То, что оставил Лес. Кромка

Мален остановился. Люмен заметила, как ближайшие дефектные почти одновременно замерли. На посту не любили, когда младшие возражали старшим, особенно во время построения. Обычно подобные разговоры заканчивались ударом, и никто не мог заранее сказать, кому он достанется. Писец тоже, кажется, это понял. Он поспешно отвел взгляд, сделав вид, что проверяет последнюю запись, но было поздно. Старший уже повернулся к нему.

– Именно, – произнес Мален. – Вчера держал. И позавчера держал. И последние полгода выходил со связкой без единого срыва. А теперь посмотри на его руку. В прежних ведомостях такое отмечено?

Писец пролистал дощечки с записями и отрицательно покачал головой. Мален указал палкой на дефектного, который даже теперь пытался повернуть перебинтованное предплечье так, чтобы рассмотреть оставшиеся открытыми участки кожи.

– А я не видел. И старшие не видели. Еще вчера он выполнял команды, возвращался по сигналу и не пытался сорвать с себя обруч. А сегодня двое едва оттащили его от собственной руки. Это значит, что что-то изменилось. Что именно, я пока не знаю. Но пока не выясним, к связке его не подпускать. Особенно к кромке.

Писец записал распоряжение, на этот раз уже не пытаясь возражать. Мален дождался, пока тот закончит, и оглядел строй. Затем неожиданно развернулся и пошел обратно, туда, где стояла Люмен. Девушка заметила его приближение, но не изменила положения тела. Мален уже прошел ее ряд, но теперь возвращался намеренно, ведя за собой писца. Люмен не пыталась угадать, какой пример он собирался показать молодому человеку: любое лишнее движение могло привлечь внимание сильнее его палки.

– Теперь покажу тебе еще кое-что, – сказал Мален писцу, остановившись перед ней. – Смотри внимательно. Этот урок тебе пригодится, если хочешь дожить до следующей зимы.

Он поднял палку и остановил ее под подбородком Люмен. Тело успело опустить голову прежде, чем дерево коснулось кожи. Движение было почти незаметным, привычным и настолько быстрым, что писец, вероятно, его даже не уловил. Мален слегка надавил палкой, заставляя девушку наклониться еще ниже, а затем убрал ее и приказал выпрямиться.

– По лицу их не оценивай, – продолжил надзиратель. – Тут у половины лица давно ничего не значат. По стойке смотри. Видишь, как стоит?

Писец обошел Люмен сбоку, пытаясь понять, на что именно ему предлагают обратить внимание. Девушка чувствовала его взгляд, но не позволила себе проследить за ним. Плечи оставались чуть ниже естественного положения, руки свободно висели вдоль тела, пальцы не были сжаты. Она дышала достаточно часто, чтобы походить на человека, который плохо спал ночью. Все это Люмен выучила, наблюдая за остальными, и теперь повторяла почти без усилий. Сложнее было помнить, что даже слишком старательное подражание могло ее выдать.

– Она стоит нормально, – неуверенно ответил писец.

– Сейчас нормально, – согласился Мален. – А год назад, когда ее привели, стояла так, будто перед ней должны были расступиться. Даже когда приказа не понимала, даже когда ее били, шею держала прямо, плечи расправляла. Тело помнило, как ему полагалось себя нести. А вот здесь, – он указал палкой на опущенные плечи Люмен, – уже то, чему мы ее научили.

Мален немного помолчал, позволяя писцу рассмотреть девушку, а затем без предупреждения ударил ее по запястью. Боль прошла от косточки до локтя, пальцы непроизвольно дернулись, однако Люмен не отдернула руку. За попытку защититься последовал бы второй удар, гораздо сильнее первого. Она смотрела перед собой, ожидая следующей команды. Пальцы на мгновение потеряли чувствительность. Она знала: так исправляли положение тела. Мален не требовал от нее ни крика, ни падения, ни даже выражения боли на лице. Достаточно было опустить кисть немного ниже, и Люмен сделала это, стараясь не показать, что движение было осознанным.

– Красота в строю мешает, – продолжил Мален, обращаясь к писцу. – Когда тело привыкло, что на него смотрят, оно продолжает держаться по-старому, даже если в голове уже ничего не осталось. А нам не нужны красивые. Нам нужны те, кто выполняет приказ. Запоминай, что осталось от человека, и думай, как это использовать.

