руке. Павел сел на край спального места и долго смотрел на собственные чистые ногти. Под одним оставалась темная полоска.

Леха сел, прислонившись плечом к стене. Вблизи он оказался моложе, чем Павлу показалось ночью: у глаз еще не было морщин, только кожа на лице выглядела несвежей и грубой.

— У тебя на воле кто? — спросил он.

— Жена. Сын.

— Маленький?

— Восемь.

Леха кивнул, пожевал хлеб. Потом рассказал, что его дочь пошла в первый класс, а сам он видел ее последний раз еще до школьной формы. Рассказал без просьбы посочувствовать; скорее объяснял, почему спросил.

— Бывшая мне фотографию прислала. Банты такие… Я думал, не носят уже.

Он показал руками размер. Павел неожиданно улыбнулся, и губа заболела.

— У моего на линейке галстук был почти до пояса, — сказал он.

— Ты завязывал?

— Нет. Жена.

Леха засмеялся коротко.

— Ну хоть честно.

Потом помолчал и попросил, если Павел будет выходить раньше, сказать сотруднику, что ему надо связаться с родными. Не жаловаться, просто напомнить. Павел пообещал слишком быстро, привычным голосом человека, который может решить вопрос. Леха посмотрел на него и ничего не сказал.

Когда их действительно стали выводить по одному, Павел услышал собственную фамилию и поднялся раньше, чем успел вспомнить просьбу. На пороге оглянулся. Леха лежал лицом к стене. Павел хотел сказать, что помнит, но сопровождающий уже велел проходить. Он вышел и всю дорогу до кабинета держал в голове одну чужую фразу, чтобы не потерять ее среди своих.

К обеду его снова вывели к Долину. Тот стоял у окна с листом бумаги.

— Сейчас твоя подойдет. Просто проверь, чтобы неточностей не было.

Павел увидел напечатанные фамилии и ниже — несколько строк от первого лица. Прочитал начало, вернулся к середине.

«В ходе внезапно возникшей ссоры…»

— Я этого не говорил.

— Потому и даю проверить. Не устраивает — не подпишешь.

Долин произнес это так, будто предлагал исправить опечатку в счете.

Павел положил лист на стол. Рукава домашней футболки были ему коротковаты. Елена давно собиралась ее выбросить, а он каждый раз не давал.

Теперь ему хотелось только одного: чтобы Лукина пришла прежде, чем в чужом тексте появится еще что-нибудь, чего он не говорил.

Глава 6

Сорок восемь часов

Лукина вошла, когда Павел уже перестал смотреть на дверь.

У нее покраснели щеки от холода. Она сняла перчатки, положила рядом с папкой и, увидев его лицо, не стала здороваться второй раз.

— Когда?

— Ночью.

— Кто?

Он назвал фамилию. Второго описал по пятну на рукаве и коротким светлым волосам. Ирина Николаевна записывала без восклицаний и вопросов о том, почему он не сопротивлялся. Это оказалось важным. Павел боялся, что придется объяснять еще и собственную беспомощность.

— Осмотр был?

— Просил.

— Сейчас будем добиваться.

Она попросила показать запястья. Павел вдруг заметил, что на ее правой руке криво сросся средний палец. Нелепая подробность: вчера у нее были только папка, голос и профессия, а сегодня появилась рука, которую когда-то тоже повредили.

— Я ничего не подписал, — сказал он.

— Правильно.

Ему стало легче, хотя слово не относилось ни к вчерашнему дому, ни к последним часам. Только к одному листу, который он отодвинул.

Осмотр провели после нескольких настойчивых обращений. Медик задавал вопросы, не поднимая глаз. Лукина просила уточнять время и характер повреждений. На третьей поправке он раздраженно вздохнул.

— Вы мне работу дадите сделать?

— Именно об этом прошу.

Павел сидел с поднятой футболкой и чувствовал себя вещью, которую оценивают перед приемкой. Доктор прикасался холодными пальцами. За дверью спорили о том, кто должен сопровождать задержанного в суд. Происходившее с его телом не останавливало ничьего рабочего дня.

Врач вышел за бланком. Павел остался сидеть на застеленной клеенкой кушетке, держа футболку на груди. Опускать ее было больно, но сидеть раздетым при Лукиной — стыдно. Она смотрела в сторону двери и листала свои записи, словно не замечала его неловкости.

— Я не думал, что так бывает, — сказал он.

Ирина Николаевна подняла глаза.

— Что именно?

Он обвел рукой кабинет: облупившийся подоконник, медицинский плакат, на котором улыбалась нарисованная женщина. Но спрашивал не об этом.

