Живым не верить

Артем Савенков

Живым не верить

Артем Савенков

Живым не верить

Роман

2026

Все события и действующие лица вымышлены

Часть первая

После удара

Глава 1

Белый ковер

Холодильник включился в ту минуту, когда Павел понял, что салфетка больше не помогает.

Он прижимал ее обеими руками. Белая ткань быстро темнела, пальцы скользили, и от этого хотелось надавить сильнее, хотя сильнее уже было некуда. Вадим лежал на боку, неестественно подвернув ногу. Полоска голой кожи между носком и брючиной казалась особенно неприличной: такую мелочь следовало немедленно поправить.

Павел потянул брючину вниз и снова приложил ладонь к салфетке.

— Вадик.

Ответа не было.

Из кухни доносилась вода. Недавно Ланской открыл кран, чтобы сполоснуть бокал, и оставил его течь. Вода била о металлическое дно мойки. В холодильнике что-то тихо дребезжало. Эти звуки мешали понять, дышит ли человек на полу.

Павел наклонился. От дорогого лосьона, которым пользовался партнер, теперь пахло слабее, чем от мокрой ткани.

Телефон завибрировал на столе. На экране появилась Елена: фотография у моря, светлая прядь поперек щеки. Павел посмотрел на нее и не сразу сообразил, почему жена не может просто войти и помочь. Она находилась дома, в тридцати километрах отсюда. Тимофей, наверное, опять не хотел ложиться.

Звонок прекратился.

Павел вытянул правую руку, собираясь взять телефон. Кровь оставила на столешнице четыре неровных отпечатка. Он замер, глядя на них. Затем перевернул аппарат экраном вниз.

На полу возле стула лежал нож. Рукоятка была повернута к двери, словно кто-то аккуратно положил его так, чтобы удобно поднять. Павел отодвинул нож носком ботинка. Лезвие негромко стукнуло о ножку стола.

Он снова произнес имя.

Раньше «Вадик» можно было сказать с раздражением, насмешкой, просьбой. Теперь оставался только звук, который ничего не менял.

Павел знал этот дом лучше, чем некоторые собственные помещения. За лестницей — гостевой санузел. В шкафу у входа — коробки с бахилами для мастеров. Серый брелок от ворот висел на крючке, потому что Ланской терял все, что не было прикручено или подвешено. Три недели назад Павел сам выбрал ему этот крючок в магазине при заправке. Они тогда смеялись: человек, который распоряжается сотнями миллионов, не способен организовать три ключа.

На другом конце стола стояла тарелка с хлебом. Один ломоть упал коркой вниз и прилип к круглому следу от бокала. Вадим ненавидел, когда хлеб намокал. Отодвигал тарелку двумя пальцами, звал кого-нибудь, даже если рядом никого не было, кроме Павла. Сейчас Павел зачем-то выпрямил ломоть. Потом увидел красное пятно на белой мякоти и отдернул руку.

Ему стало холодно. Он был в теплом доме, подогретый пол грел колени сквозь ткань, но холод шел изнутри и добирался до зубов. Павел попробовал перестать стучать ими. Сжал челюсти. В висках сразу заболело.

Вадим лежал слишком близко к ножке стола. Павлу казалось, что, если чуть передвинуть его, появится возможность что-нибудь понять. Он взялся за плечо, потянул и остановился. Тело оказалось тяжелее человека. Раньше Ланской все время двигался, даже когда слушал: поправлял часы, стучал пальцем, откидывался назад. Эту тяжесть невозможно было связать с ним.

— Давай, — сказал Павел. — Ну давай же.

Он сам не знал, чего просит. Подняться, открыть глаза, выругаться. Особенно — выругаться. Одно раздраженное слово сейчас могло бы вернуть размеры комнате и заставить все предметы занять прежние места.

У Вадима на запястье зацепилась за манжету часовая застежка. Павел увидел ее и вспомнил прошлую осень: сломанный лифт в деловом центре, лестницу, их общее сердитое дыхание. На шестом этаже Ланской достал телефон и снял Павла, который остановился перевести дух. Потом неделю присылал этот снимок с подписью «Молодой перспективный партнер». Павел хотел удалить фотографию из переписки, но оставил. На ней они оба смеялись.