Молодой писец снова посмотрел на Люмен. На этот раз внимательнее, чем прежде, словно надеялся обнаружить в ее лице или движениях что-то, чего не заметил Мален. Люмен уже привыкла к подобным взглядам. Новые писцы и надзиратели почти всегда начинали с одного и того же: пытались найти в ней признаки Шума, которые легко обнаруживались у остальных дефектных. Кто-то непроизвольно повторял движения, кто-то кричал во сне, кто-то плакал без причины или приходил в ярость от случайного прикосновения. У Люмен не было ничего подобного. Она не пыталась сорвать с себя обруч, не тянулась к Лесу, не разговаривала с людьми, которых не существовало, и не совершала действий, о которых впоследствии ничего не помнила. Поначалу отсутствие этих признаков казалось новым людям хорошим знаком, но довольно скоро они замечали, что за ним не скрывается ничего привычного. И тогда начинали смотреть еще пристальнее, стараясь понять, что именно с ней не так.

– Она совсем без Шума? – наконец спросил писец, понизив голос.

Мален перевел взгляд с Люмен на молодого человека и усмехнулся. Вопрос, кажется, его не удивил, хотя он явно ожидал, что писец задаст его раньше.

– Наконец заметил.

– Тогда почему она здесь? Разве таких не забирают маги?

Мален несколько раз ударил палкой по голенищу сапога. Люмен знала эту привычку: так он поступал, когда решал, стоит ли тратить время на объяснения. Писец замолчал, прижав дощечку к груди, и стал ждать. Старший надзиратель некоторое время рассматривал строй, будто выбирал среди дефектных подходящие примеры, а затем указал палкой на безголосого.

– С шумными проще. У этого крик остался, значит, следи за горлом и не подпускай к тем, кто отвечает на чужой Шум. У той с рубящей рукой ты уже видел, что сохранилось. Ее теперь можно поставить в первую линию, если удержать до команды. Другой видит то, чего нет, третьему кажется, что его кто-то зовет. Все это можно учесть, если знаешь, на что смотреть. Для каждого найдется работа, пока он способен выполнять приказ. А если больше не способен, значит, решать нужно уже не тебе.

Писец опустил взгляд к дощечке и принялся записывать. Люмен наблюдала за тем, как быстро его рука двигалась по поверхности, оставляя короткие отметки напротив номеров. Он записывал не особенности людей, а способы их применения. Она давно заметила, что именно так велся учет на посту. Никого не интересовало, кем дефектный был прежде, помнил ли он свою семью, профессию или собственное имя. Важно было установить, что осталось после Леса, можно ли этим управлять и сколько пользы принесет тело, прежде чем окончательно выйдет из строя. Сама Люмен тоже числилась в таких записях, хотя за год ей так и не удалось узнать, какую именно пользу от нее ожидали.

Мален снова повернулся к девушке и ткнул палкой в землю возле ее ног.

– А здесь нет того, за что можно ухватиться. Ни крика, ни повторяющегося движения. Даже к Лесу не тянется. Год назад Великий Архонт привел ее сюда и велел учить. Не беречь, не лечить, не готовить к передаче магам. Учить. Вот мы и учим. Только обычного дефектного ты можешь заставить работать, если поймешь, что в нем осталось. А с этой приходится начинать заново. Тело помнит кое-что из прежней жизни, но это нам мало помогает.

Он слегка приподнял палкой подбородок Люмен, заставив ее посмотреть прямо перед собой, и продолжил уже тише:

– Понимаешь, писарь? В ней нет даже привычного дефекта. Остальные хоть чем-то выдают, что Лес с ними сделал. А эта пустая. И что с такой делать, кроме как выполнять приказ Архонта, я пока не знаю.

Писец некоторое время молчал, разглядывая Люмен, затем нерешительно спросил:

– А если она все-таки понимает? Не только команды, а вообще все, что мы говорим?

Мален убрал палку от лица девушки. Люмен почувствовала, что теперь он тоже смотрит на нее внимательнее, но не позволила себе изменить выражение лица. Вопрос писца оказался неожиданным. За год надзиратели не раз проверяли, способна ли она выполнять сложные приказы, различать предметы, запоминать последовательность действий. Однако почти никто не интересовался, понимает ли она происходящее вокруг, если оно непосредственно ее не касается. Люмен хотелось услышать ответ Малена, и это желание заставило ее сосредоточиться сильнее обычного.

