Китмар

Китмар

Китмар

Часть первая. На реке Китмар.

Предисловие

Повествования не будет. Ничего неожиданного тоже. Просто воспоминания, которые пишущий, почему-то, не мог не записать.

После очередного концерта и последующих посиделок в родном Нижнем Новгороде, где стал бывать наездами, сидел в послеремонтном развале своей бывшей детской комнаты, пил пиво и жёг электричество обогревателем. Сетуя, что под рукой нет книги, которую читаю, стал искать занятие и нашёл его в ящике с прабабушкиными бумагами. Чем не чтение? Несколько поколений великолепнейших образцов эпистолярного жанра. Все о нас, о наших, тех, кто тут был. Письма дореволюционные, письма с первой и второй войны, записки прабабушки о маленьком папе... И письма и фотографии тех, кто писал эти письма, и тех, кого уже никто не вспомнит, фотографии с подписями за 1870-е годы и позже….

Был Старый Новый Год, 14-е января 2017-го. В руке оказывается сложенная вчетверо бумажка. Строгое, военных лет, свидетельство о том, что 14-го января 1942-го года, в селе Татинец от сердечной недостаточности скончался Алексей Александрович Магницкий в возрасте 78-ми лет. Дедушка моего дедушки, отец Алексей, священник. Про которого так хорошо рассказывал мне дедушка Андрей. Фотографии которого я знаю с детства. Папа моей прабабушки Фаи, той, что так сказочно пела мне когда-то о том, как таинственная буря небо мглою кроет, а ещё про веретено и девицу, идущую за водой… Я слушал эти слова и не знал значения большинства из них, но запоминал образы за ними. Так, через бабулю Фаю, Пушкиным в меня проникал Язык…

И вот, тоже 14-е января. Дедушка Алексей жил в Лысково, жил в Татинце, жил в Очапном... Все возвращалось к Очапному. Дедушка Андрей начинал писать про Очапное книгу, но не продолжил. Он был не писатель, а художник. Я вот тоже не писатель, я играю музыку. Но попробую пересказать дедушкино и, поймав то, что он хотел изобразить, дополнить своим.

Не для читателя. Откуда ему взяться в наше странное время, да ещё у рассказов про чьих-то родственников и какую-то местность, когда у каждого немало своих мест и лиц. Но и не для себя. Для самого процесса, для Очапновского воздуха, для бабушкиного сундука, из интереса.

Стану писать Очапное с буквы «О», как в дореволюционных картах, а не по сегодняшнему, с «А».

Давайте немного окать.

Очапное

Воспоминание самое свежее и искрящееся: лето, одно из первых. Меня привезли в деревню. Звонкое солнце… Помню, как моложавый дедушка Андрей поставил на ручную тележку бочку, а в боку поставил меня, так что полголовы высовывалось, приходилось вставать на цыпочки, чтобы что-то видеть. И дедушка повёз меня по Очапному и стал знакомить – меня с Очапным и Очапное со мной. Помню свет, траву, смех, дядю Федю с половиной пальца, дядю Феёшу, старух… С тех пор научился говорить: «Слава Богу», «Не все ли равно», узнал, что автобус бывает «лысковский» — улыбающийся и «кстовский» — строгий. Разницы другой не видел, хотя и ощущал. Дедушку я почему-то звал «тятей». Этому меня никто не учил, но дедушке нравилось.

— «Все это — Очапное» — говорил лучащийся дедушка, и мне отчего-то радостно становилось: «Очапное — это село. А это — очапновцы. Или чапенские… Соседи и родня»…