Теперь хотелось позвонить кому-нибудь, кто помнил эту лестницу. Сказать, что еще вчера такое существовало. Но любой звонок требовал следующей фразы, а следующую он произнести не мог.

Со стороны окна донесся короткий щелчок. Павел повернулся всем корпусом. Ничего: отопительная труба, остывающий металл. За стеклом отражалась комната. В отражении Вадима не было видно, только край стола и человек, стоящий над чем-то низким. Павел отвел взгляд.

Он присел снова. Надавил на ткань, хотя ладони уже затекли. Сосчитал до десяти, будто за это время должно было произойти изменение. Потом начал сначала. Цифры сбивались. Четыре, пять, семь. В конце концов он заметил, что считает вслух.

Вода продолжала течь. Надо было закрыть кран. Такое простое движение: пройти три шага и повернуть рукоятку. Павел сделал шаг, остановился и вернулся к столу. Если вода замолчит, придется услышать все остальное.

Он поднялся. Ноги затекли, и пришлось ухватиться за спинку стула. На белом ковре остались следы коленей.

Звонить надо было сейчас. Он даже разблокировал телефон. На экране сохранилась переписка с Ланским. Последняя строка принадлежала Вадиму: «Приезжай один. Закончу с этим сегодня».

Павел закрыл переписку.

В прихожей зажглось автоматическое освещение. В зеркале стоял широкоплечий мужчина с серым лицом. Один рукав у него был подвернут, другой висел мокрым. Павел попытался привести их к одинаковому виду и бросил.

Из кармана не вытаскивались ключи. Он дернул ткань, вывернул подкладку и уронил на пол металлический жетон из детского игрового центра. Тимофей сунул его отцу вчера, велел сохранить до субботы. Жетон прокатился под тумбу.

Павел опустился на корточки и достал его. Осторожно обтер о внутреннюю сторону пиджака.

На улице было тихо. Вдоль дорожки горели низкие светильники. На снегу возле машины лежал кусок березовой коры, похожий на смятую бумагу. Павел услышал, как за забором кто-то кашлянул, и нажал кнопку брелока раньше, чем дошел до водительской двери.

Ворота поехали медленно. Раньше они никогда не казались ему медленными.

Он не включал музыку. Навигатор предложил дорогу домой, и Павел убрал маршрут. На панели зажглось предупреждение о непристегнутом ремне. Он щелкнул замком, машинально раздражаясь на звук.

У поворота оглянулся.

К дому подъехал небольшой фургон. Из него вышел человек в рабочей куртке, остановился у крыльца и посмотрел на открытые ворота. Павел узнал Николая, который присматривал за отоплением и приезжал по поздним вызовам Ланского.

В доме зажегся верхний свет.

Павел нажал на газ.

На дороге позади ничего не происходило. Никто не кричал, не бежал за машиной. Несколько секунд это давало почти физическое облегчение. Затем он увидел в зеркале, как Николай застыл в дверях, и понял, что эти несколько секунд уже закончились.

Глава 2

Шесть часов свободы

Через пятнадцать минут Павел остановился перед красным сигналом и обнаружил, что не знает, куда едет.

Слева находилась круглосуточная аптека. Он много лет проезжал мимо и лишь сейчас заметил черный глаз камеры над входом. Камера была и на светофоре. Еще одна смотрела с фасада банка, где его знали по имени-отчеству и приносили кофе в переговорную.

В машине стало жарко. Павел уменьшил температуру, потом совсем выключил обогрев. Влажный рукав холодил запястье.

Он позвонил водителю.

Гудки шли долго. Наконец сонный Сергей сказал:

— Павел Андреевич? Что-то случилось?

— Нет. Ты дома?

— Да.

— Спи.

Он отключился и сразу понял, как странно прозвучал этот разговор. Хотел перезвонить, объяснить, что перепутал номер, но не сделал этого.

От Елены пришло сообщение: «Ты еще у Вадима? Позвони, как поедешь».

Павел набрал «Все нормально». Посмотрел на слова, стер. Написал: «Задержусь».

Потом выключил телефон.

На стоянке у торгового центра дежурный уборщик сгребал снег с пустого тротуара. Павел наблюдал за ним, пока тот не поднял голову. Тогда завел двигатель. Ему казалось, что человек слишком долго смотрит на машину, хотя тот уже отвернулся.