– Тогда будет хуже, – наконец произнес старший.

– Почему? – спросил писец.

– Потому что пока она выполняет приказ, мы можем ее учить. А если начнет сама решать, какой приказ выполнять, а какой нет, придется выяснять, почему она вообще нас слушалась. И что сделает, когда перестанет. Ты ведь не знаешь, на что способно тело, которое Лес оставил совершенно пустым? Вот и я не знаю.

Писец снова опустил взгляд на дощечку. Некоторое время он держал палочку над поверхностью, не решаясь сделать запись.

– Что писать?

– Наблюдать, – коротко распорядился Мален.

Люмен запомнила это слово. Оно уже встречалось в распоряжениях, касавшихся ее, но до сих пор не сопровождалось таким долгим разговором. Она знала, что наблюдение означало дополнительные проверки, вопросы и иногда наказания за действия, которые не казались ей неправильными. Однако сейчас ее занимало другое. Писец спросил, понимает ли она окружающих, и Мален не ответил, что это невозможно. Значит, по крайней мере допускал такую вероятность. Люмен осторожно попыталась разобраться, почему это обстоятельство могло оказаться хуже любого проявления Шума, но надзиратель уже приказал строю расходиться, и дальнейшие размышления пришлось отложить.

После построения дефектным неожиданно выдали похлебку. Люмен заметила перемену еще до того, как открыли котлы: вместо привычных приказов направляться на муштру надзиратели начали распределять связки возле кухни, а двое стражников принесли дополнительные скамьи. Обычно утро проходило в строго установленном порядке. Сначала проверка, затем упражнения на оружейном дворе, еда и только после нее распределение дневных работ. Сегодня же кормили до восхода солнца, хотя никто не объявлял об изменении распорядка. Повар, когда-то бывший толстым человеком, а теперь состоявший из костей, ожогов и привычки мешать содержимое котлов, разливал серую массу быстрее обычного. Надзиратель, следивший за выдачей пищи, даже не ругался на тех, кто проливал похлебку на землю. У ворот стояли две дополнительные бочки с водой, а в оружейной уже горел свет. Люмен отмечала эти подробности одну за другой, пытаясь понять, зачем посту понадобилось накормить дефектных раньше положенного времени.

Получив свою порцию, она села на край скамьи и начала есть. Похлебка была кислой, теплой и густой от пережженной муки. Иногда в ней попадались мягкие куски, которые могли оказаться мясом, хотя Люмен предпочитала не думать, откуда его брали в особенно тяжелые недели, когда поставки из поселка задерживались, а количество дефектных в бараках продолжало уменьшаться. Впрочем, еда не вызывала у нее ни удовольствия, ни отвращения. Она привыкла принимать пищу потому, что без нее тело слабело, начинало хуже выполнять команды и привлекало лишнее внимание надзирателей. Люмен медленно поднесла ложку ко рту, проглотила очередную порцию и снова посмотрела в сторону оружейной. Там продолжали гореть факелы, хотя до рассвета оставалось совсем немного.

За соседним столом двое надзирателей разговаривали вполголоса. Обычно во время еды они не особенно заботились о том, слышат ли их дефектные. Большинство все равно не понимали разговоров, если те не касались непосредственно их самих, а остальные давно привыкли не обращать внимания на чужие слова. Но сегодня надзиратели то и дело поглядывали в сторону северных ворот, словно опасались, что кто-нибудь еще прислушается к их разговору.

– Северная кромка? – спросил один из них, мужчина с перебитым носом, которого Люмен часто видела в ночном карауле.

– Третья связка, – ответил второй, не поднимая головы от миски.

– Все?

– Не все. Хуже.

Первый надзиратель перестал жевать. Он некоторое время смотрел на собеседника, ожидая продолжения, но тот молчал, медленно размазывая остатки похлебки по дну миски.

– Опять не зверь? – наконец спросил первый.

– Если бы зверь, маги не бегали бы с ночи, – отозвался второй и отодвинул миску.