Дед всех их знал с детства, а многие из них помнили его маленьким. Много лет назад прабабушка Фаина Алексеевна, учительница, переехала из Очапного в соседнюю деревню Ташлыково и там работала в школе. С ней и муж — Геннадий Мочалов. Хотя о нём сведения противоречивые. Известно, что он воевал и получил ранение в ногу. Был в колхозе начальником. Судя по письмам бабушкиной сестры и воспоминаниям стариков — погуливал. Сыновья Андрей и Николай (старший, Витя, умер в детстве от столбняка) жили тогда в Горьком. Когда родился Гена (мой папа), она перебралась к детям в город, чтобы сидеть с внуком. Летом ездили отдыхать в Татинец, к прабабушкиной сестре и её мужу — тёте Лиде и дяде Феде Ротановым. Но вспоминали Очапное. И только когда на свет появился я, дедушка Андрей с бабулей Желей приобрели там дом. Хотели привезти бабусю Фаю, но та не дожила, скончавшись в 89-м году жизни, когда мне было около четырёх. А дедушка, таким образом, вернулся туда, где родился, и стал заново строиться — уже дачно. Стоит ли говорить, что все и всё там ему улыбалось. А через это — и мне.

— «Очапное!» — повторял я про себя и вслух с неизъяснимым восторгом.

Помню, тогда я находился в редком, несвойственном себе, каком-то экстатическом оживлении, смотрел на все очень внимательно и ощущал необычайно остро.

С тех пор к наступлению лета я всегда с нетерпением ждал поездки в деревню и изводил этим старших. А когда по приезду я выходил из автобуса на грунтовую дорожку в Очапное, у меня от счастья подкашивались ноги, и я шёл на полусогнутых.

Тогда бывало лето. Не календарное, а просто. Это когда по нескольку дней подряд может светить солнце, но при этом нет облаков и потому не душно. И не было нескончаемого ветра в июне, а снег летом был в диковинку. А тёплые дни не были убийственно жестокими духотой, а были просто знойными. И клещей не было. Домики ещё не облицовывали пластмассой, и можно было писать с них этюды. Кричали петухи, за водой ходили на ключ, с вёдрами. Автомобилей было мало, зато по Волге ходили ракеты и метеоры, а по большей дороге — автобусы, которые возили в город и из города. И дороги, ведущие в соседние деревни через перелески, ещё не все заросли, и кто-то ходил по ним. В общем — бывало лето.

Было несколько фамилий в селе, домов два порядка, Никольская церковь с полукруглой крышей и шпилем на колокольне. Нижнюю часть села называли «Астрахань», верхнюю — «Тверь». Как Волга течёт. Большая дорога рядом — Казанский тракт. До Волги напрямик — километра три-четыре пешком (если ехать — то чуть дальше, по дороге в объезд леса). Там, на крутом берегу — красивейшее село Татинец.

Когда-то Очапное принадлежало помещикам Ланским. Потом их родственникам Астафьевым. Соседние села — Малое и Большое Лебедево — Веселовским и Касьяновым. Места эти находятся на дороге в Болдино, и все эти семьи были дальними соседями Пушкиным. И в некотором смысле родней, после того как Наталья Гончарова (Пушкина) вышла вторым браком за одного из Ланских. Сергей Касьянов, эмигрировавший после революции в Бельгию, вспоминал, что слышал от местных о проживавшем и нашумевшем когда-то здесь некоем Льве Львовиче Пушкине, которого в шутку называли Тигр Тигрович… Близлежащие деревни — Лебедево, Чернышиха, Ташлыково, исчезнувшее Косково — собственных приходов не имели, церковь была в Очапном, куда и ходили на службы. Само название села — Очапное — происходило, видимо, от слова «очеп». Очеп — это устройство, приводящее в действие «очепной» колокол. Возможно, такой колокол когда-то висел здесь. Или очепы тут делали. А может быть, потому что село формой своего расположения напоминает очеп. По крайней мере, так считал мой дед. А по другой версии, такое название произошло оттого, что портные, которыми славилось Очапное, шили тут чапаны.