— Со мной.

Лукина закрыла блокнот. Несколько секунд она молчала, и Павел испугался, что сейчас услышит что-нибудь про равенство перед законом. Вместо этого она спросила, нужна ли помощь с одеждой.

— Нет. Я сам.

Он опустил футболку, не удержав короткого вдоха.

— Вы можете добиться, чтобы их убрали от меня?

— Я могу требовать проверки и фиксировать все, что происходит. Могу обращаться к тем, кто обязан реагировать. Обещать вам, что после одной бумаги никто больше не подойдет, не буду.

— Тогда зачем бумаги?

Она посмотрела на него устало.

— Чтобы потом не оказалось, что не было и этого.

Он потянул рукав вниз, прикрывая запястье. Лукина заметила, но не остановила.

— У вас палец, — сказал Павел. — Это тоже…

Она проследила за его взглядом.

— На даче упала. Не все на свете относится к этому месту.

Павел неожиданно засмеялся. Смех оборвался от боли, и он отвернулся, досадуя на себя. Лукина достала из сумки воду, спросила врача, можно ли дать. Дождалась ответа и только тогда открыла бутылку.

Когда осмотр закончился, Павел остался у двери на минуту дольше. На стене висели часы с рекламой какого-то давно закрытого медицинского центра. Он успел запомнить время и название. Ему захотелось, чтобы хоть один предмет точно подтвердил, что утро существовало и он в нем был.

В коридоре защитница коротко объяснила предстоящее заседание. Там не будут решать, виноват он или нет. Будут решать, где ему находиться дальше. Павел слушал и все время возвращался к первой части. Если вину еще никто не установил, почему уже нельзя выйти?

Он знал ответ в общих словах. Когда эти слова касались других, они казались разумными. Теперь они проходили через больную губу, через руки, которыми нельзя было свободно двигать, и переставали быть общими.

— Смотрите на судью, когда отвечаете, — сказала Лукина. — Если не расслышали, переспросите. Торопиться за чужим вопросом не надо.

— А если я ничего не хочу говорить?

— Обсудим до начала. Вы имеете право.

Он кивнул. Впервые за эту ночь слово «право» относилось к действию, которое еще можно было выбрать самому.

Потом был автозак, короткая дорога и помещение суда с запахом мокрых курток. Павел пытался угадать по лестничным пролетам, на какой этаж его ведут. В последнем окне висела детская наклейка — улыбающееся солнце, оставшееся, наверное, от какого-то прежнего кабинета.

Елену он увидел сразу.

Она встала раньше всех. На ней был темный свитер, который она надевала дома. Рядом сидела его сестра Ольга. Между женщинами лежал пакет с вещами, будто они приехали в больницу и еще надеялись остаться на ночь.

Павел хотел сказать, чтобы Елена не смотрела на губу. Но в зале уже называли фамилии.

Следователь изложил основания ходатайства. Тяжесть подозрения. Попытка скрыться. Наличие средств и связей. Возможность воздействия на свидетелей.

Павел слушал перечень имущества, которое до этого означало уверенность. Доля в компании, дом, зарубежные поездки. Теперь из всего получалось, что оставлять его на свободе опасно.

Лукина возражала. Говорила о постоянном месте жительства, семье, готовности исполнить ограничения. Отдельно заявила о повреждениях и жалобе. Савельев посмотрел на Павла впервые за все заседание. Взгляд был быстрым и неприятно оценивающим.

— Можете пояснить, — спросила судья, — почему после выезда из дома Ланского вы не вернулись к себе?

Павел поднялся.

— Я испугался.

— Чего именно?

Он посмотрел на Елену. Она сжимала ручки пакета так, что пластик растянулся в белые полосы.

— Что мне не поверят.

Судья сделала запись.

Во время ожидания решения Павел несколько раз переносил вес с ноги на ногу. Хотелось сесть, но он не понимал, можно ли. Сотрудник конвоя кивнул на скамью. Такой маленький жест тоже пришлось принять как разрешение.

В ожидании решения Елена вспомнила, как вчера заехала в офис мужа. Хотела забрать несколько вещей, а оказалась в комнате, где сотрудники умолкли при ее появлении. На столе Павла лежал ежедневник, открытый на текущей неделе. Во вторник — встреча, в четверг — подпись документов, в субботу детский центр. Ни один пункт не был зачеркнут. Она перелистнула вперед и увидела, что жизнь мужа расписана еще на несколько недель.