В кармане лежал жетон. Павел вертел его между пальцами и вспоминал, как Тимофей объяснял правила игры: надо успеть добежать до последней платформы, пока не кончится время. Сын сердился, когда отец посреди объяснения отвечал на звонки.

Нужно было решить что-нибудь одно. Вернуться. Поехать домой. Позвонить Лукиной — нет, Лукину он почти не знал, только видел на одном деловом ужине. Позвонить человеку, который умеет говорить с людьми, когда говорить уже невозможно.

Он включил аппарат. Экран залили уведомления. От Елены было четыре пропущенных. Один номер принадлежал дежурному администратору компании. Павел выключил телефон снова, не открывая ничего.

Он долго ездил по одним и тем же улицам, не узнавая повторений. Потом заметил грузовую машину с желтой кабиной: уже второй раз она стояла у магазина, и тот же мужчина курил возле открытого борта. Значит, Павел сделал круг. Он почувствовал почти детскую обиду на город, который продолжал показывать ему одинаковые места.

В кармане двери лежали темные очки, хотя солнца не было уже много часов. Он взял их, положил на сиденье рядом и сам испугался этого движения. Очки ничего бы не изменили. Ветровое стекло оставалось прозрачным, номер — прежним, он сам — человеком, которого знали на этой дороге.

На пустой остановке девушка поправляла наушник. Рядом мужчина держал за руку ребенка в огромной шапке. Мальчик дергал взрослого к киоску, показывал что-то сквозь витрину. Мужчина сначала мотал головой, потом сдался и полез за кошельком. Павел смотрел на них, пока сзади не посигналили. Он обнаружил, что стоит на зеленый.

Вчера он отказал Тимофею в какой-то покупке. Даже не помнил, в какой. Сказал: в субботу. Суббота всегда казалась запасным днем, куда можно было складывать все невыполненное. Там помещались поход за игрушкой, разговор с женой, звонок матери. Сейчас этот день вдруг стал недоступным, хотя до него оставалось совсем немного.

Павел съехал к обочине. Достал телефон, не включая. На темном стекле виднелись отпечатки. Он стал вытирать их краем пиджака, потом бросил аппарат на соседнее сиденье так резко, что тот ударился о застежку ремня. От звука Павел вздрогнул.

Перед ним была вывеска небольшого кафе. Внутри переворачивали стулья, мыли пол; женщина двигала швабру вокруг ножек стола. Из приоткрытой двери шел теплый пар. Он мог войти, заказать чай и сидеть рядом с людьми, которым ничего о нем не известно. Эта мысль держала его минут пять. Потом он представил, как женщина спрашивает, что с рукавом, и остался в машине.

Около четырех он все-таки включил телефон и набрал домашний номер. Два гудка. Он успел услышать шорох, прежде чем нажал отбой. Почти сразу на экране появилось «Лена». Павел смотрел, как фотография жены закрывает собой время, погоду, все остальные значки. Он провел большим пальцем по краю чехла. Экран погас сам.

Несколько секунд спустя пришло сообщение: «Ты где? Просто скажи, что живой».

Он прочитал его несколько раз. Ответить на этот вопрос было легче всего. Но за ним должны были последовать другие, и Павел снова выключил аппарат.

К рассвету бензина оставалось меньше четверти. Заправляться почему-то стало страшно. Он свернул к гостинице «Поворот», куда иногда селили приезжих наладчиков. Рядом стояли две фуры, легковая машина с грязным багажником и автобус без пассажиров.

В холле пахло вчерашней выпечкой и влажным ковролином. Женщина за стойкой смотрела передачу без звука. Из телевизора улыбался повар.

— Номер до обеда, — сказал Павел.

Она подвинула к нему бланк.

— Паспорт.

Он достал документ и увидел на сгибе обложки темный след. Прижал большой палец к пятну, будто мог его закрыть.

Женщина ничего не сказала. Переписала данные, положила перед ним ключ с большим деревянным брелоком. Номер был на втором этаже.

Павел поднялся, неся пиджак на согнутой руке. В ванной долго ждал горячую воду. На кафеле изображались морские камни, и один рисунок повторялся через каждые две плитки. Он смотрел на эти одинаковые камни, пока вода в раковине не стала прозрачной.

Рубашку бросил в ванну. Пятно на манжете не исчезло.