Прапрадедушка Алексей Магницкий служил священником в Очапном. В церкви, по развалинам которой мы, спустя почти что век, бродили детьми. К тому времени уже ни крыши, да и ничего, кроме красивого остова, от неё не осталось. Ходили туда и с дедушкой Андреем. Он трепетно про неё рассказывал. Например, как в годы войны, когда сам дедушка воевал в Красной Армии, из церкви сделали тюрьму для военнопленных. Сначала для немцев, с которыми обходились относительно мягко, а потом для наших, тех, что побывали в германском плену и после оказались в советских тюрьмах (ибо у нас пленных нет, но есть предатели). Там их держали за церковной оградой, там же расстреливали. Или, чтобы не тратить патронов, отправляли на колокольню — в мороз, когда дул ледяной ветер. Через некоторое время несчастный замерзал. Дядя Коля, родной брат дедушки, рассказывал, как жутко эти обречённые кричали с колокольни. Ещё он рассказывал, что начальником охраны был назначен некто, ничтожного роста и с наганом; по фамилии то ли Стрижов, то ли Моржов… Подростки в деревне его ненавидели и однажды устроили ему «тёмную» — нешуточно поколотив и даже частично изувечив. Родители ждали, что их накажут. Но того начальничка вскоре куда-то перевели. А после, говорят, обвинив в превышении полномочий, то ли посадили, то ли… А тогда дядя Коля со сверстниками кидали узникам через церковную ограду всякие продукты, нарушая категорический запрет и несмотря на то, что сами жили впроголодь в то военное время. В 1970-е в церкви случился пожар, сгорела крыша и все перекрытия. А потом мы, дети Перестройки, находили в лопухах руин следы истории — то гильзы от патронов, то череп, побитый пулей, то бедный остов от большого креста, деревянный каркас которого давно сгнил, и крест этот никак нельзя было поставить вертикально — он всё время падал, как странный сказочный человек без костей.

И всё же — как прекрасно густым летним вечером сидеть на кирпичной кладке, забравшись на оконный проём церкви, петь девицам под гитару глупые песни, ошеломляясь звёздным нагромождением и духом торжествующей сирени… Или туманным, похмельно-свежим утром находить романтическое приключение с балериной N в осыпающихся, с дырками от автоматных очередей, кирпичах. А потом допивать там светлое вино из бутылки, неверно декламируя стихи, и рассказывать истории этих мест.

И здесь нет «осквернения памяти». Но есть ощущение вечной весны и единства всего между всем.

Прапрадедушка Алексей

Был прапрадедушка Алексей Александрович Магницкий (1868-1941). Смотрит с фотографий. Худощав, осанист, тонкорук, как артист или философ. О нём известно, что он хорошо играл на гитаре и пел, судя по всему, был весьма начитан и эрудирован. Потомственный священник — он взял в жёны внучку священника – Алевтину Павловну (Михайлову), чей отец, Павел Михайлов, по некоторым сведениям — дворянин старинного рода, но в советское время об этом старались не вспоминать. Мама прапрабабушки Алевтины, Мария, в девичестве Стернова, была дочерью священника Василия Стернова. Недавно я нашёл его в старых церковных списках. В пятидесятые годы девятнадцатого столетия такой священник служил в Макарьевском уезде, к которому относились тогда Лысково и ближайшие сёла, в числе которых и Очапное.

Алексей Александрович уже и при советской власти продолжал ходить в застиранной серой рясе, и его чудом не арестовали. Может быть, потому что пятеро его сыновей служили в Гражданскую в Красной Армии, попав туда прямиком из армии царской — с 1-й империалистической на Гражданскую. Может быть, просто любили и не доносили. Доносительства в Очапном было мало.

Вот пример: после второй большой войны в одной избе жили трое дезертиров. Муж хозяйки и два родственника. Жили в подвале, много лет, по ночам даже выходили гулять, и их видели. Видели, как хозяйка покупала махорку. Сама она не курила. Но никто не донёс — её жалели. И они дожили до амнистии.