Финансовый директор вошла с вопросом, который не решилась задать секретарь: кто теперь будет давать согласования. Елена почувствовала возмущение — Павла нет всего сутки, а они уже ищут другого. Потом увидела стоявших в коридоре людей и поняла, что зарплаты, перевозки и чужие счета не умеют ждать из уважения.

Она попросила объяснить. Сначала ничего не понимала, потом стала записывать. Через час сидела за мужниным столом с чужой ручкой и злилась на его уверенность, что ей не нужно знать эти вещи. Когда уходила, секретарь сунула ей пакет: запасная рубашка, зарядка, маленький пластиковый динозавр. Тимофей оставил игрушку в кабинете, чтобы она «работала за папу», когда тот идет на переговоры.

Теперь пакет стоял у ног в зале. Динозавра Елена вынула еще дома и поставила на кухне. Прежде ей бы не пришло в голову, что такой предмет способен мешать готовить ужин: взгляд все время цеплялся за зеленую спину, и приходилось переставлять его дальше.

Рядом Ольга молча протянула воду. Елена не хотела пить, но сделала глоток. Обе старались не смотреть на дверь, за которой находилась судья. С каждой минутой ожидания становилось очевиднее, что решение уже существует где-то отдельно от них, а они пока только не знают, сколько места оно займет в их жизни.

— Мама спрашивает, когда позвонить, — шепнула Ольга.

Елена покачала головой.

— После.

— Она очень переживает.

Елена хотела ответить резко. Удержалась, посмотрев на Ольгины руки: пальцы были прижаты один к другому так плотно, что побелели суставы. У той тоже был брат, которого сейчас могли увезти, и необходимость объяснить все пожилой матери.

— Я сама ей позвоню, — сказала Елена тише.

Дверь открылась. Все начали вставать. Елена подхватила пакет, словно решение могло потребовать от нее немедленно куда-то идти.

Суд постановил заключить его под стражу.

Елена не закричала. Просто разжала пальцы, и пакет соскользнул с колен. Ольга успела подхватить его прежде, чем вещи рассыпались.

Павел начал говорить, когда все уже вставали:

— Лена, с Тимкой…

Конвоир попросил пройти. Не грубо, даже устало. Павел попытался заглянуть ему за плечо.

— С Тимкой что? — успела спросить жена.

Он хотел напомнить про субботу и игровой центр. Про жетон, которого больше не было в кармане. Вместо этого сказал:

— Обними его.

В коридоре створка двери заслонила Елену, и последние ее слова он уже не разобрал.

Глава 7

Камера на восемь человек

В приемном отделении СИЗО его фамилию произнесли несколько раз. Каждый раз он отвечал и каждый раз боялся ответить слишком поздно.

Заполняли документы, сверяли, осматривали, объясняли. Павел запомнил не последовательность, а кафель с трещиной у слива и влажную простыню в выданном комплекте. Ему казалось, что сырость именно в простыне. Потом понял: руки сами оставляли на ней мокрые пятна.

На одном из ожиданий рядом сидел молодой парень с выбритой полосой в волосах. Он то тряс коленом, то зажимал его обеими ладонями.

— Первый раз? — спросил парень.

Павел кивнул.

— У меня тоже.

И сразу отвернулся, будто выдал слишком много.

Павлу выдали матрас, посуду, постельные принадлежности. Сверток постоянно разваливался. Он придерживал его подбородком, и в лицо летела сухая пыль. Раньше в гостиницах ему случалось требовать заменить подушку, если та пахла чужими волосами. Воспоминание возникло настолько отчетливо, что он едва не усмехнулся.

Перед последней дверью сотрудник сказал:

— Вопросы будут — через дежурного. С вещами аккуратнее.

Дверь открылась внутрь.

Камера оказалась длиннее, чем Павел представлял, и ниже. Или потолок казался низким из-за двухъярусных коек. На стенах лежало несколько слоев зеленоватой краски, в углах — более свежие пятна. Металлический стол был закреплен так, что стулья к нему нельзя было поставить удобнее. Под окном сушилась ткань. Вдоль одного прохода стояли пакеты и одинаковые пластиковые емкости с продуктами.

Здесь пахло чаем, чужим телом, влажной одеждой и чем-то хлорным. Каждый запах был терпим отдельно. Вместе они заполняли рот.

В дальнем углу висело полотенце с вышитой синей полосой. На расстоянии оно показалось почти домашним, и Павел ухватился за эту подробность. Потом заметил, что полотенце служит перегородкой возле чьей-то полки. Под окном стояла пластиковая бутылка; в ней кто-то пытался укоренить зеленый отросток. Стебель наклонялся к свету, хотя света было мало. Вода внизу позеленела.