Он сел на кровать, не снимая ботинок. Под покрывалом лежало что-то твердое: пульт. Павел вытащил его, переложил на тумбочку и только тогда заметил, что дрожит.

Через стену было слышно, как кто-то кашлянул и спустил воду. По коридору провезли что-то на маленьких колесах. Гостиница просыпалась. У людей начинался обычный день: надо было умываться, искать носки, ругаться из-за холодного завтрака. Павел подумал, что сможет спрятаться внутри этого дня, если будет делать то же самое.

Он поднялся, попробовал снять ботинки и не смог развязать узел. Пальцы скользили по шнурку. Тогда опустил ногу и остался сидеть. На тумбочке лежала карточка с паролем от беспроводной сети. Под паролем обещали уют и домашнюю атмосферу. Ему захотелось порвать карточку. Вместо этого он выровнял ее по краю тумбочки.

В дверь постучали через несколько минут.

— Минуту.

Он встал. Стук повторился, уже другой, требовательный. Павел открыл и увидел темную куртку, за ней вторую. Дальше все происходило так быстро, что отдельные движения не складывались в смысл. Его развернули, прижали к стене, потребовали не дергаться. Рука оказалась под неправильным углом. Он пытался сказать, что не сопротивляется.

— Громов Павел Андреевич?

— Да. Подождите, я…

Один ботинок соскочил. Павел увидел свою ногу в темном носке и испытал унизительное желание попросить, чтобы ему дали обуться. В коридоре стояла горничная с тележкой. Она смотрела в сторону, но не уходила.

В машине сотрудник спросил, где телефон. Павел ответил. Тот ничего не записал.

— У Ланского на кухне вы сидели или в гостиной?

Павел повернул голову.

— Что?

— На кухне спрашиваю или в гостиной?

Он смотрел на светлую полоску рассвета между домами. Сотрудник нетерпеливо повторил вопрос.

О месте на полу Павел еще никому не рассказывал.

Глава 3

Все уже знают

На столе у Савельева стояла кружка с отколотой ручкой. Ее поворачивали поврежденным местом к стене, но Павел сидел сбоку и видел скол.

Следователь прочитал его фамилию, имя, отчество. Уточнил дату рождения, место работы. Голос у него был негромкий, без необходимости кому-либо нравиться. Он сообщил, в чем Павла подозревают, и разъяснил права. Павел слышал знакомые слова, которые до этого относились к другим людям.

— Защитник будет, — сказал Савельев. — Сейчас устанавливаем данные. Вопросы по обстоятельствам с ним.

— Я хочу позвонить жене.

— Уведомление сделаем. Контакт назовите.

Павел продиктовал номер и ошибся в последних цифрах. Пришлось начать заново.

Савельев исправил запись. В этом коротком движении не было ни злорадства, ни сочувствия. Он словно оформлял давно понятный заказ.

— Вы рано уехали, — сказал он потом, закрывая папку.

— Что?

— Из гостиницы. Номер до обеда оплатили.

Павел не понял, была ли это шутка. Он ждал продолжения, но следователь уже разговаривал с человеком у двери.

Через некоторое время принесли фотографию. Павел увидел знакомый белый ковер, ногу Ланского, край стола. Отражение вспышки сделало паркет чужим, как в объявлениях о продаже квартиры.

— Мы нашли вашу переписку, — сказал Савельев. — И записи с въезда. И одежду.

— Я его не убивал.

Следователь не стал спорить.

— Поэтому вам нужен адвокат.

Савельев вышел ненадолго. Павел остался с сотрудником у двери. Тот стоял в расстегнутой куртке и смотрел в телефон, держа его низко, почти у бедра. Иногда коротко улыбался. Павел пытался понять, позволено ли ему попросить переставить стул. Сиденье было слишком низким; колени упирались в край стола.

— Мне надо в туалет, — произнес он наконец.

Сотрудник поднял глаза с таким выражением, будто Павел нарушил сложный расчет.

— Сейчас.

Он снова посмотрел в экран.

Павел ждал. В прежней жизни это слово он говорил сам. «Сейчас» означало, что человек должен некоторое время потерпеть, пока Павел занимается более важным. Оказалось, у него не было определенной длительности. Оно могло тянуться столько, сколько хотел произнесший.