Люмен продолжала есть, не поворачивая головы. Она давно научилась прислушиваться к разговорам, не выдавая своего интереса. На посту было достаточно людей, которые не обращали внимания на присутствие дефектных, а потому при них нередко обсуждали вещи, не предназначенные для чужих ушей. Люмен не всегда понимала смысл услышанного, но запоминала слова и сопоставляла их с происходящим. Сейчас ее занимало упоминание третьей связки. Вчера учебных выводили только до полосы замеров, а вечером Люмен видела, как третью связку возвращали через северные ворота. Она не пересчитывала людей, потому что делать это без приказа было опасно, но помнила, что один из надзирателей долго ругался возле оружейной, требуя принести дополнительные ремни. Тогда Люмен не придала этому значения. Теперь разговор заставил ее вернуться к вчерашнему вечеру и попытаться вспомнить, что еще показалось ей необычным.

Закончить размышления она не успела. Надзиратели начали собирать миски раньше положенного времени, не дожидаясь, пока все дефектные доедят. Один из стражников прошел между столами, постукивая деревянной рукоятью по краям посуды, и приказал вставать. Те, кто еще ел, торопливо отправляли в рот последние ложки похлебки, остальные поднимались и ждали дальнейших распоряжений. Безголосый дефектный, сидевший у стены, продолжал смотреть в пустую миску, пока надзиратель не забрал ее прямо из его рук. Женщина с рубящей рукой несколько раз попыталась закончить привычное движение, но теснота между столами мешала ей поднять локоть. Повар у котла остановился, услышав приказ, и посмотрел на Малена, который стоял возле выхода. Только после короткого кивка старшего он снова принялся мешать остатки похлебки.

Люмен поднялась вместе с остальными. Обычно после утренней еды связки распределяли по работам: одних отправляли разгружать подводы, других – чистить ров, третьих выводили на оружейный двор. Ее учебная связка чаще всего получала деревянные палки и несколько часов повторяла одни и те же движения под присмотром надзирателя. Сегодня никого не отправили к хозяйственным постройкам. Стражники приказали выстроиться и повели дефектных обратно во двор, хотя утренняя проверка уже закончилась. Люмен заметила, что Мален не достал привычную черную флягу, из которой обычно пил настой после первого построения. За год она ни разу не видела, чтобы он забывал об этом, и теперь отсутствие фляги показалось ей еще одним признаком того, что распорядок изменился не случайно.

Когда двери барака распахнулись, внутрь ворвался холодный воздух, пахнущий сырой землей, дымом и Лесом. Солнце еще не поднялось над восточной стеной, поэтому камни двора оставались темными от ночной влаги, а в щелях между ними поблескивала вода. У северных ворот собралось больше людей, чем обычно. Люмен различила двух магов в серых дорожных мантиях, хотя на утреннюю проверку чаще всего выходил только один. Рядом стоял писец с кожаным тубусом для донесений, а возле запора дежурили дополнительные стражники. Один из магов разговаривал с начальником караула, то и дело показывая на дорогу за воротами. Вторая держалась немного в стороне и осторожно обходила узкую полосу почерневшей земли, на которой никогда не росла трава. Люмен уже видела, как люди старались не наступать на нее, но маги обычно не обращали на подобные вещи внимания. Теперь женщина остановилась посреди шага и переставила ногу ближе к каменной кладке, прежде чем продолжить путь.

Возле оружейной тоже происходило что-то необычное. Оружейник вынес на свет несколько коротких мечей, осмотрел лезвия и принялся раскладывать их на деревянной стойке. Обычно в это время он выдавал учебной связке палки, утяжеленные железом, и только после второго колокола открывал хранилище настоящего оружия. Сейчас же двери были распахнуты настежь, внутри горели факелы, а у входа лежали копья, топоры и щиты, которые обычно доставали лишь перед выходом к кромке. Оружейник взял один из топоров, провел пальцем вдоль лезвия и громко выругался, обнаружив глубокую зазубрину. Рядом стоял дефектный с перебинтованным бедром, вероятно вернувшийся из ночной связки. Он заметно припадал на левую ногу, но оружейник даже не взглянул на его рану. Вместо этого потребовал узнать, кто выдал ему поврежденный топор и почему оружие не заменили сразу после возвращения.

Мален прошел вдоль выстроенных связок, проверяя, все ли находятся на своих местах. Младший писец Малена следовал за ним с дощечкой, стараясь не отставать и одновременно записывать распоряжения, которые старший отдавал надзирателям. Когда они остановились у оружейной, Мален указал на приготовленные мечи и приказал начать выдачу. Писец поднял голову, посмотрел на оружие, затем на стоявших перед ним дефектных и, кажется, только теперь понял, что привычной утренней муштры не будет.