На стене остался светлый прямоугольник от снятой бумаги. Рядом — несколько точек, перечеркнутых тонкими линиями. Павел не понял, считали ли так дни, играли или просто тыкали ручкой, когда разговаривали. Он хотел спросить, но представил, что ему ответят: а какая тебе разница? Поэтому промолчал.

Верхние койки закрывали часть потолка. Из-под матрасов выглядывали сложенные пакеты и плоские свертки. Пространство, которое дома он бы назвал беспорядком, здесь оказалось точно распределенным. Каждая вещь занимала чье-то разрешенное место. Павел еще не видел границ и потому боялся повернуться.

Где-то работал телевизор. Звук был негромким, но слова не разбирались: диктор, смех, затем реклама с чрезмерно веселой музыкой. В комнате никто не смотрел на экран. Телевизор как будто подтверждал, что снаружи продолжают что-то показывать, даже если этого никто здесь не выбирает.

Семеро мужчин посмотрели на него. Двое с верхних мест почти не меняли положения. Третий прикрыл книгу пальцем.

Павел приготовился к вопросу, на который не знал ответа.

— Ел сегодня? — спросил мужчина в очках с толстой дужкой.

— Не помню.

— Значит, не ел. Положи пока.

Тот освободил угол стола. Из-под его локтя выползли аккуратно исписанные листы. На одном в две колонки стояли числа.

— Борис. Носов.

— Павел.

— Мы поняли. Встань чуть левее, дверь не закроется.

За спиной лязгнул замок.

Обычный звук завершившегося движения оказался неожиданно окончательным. Павел посмотрел на дверь, потом на стену рядом. Отсюда не было видно коридора. Он знал это заранее, но все равно почему-то рассчитывал видеть.

— Место сверху свободно, — сказал Носов. — На нижнем Кочетов, его ноги не поднимают. Он вообще многое умеет, а ноги не поднимает.

Снизу отозвались:

— Боря, ты со своей бухгалтерией мозги не поднимаешь.

Кто-то хмыкнул.

Павел забрался наверх, придавив коленом край простыни. Матрас съехал. Он попытался расправить все одновременно и задел человека на соседней койке.

— Погоди, — сказал тот. — Сам сначала сойди. Потом стели.

Он помог небрежно, почти сердито. Павел благодарил, а тот повторял, что проход узкий и нечего толкаться. Эта раздраженная помощь успокаивала больше, чем особенная доброта: здесь хотя бы можно было сделать понятную ошибку.

За санитарной перегородкой текла вода. Павел отвел взгляд. Приватности там было меньше, чем нужно любому человеку, и больше, чем он боялся увидеть.

Пока расправляли вещи, Павел по привычке спросил, сколько нужно денег. Вопрос повис странно. Носов посмотрел на него поверх очков, Мусаев перестал двигать матрас.

— За что? — уточнил Носов.

— Ну… на общее. Я не знаю пока.

— Пока и не суетись. Разберешься, что разрешено и как. Передачи будут — свои вещи найдешь. Сейчас тебя никто не нанимал ничего спасать.

Павел почувствовал, что покраснел. Вопрос казался ему разумным способом не оказаться обязанным. Здесь его услышали как попытку немедленно установить понятную для себя цену.

Снизу Кочетов спросил, есть ли у новенького жена. Павел кивнул.

— Тогда тапочки нормальные попроси. И терпение. Второе не передадут, но попросить можно.

Молодой сосед на верхнем месте засмеялся. Павел вдруг разозлился: они обсуждали его так легко, будто ночь, боль, суд и закрывшаяся дверь уже превратились в разновидность общей шутки. Он прижал простыню к матрасу резким движением.

— Не с той стороны начинаешь, — негромко сказал Мусаев.

— Я ничего не сказал.

— Сказал. Лицом.

Павел посмотрел на него. У Мусаева не было желания подавить или развеселить его. Тот просто берег общий воздух от еще одного приступа чужой злости.

— Я не умею здесь, — признался Павел.

— Так никто с дипломом не поступает.

На этот раз засмеялся и Павел. Коротко, скорее от облегчения. Мусаев отошел, а Громов остался сидеть на краю с незаконченной постелью.

Он заметил, что Носов не задал ни одного вопроса о деньгах после первого неудачного. Кочетов вернулся к своим вещам. Молодой сосед снова открыл книгу. Ничего страшного не произошло из-за того, что Павел не знал ответа и произнес это вслух.