Когда вернулся Савельев, Павел повторил просьбу уже другим голосом — тише и с ненужным объяснением, что давно терпит. Следователь кивнул сотруднику. Тот убрал телефон.

В коридоре Павел впервые увидел свое отражение в темном окне. Пиджака не было. На рубашке засохли темные неровные участки, один рукав был закатан выше другого. Он опустил голову и пошел быстрее. Сотрудник взял его за локоть.

— Куда разогнался?

— Я не…

— Спокойно.

Павел остановился. Ему показалось, что за полдня слово «спокойно» утратило всякую связь с состоянием человека. Оно означало только одно: не заставляй других менять порядок действий.

В одиннадцать утра Елена сидела на полу гардеробной. Она достала паспорт мужа из верхнего ящика, прежде чем вспомнила, что он был у него. В руках у нее оказался старый заграничный, с обложкой, обкусанной когда-то щенком.

Тимофей ходил за дверью.

— Мам, мне в школу или нет?

— Бабушка сейчас приедет.

— А папа?

Елена зажала рот ладонью. Это было ненужное движение: она еще не плакала.

За последние полчаса три человека сказали ей успокоиться. Директор компании предложил прислать машину. Финансовый директор спросила, кто будет подписывать платежи. Она говорила осторожно, но вопрос уже существовал. Жизнь начала обходить Павла, пока Елена даже не знала, где он сидит.

В приемной Вяземского ответила помощница.

— Михаил Олегович на выезде. Я передам срочно.

— Пусть не перезванивает потом. Пусть сейчас.

Помощница помолчала.

— Я поняла, Елена Сергеевна.

Пока Лукина ехала, Елена пыталась собрать передачу. На кухонном столе выросла куча вещей, которые не сочетались между собой: зубная щетка, зарядка, таблетки от головы, толстые носки, упаковка хорошего кофе. Она не знала, можно ли передать кофе, будет ли там чем его заварить, дадут ли Павлу ложку. От последнего вопроса она села.

Тимофей стоял в дверях.

— Это папе?

— Да.

— Он в больнице?

Елена успела обрадоваться готовому объяснению и сразу испугалась того, как легко оно появилось.

— Нет.

— А зачем щетка?

— Ему нужно там остаться.

Мальчик подошел к столу, повертел упаковку носков.

— Эти колются. Он их не надевает.

Елена хотела возразить: хорошие, теплые. Потом поняла, что сын помнит то, чего не помнит она. Сняла носки с кучи и достала другие. Тимофей принес из своей комнаты маленькую машинку со сломанной дверцей.

— Эту можно ему? Он говорил, починит.

— Наверное, пока не надо.

— Там нельзя чинить?

Она закрыла глаза. Не чтобы удержать слезы; чтобы хоть секунду не выбирать слова.

— Я узнаю, Тим.

Он поставил машинку рядом с щеткой и ушел одеваться. Елена оставила ее на столе. К приезду Лукиной вокруг игрушки стояли две чашки с остывшим чаем, но никто ее не тронул.

Ближе к полудню приехала Ирина Лукина. Невысокая женщина с коротко подстриженными седыми волосами и старой кожаной папкой. Она не стала пить предложенную воду, зато сама налила Елене стакан.

— Где вещи, в которых он был вчера?

— Откуда я знаю?

— Хорошо. Кто общался с ним последним?

— Я. Сообщение. Он написал, что задержится.

— Сохраните. Ничего не удаляйте. И никому не объясняйте то, чего не знаете сами.

Елена посмотрела на нее почти с ненавистью.

— Вы верите, что он мог?

Лукина поставила стакан на стол.

— Сейчас я должна выяснить, что с ним происходит. Вера этому не поможет.

Павел увидел ее через несколько часов. Она представилась, предъявила документы, добилась разговора наедине. Села напротив и положила ладони на папку.

— Сначала важное. На вас оказывали давление?

— Пока нет.

— Хорошо. Вам разъяснили, что вы можете не давать показания?

Он кивнул.

Она спросила о самочувствии, о хронических болезнях, о лекарствах. Павлу хотелось немедленно говорить о деле, но от этих посторонних вопросов вдруг стало немного легче: кто-то учитывал, что у него есть тело, которое может заболеть.