Среди дефектных тоже началось движение. Те, у кого после Леса сохранился страх, старались держаться ближе друг к другу или, напротив, отступали настолько, насколько позволяли ремни. Другие поворачивали головы к оружейной, реагируя на звон железа и голоса стражников. Женщина с рубящей рукой вытянула левую кисть вперед, словно уже пыталась нащупать рукоять меча, которого ей еще не дали. Безголосый поднял голову и несколько раз открыл рот, но ни один звук так и не вырвался из его горла. Люмен заметила эти движения и попыталась понять, почему раздача оружия вызвала такую реакцию. Дефектных нередко отправляли к кромке, и сама по себе выдача мечей не была чем-то необычным. Необычным было то, что вооружали их раньше положенного времени и, судя по приготовлениям, собирались вывести сразу несколько связок.

– Оружие выдать всем, кого отметили, – распорядился Мален. – Проверить обручи и крепления. Если кто-то сорвется еще во дворе, обратно в барак не вести. Сразу ко мне.

Оружейник кивнул и начал вызывать дефектных по номерам. Железо внутри хранилища лежало рядами: короткие мечи, копья, топоры с утолщенными рукоятями, ножи и щиты с дополнительными ремнями для тех, чьи пальцы плохо удерживали оружие. На клинках не было гербов, рукояти давно потеряли обмотку, а кое-где проступала ржавчина, которую не удавалось полностью счистить. На посту не заботились о том, чтобы оружие выглядело красиво. Его подбирали под возможности каждого дефектного, а после возвращения связок забирали, проверяли и снова складывали на место. Если носитель погибал за кромкой, утраченное вместе с ним железо непременно заносили в ведомость. Люмен знала об этом, потому что однажды видела, как писец вычитал стоимость потерянного меча из довольствия надзирателя, который не сумел вернуть оружие с ночного выхода.

Когда назвали ее номер, Люмен шагнула вперед и протянула руку. Оружейник снял со стойки короткий меч, проверил, свободно ли лезвие выходит из ножен, и передал его девушке. Она отошла на свое место, не выпуская рукояти. Она ожидала, что ей выдадут еще что-нибудь – хотя бы щит, который полагался некоторым носителям первой линии, – но оружейник уже вызвал следующего дефектного.

Люмен получила только меч.

Рукоять была стерта чужими ладонями, гладкая в середине и шершавая у края, где кожа трескалась от пота. В насечках темнела старая кровь, которую никто не пытался вычистить. Люмен сжала пальцы, привыкая к весу меча, и слегка приподняла его, проверяя равновесие клинка. Движение получилось легким и неожиданно плавным. Правая рука сама отвела оружие в сторону, плечи расправились, а подбородок чуть приподнялся. Она заметила это не сразу, потому что не собиралась принимать никакой стойки. Просто тело, едва почувствовав знакомую тяжесть, расположилось так, как привыкло когда-то.

Мален, наблюдавший за выдачей оружия, заметил это раньше нее. Он шагнул ближе и ударил палкой по предплечью, заставляя опустить руку. Люмен не издала ни звука, только пальцы чуть сильнее сжали рукоять. Старший надзиратель некоторое время смотрел на нее, словно решая, достаточно ли одного удара, затем перехватил палку и указал на остальных дефектных, ожидавших своей очереди.

– Ниже. И в строй возвращайся. Не задерживай выдачу.

Люмен опустила меч и вернулась на свое место. Она продолжала чувствовать боль в предплечье, но теперь старалась держать руку так, чтобы клинок не мешал соседям. Младший писец, стоявший возле Малена, проводил ее взглядом, однако ничего не спросил. После утреннего разговора он вообще стал заметно осторожнее и теперь записывал только то, что ему приказывали.