Один из его сыновей, Николай, был в германском плену, оттуда присылал письма и открытки с собственным изображением. На одной из них – его фотография в военной форме. Из этих писем, написанных каллиграфическим почерком, видно, что жилось в тогдашнем германском плену офицерам не уж так скверно — письма шли. В послереволюционное время дедушка Алексей, не снимая рясы, даже преподавал в сельской школе странный предмет под названием «Азбука Коммунизма». Он осторожно иронизировал по этому поводу. Впрочем, в политику не вовлекался. Только в начале первой войны мой дед услышал от него фразу: «Если бы не эта власть, такого стыда бы не было».

«Старое небо» — так называл он синюю прореху в тучах или облаках, которая иной раз появляется во время долгой пасмурной погоды. Мой дедушка цитировал это: «Смотрите, старое небо виднеется!». Мне всегда казалось, что это своеобразная метафора, как «старорежимное небо», вроде старого Нового года, как некая оттепель или возвращение к естеству.

Кстати, говорят, сама фамилия «Магницкий» выдумана в начале восемнадцатого столетия царём Петром Алексеевичем и жалована Леонтию Телешову, знаменитому математику, автору первого в России учебника по этому делу. Монаршей милостью Телешов стал Магницким. Некоторые из его задачек и я проходил в школе. Внук его, Михаил Магницкий, был видным государственным деятелем эпохи Александра Первого, наряду со Сперанским. Ему покровительствовал Аракчеев. Со временем он превратился из просветителя в неистового борца с обскурантизмом. Переусердствовал, был лишён имений. Николаем Первым отстранён от службы и сослан, а его потомки ушли в «белое» духовенство.

Магницкие жили в добротном двухэтажном доме, куда летом стекались отовсюду многочисленные родственники и друзья. На старом фото возле того дома, кроме самого Алексея, многочисленных детей и членов семьи, расположилось человек тридцать.

Потом нагрянули какие-то «представители» и буквально распилили дом. Оторвали верхний этаж и отправили по Волге в Нижний Новгород. И стал этаж частью другого дома на теперешней улице Невзоровых. Дед с этого симпатичного гибрида даже этюд написал. А тогда, в Очапном, семья своими силами привела в порядок оставшийся нижний этаж, построила крышу и стала жить дальше. Там и коров угоняли в колхоз, и прочее... Хорошо ещё, что дедушки моего папа был в колхозе начальником.

Алексей Магницкий умер во время войны, своей смертью. Папе деда — Геннадию, дали отсрочку от призыва на похороны. Похоронен Алексей около церкви в Татинце, где тоже служил. Могила заросла и затерялась. А церковь пострадала меньше очапновской, её восстановили, она блестит.

Вот зачем всё это записывать? Возможно, инстинкт экзистенциального самосохранения, азарт запечатлеть чужие ускользающие воспоминания. Попытка хоть как-то сохранить портреты? Или лучше — разбор сегодняшнего. Освоение условных величин с надеждой одухотворить бессмыслицу образами. А как ещё одушевить происходящее?

За окном Ока ныряет в Волгу, дальше меж ними постепенно размывающаяся полоса. Одна река поголубее, другая покоричневее. Апрель птахами расчирикался.

Прогулялся у дома. По своей воле! Значит, погода улучшается. Можно сетовать на отсутствие отвращения. Даже мусор лежит лирически.

Встречаются привычные незнакомцы. Переглядываемся: «существуете? Славно! Погода вот».

Транспортные средства не смотрятся. Спасает разве что грязь, немного вписывающая их в вид. Уметь бы стирать их из видимости. Ещё как-нибудь гасить лишние звуки.

Измученная открыточность вида временно стерлась. Одиноко толплюсь я на просторе.

С деревьями на набережной было лучше: выйдешь, затеряешься в дорожках. Деревьев не хватает. Поодиночке танцуют два знакомых оставшихся с точёными сучьями…

Грязь спасает.

Куда-то тёрку сунул, не могу найти.

Дед Каширин. «Надо ли не надо ли».

Был дедушка Яков (1852-1934), который приходился дедушке Андрею прадедушкой и про которого дедушка Андрей любил рассказывать. Фамилия ему была Каширин-Мочалов. Родня тем самым горьковским Кашириным.