Ирина Николаевна достала небольшой блокнот. На обложке остался след от когда-то приклеенной наклейки. Павел смотрел на ее пальцы: короткие ногти, простое кольцо, сухая кожа возле суставов. В этой женщине не было ничего от спасения, которое он представлял себе всю дорогу. Он ждал человека, способного войти и заставить всех остальных изменить тон. Она сидела на том же неудобном стуле и спрашивала о таблетках.

— Вы понимаете, кто я? — спросил Павел и сразу услышал, как это прозвучало.

— Знаю вашу фамилию и то, в чем вас подозревают.

— Я не об этом.

— Я поняла.

Она не стала добавлять ничего. Павлу пришлось первым отвести взгляд.

— Здесь это имеет значение? — спросил он уже тише.

— Для людей может иметь. Для того, что мы сейчас должны сделать, — меньше, чем вам хотелось бы.

Он почувствовал злость и одновременно некоторое облегчение. Она по крайней мере не пыталась понравиться.

— Я его не убивал, — сказал он.

— Я услышала вашу позицию.

Лукина открыла папку.

— А теперь объясните мне, почему вы уехали.

Глава 4

До утра

Ночью его вывели из помещения, где он успел задремать сидя.

Сотрудник назвался Грачевым. В его голосе было усталое раздражение человека, которому досталась чужая смена. Второй не представился. На рукаве у него засохло маленькое белое пятно, похожее на след от краски.

— У адвоката свое время, у нас свое, — сказал Грачев, когда Павел спросил, где Лукина.

Он не кричал. Первое время даже казалось, что сейчас произойдет короткое неприятное объяснение и все закончится. Павел попытался говорить тем тоном, которым разбирался с задержанными грузами и сорванными обязательствами.

— Я уже заявил позицию. Давайте продолжим с защитником.

Грачев посмотрел на второго.

— Слышишь? Позицию он заявил.

Потом говорить ровно стало трудно.

Павел не мог бы после точно восстановить порядок. Отдельно помнил край стола, слишком близко оказавшийся у лица. Отдельно — собственное дыхание, которое мешало слышать. Несколько раз ему казалось, что сейчас вывернет, и он больше всего боялся этого, потому что не представлял, что тогда делать с руками.

— Ты пойми, все собрано, — говорил Грачев. — Мы не спрашиваем, ты или не ты. Мы спрашиваем, как.

Павел отвечал одинаково. Иногда ему казалось, что отвечает вслух, а потом требовали повторить.

— Я его не убивал.

Грачев злился не на смысл, а на упорство.

— У тебя сын маленький. Ему это все зачем?

Имя сына Павел не назвал. Оно уже лежало где-то в документах, в телефонах, в чужих разговорах. Осознание этого оказалось почти таким же страшным, как ожидание следующего движения за спиной.

— Вы его не трогайте.

— Кто его трогает? Мы тебе про семью говорим. Нормально же говорим.

Некоторое время спустя в коридоре хлопнула дверь. Грачев замолчал. Второй вышел, вернулся, что-то сказал ему на ухо. Павлу дали сесть.

Теперь перед глазами стояла тупая серая пелена. Под нижней губой чувствовалось поврежденное место; он все время касался его языком. Хотелось воды, но просить означало снова обратиться к ним, снова ждать решения. Он смотрел на кружку у окна и не просил.

— Мы ж не изверги, — сказал Грачев, заметив взгляд.

Поставил кружку ближе.

Павел не смог взять ее сразу. Руки дрожали. От этого стало стыдно, хотя он понимал, что стыдиться должен кто-то другой.

— Вот, уже лучше. Теперь давай по-человечески.

Вода пахла металлом и чужим шкафом. Павел сделал один глоток.

— С защитником.

Грачев посмотрел на него долгим, почти обиженным взглядом.

Некоторое время Грачев стоял у окна спиной к нему. На улице включился свет в соседнем здании. Павел видел в стекле чужой затылок и свое согнутое отражение ниже, за спинкой стула. Он постарался выпрямиться. Это потребовало больше усилия, чем он ожидал.

— Тебе же легче будет, — сказал Грачев, не поворачиваясь.

Павел не ответил.

— Сам себе хуже делаешь. Люди же по-разному оценивают, когда человек помогает.

Слово «помогает» осталось между ними. Павел вспомнил кровь под ладонями, но не захотел смотреть на руки. Он держал их на коленях, большие пальцы прижал к швам брюк.