Выдача оружия закончилась быстрее обычного. Оружейник убрал оставшиеся мечи, пересчитал пустые места на стойке и передал писцу дощечку с номерами выданного железа. Дефектным приказали выстроиться по связкам у северной стены. Люмен заметила, что привычного разделения на учебных и рабочих сегодня не было. Людей переставляли с места на место, некоторых переводили из одной связки в другую, а тех, кому требовались дополнительные ремни, отводили к надзирателям для проверки креплений. Женщину с рубящей рукой перевели из учебной связки в первую, вперед, рядом с двумя носителями, которые раньше выходили только в ночной караул. Безголосого, напротив, отвели в конец строя, подальше от тех, кто мог ответить на его отклик. Человека с разодранным предплечьем среди них не оказалось. Люмен видела, как его уводили от оружейной двое стражников, но не знала, собираются ли вернуть его после проверки или оставят на посту.

Мален ходил вдоль связок, проверяя номера и сверяя их с записями младшего писца. Несколько раз он останавливался, требовал переставить дефектного или заменить оружие, после чего продолжал обход. На этот раз он не объяснял молодому человеку каждое свое решение. Люмен заметила, что старший торопится, хотя обычно Мален мог потратить довольно много времени на построение, если считал, что связки распределены неправильно. Теперь же он почти не обращал внимания на привычные мелкие нарушения. Дефектному, который слишком медленно занял свое место, лишь приказал подтянуть ремень, а другого, начавшего раскачиваться из стороны в сторону, остановил коротким ударом палки по земле.

У северных ворот продолжали переговариваться маги. Один из них держал развернутую карту, второй показывал что-то на дороге за рвом. Люмен не слышала их слов, но заметила, что карта была старой: края бумаги потемнели, а один из углов держался на грубой нитяной прошивке. Обычно для выхода связок магам хватало записей о текущем положении кромки, которые каждое утро обновляли на табличке у ворот. Сейчас же они несколько раз сверяли карту с отметками писца и смотрели в сторону сигнального столба, словно не могли договориться о расстоянии.

Когда связки наконец выстроились, Мален остановился перед ними и оглядел людей. В руках у дефектных было настоящее оружие, а на поясах надзирателей висели дополнительные обручи и ремни, которые обычно брали только для возвращения особо опасных носителей. Люмен заметила, что несколько стражников проверяют запор северных ворот, хотя открывать их еще не приказывали. Один из магов подошел к Малену и что-то негромко сказал. Старший выслушал его, посмотрел на связки и только после этого отдал распоряжение.

– Первая и вторая – к воротам. Остальные ждут. За кромку без команды не выходить. Оружие держать при себе.

Люмен стояла в своей связке и смотрела на спины дефектных, которые начали двигаться к северным воротам. Обычно перед выходом маги проверяли отклик обручей и объявляли расстояние до кромки. Сегодня этого не произошло. Вместо привычного порядка Мален приказал стражникам отодвинуть засов, а сам остался возле магов, продолжая смотреть на дорогу.

Ворота медленно открылись. За ними лежал знакомый ров, дальше тянулась дорога к сигнальному столбу, а за ней начинались мертвые деревья. Люмен смотрела на них и пыталась понять, что заставило магов изменить привычный порядок выхода. Она знала, что кромка могла смещаться за ночь, иногда на несколько шагов, но тогда это фиксировали еще до построения. Сейчас на табличке возле ворот по-прежнему стояло вчерашнее число. Никто не спешил его исправлять.

Один из магов наконец подошел к табличке, провел пальцами по деревянной поверхности и обернулся к Малену.

– Замер не подтвержден, – произнес он достаточно громко, чтобы услышали ближайшие стражники.

Мален посмотрел на открытые ворота, затем на выстроенные связки. Некоторое время он молчал, после чего приказал первой связке остановиться у самого выхода.

Люмен заметила, как маг снова посмотрел в сторону сигнального столба. Обычно без подтвержденного замера связкам запрещалось покидать пост, но сегодня первая и вторая продолжали стоять перед северными воротами с оружием в руках, ожидая распоряжения, которое никто не решался отдать. Остальные находились позади, вдоль стены оружейной, откуда можно было быстро вывести людей к проходу. Мален не позволял расходиться даже тем дефектным, которым обычно требовалось отдыхать между построениями. Надзиратели проверяли крепления обручей, пересчитывали оружие и переставляли носителей так, чтобы впереди оказались самые управляемые. Люмен заметила, что все это больше походило на подготовку к обороне поста, чем на обычный выход за кромку. Ворота после остановки первой связки оставили приоткрытыми настолько, чтобы пропустить возвращавшихся наблюдателей; за створками стояли стражники с копьями.