Живым не верить

У выхода она купила невкусный бутерброд. Съела половину, завернула остаток. Потом вернулась к записям, потому что время медицинского осмотра следовало уточнить сегодня. Завтра от этого факта не стало бы меньше пользы, но кто-то мог забыть имя дежурного, а она сама — перестать слышать точную фразу Павла среди остальных.

Когда ее позвали к Савельеву, она убрала недоеденный бутерброд в боковой карман сумки. Он придавал ей досадно обыкновенный вид. Ирина Николаевна заметила это в темном стекле двери, поправила волосы и вошла.

Савельев вызвал ее отдельно после очередного действия.

— Вы понимаете, куда это ведет?

— Надеюсь, к проверке.

— Не надо играть словами. У нас убийство.

— Именно поэтому показания нельзя получать так, чтобы потом спорить, что человек говорил добровольно.

— Признания нет вообще.

— Следовательно, неудача давления делает его допустимым?

Савельев отвернулся к окну. Он не собирался защищать Грачева. Во всяком случае, именно так объяснял себе собственное раздражение. Но в словах Лукиной слышалась оценка не только чужих действий, и это мешало оставаться спокойным.

— Я направил материалы, — сказал он.

— Я ознакомлюсь с ответом.

Павел видел их после разговора: следователь вышел с лицом, по которому легко было догадаться о содержании. У Лукиной выражение не изменилось.

Возвращаясь в камеру, Павел впервые заметил, как сотрудник произносит его фамилию осторожнее. Раньше обращались коротко и почти не ждали реакции. Теперь следили, чтобы он услышал. Перемена была маленькой, но она доказывала: даже здесь что-то можно сдвинуть.

Вечером он рассказал Носову о жалобе. Тот выслушал внимательно, без победных слов.

— И хорошо, — сказал. — Должно быть записано.

— Они после этого начнут осторожнее.

— Хотелось бы.

— Значит, это может повлиять на все дело.

Носов не стал отвечать.

При следующей встрече Павел спросил об этом Лукину. Она сняла очки и потерла переносицу.

— За то, что с вами сделали, должны ответить. Я этого добиваюсь. Но кровь, нож и показания свидетелей от этого не исчезнут.

Он молчал.

— Нельзя рассчитывать на единственный рычаг, Павел Андреевич. Я обязана вам это сказать.

— Вы обязаны меня защищать.

— Это часть защиты.

Разговор закончился холоднее обычного. Позже Павел пожалел о своем тоне, но в следующий раз так и не извинился. Лукина больше не возвращалась к этой минуте. Он чувствовал, что она заметила отсутствие извинения, и злился на нее еще немного.

Глава 14

Дело соседа

Мусаев вернулся после заседания бледным, с красным следом на переносице. Очков у него не было; след остался от того, как он долго прижимал лицо к ладоням.

Он отказался от чая, забрался на свое место и затих. Даже Кочетов не стал спрашивать, сколько дали. Решения еще не было, но в камере быстро различали усталость дороги и усталость от услышанного.

К вечеру Мусаев спустился.

— Ручку дашь?

Павел протянул. Мусаев написал несколько строк, зачеркнул, перевернул лист. Снова начал. Через некоторое время скомкал бумагу.

— Не выходит.

— Что написать надо?