Отец дедушки Якова, Мочалов из Чернышихи (деревня в 3-х верстах вверх по реке Китмар), женился на очапновской Кашириной. Поскольку так случилось, что он «вошёл в дом к невесте», а не наоборот, он присоединил к своей фамилию жены. Стал с двойной фамилией. А потом его сын фамилию «Каширин» вовсе отбросил и стал подписываться Мочаловым. В Очапном в ту пору помещиком был граф Астафьев. Дедушка Яков какое-то время был у него распорядителем, камердинером. Предшественницей Астафьева была графиня Ланская. Об Астафьеве могу сказать, что у него была прекрасная библиотека, впоследствии частично спасённая дедушкой Яковым от уничтожения. Ещё этот помещик разводил сирень. И до сих пор не видел нигде такого разнообразия сирени, как в Очапном. В пору цвета запах её слышен далеко, а холм возле кладбища издали пестрит всеми её красками. И каждая особенно пахнет.

И сколько всего происходило в бесконечных сиреневых зарослях. Сколько там осталось воспоминаний, чьих хозяев давно нет. Но иногда такие воспоминания подлиннее зыбкой действительности. Особенно воспоминания бесхозные, которые некому вспомнить. Получившие свободу. Вот их присутствие и напоминает о себе летними вечерами, толкая на самые неожиданные мысли и поступки, про которые говорят, что они совершены «по наитию».

Барская аллея — на месте её теперь несколько участков с садами и огородами, в том числе и наш — спускалась от усадьбы, почти доходя до озера. От господ остались цветущие в июне («к моему Дню Рождения!» — говорила бабуля Желя) лилии. Они небольшие, одичавшие. Растут по всему пространству бывшего поместья, и дачники борются с ними, как с сорняками. А мне эти цветы нравятся. Под аллеей располагался родник, где брали питьевую воду, называемый «Барский ключ». Он и сейчас так зовётся, но воду из него беру, похоже, только я, когда изредка удаётся приехать в Очапное. У остальных давно «скважины». Дед рассказывал, что у помещика Астафьева была богатая библиотека. Её разорили. Но несколько книг у нас сохранилось, на них даже есть штамп Астафьевых. Есть Гоголь, А.К. Толстой, что-то по астрономии и т.д. Наверное, брали почитать — а вернуть уже было некому.

Барская усадьба давно разорена. В моё детство на её месте стоял весёлый зелёный домик. Первый, который был виден взгляду на пути в Очапное. В этом жил ехидный дядя Лева Масляков. Помню веранду с креслами и белый «жигуль», на котором мы ездили с ним за грибами в «Лисья». («Лисья» или «Лисьи» — так называется лес между Очапным и Чернышихой. Сверху «Лисьи» заканчиваются Большой Дорогой, а внизу выходят к долине речки Китмар. Чудный склон, где ели поодиночке сходят из перелеска к речке, назывался «Жерновки», и рядом была таинственная мельница.) А теперь и этот домик разрушен, участок огорожен жёлтым металлическим забором, и за забором виднеется строение из бетонных плит, возведённое на фундаменте старого помещичьего дома. Там живут новые люди, приехавшие издалека. Они — хорошие соседи.

Дедушка Яков смотрелся внушительно. С фотопортрета глядит грозно. Мой папа, однажды увидев его фотопортрет в моей комнате, обознался и в шутку спросил: «А это ещё что за Дед Каширин?» — «Дед Каширин, — отвечаю, — Каширин-Мочалов».

Дедушка Яков сжёг женщину. Поджигательницу. Тогда в Очапном и окрестных деревнях случилась целая серия пожаров. Горели дом за домом, двор за двором. Оставались без крова семьи. Искали поджигателя. Им оказалась кликуша, ищущая бессмертия, которое, по её поверью, должно было достаться ей после двенадцатого пожара. Дедушка Яков поймал её на том самом двенадцатом — и при народе толкнул в огонь. Там ей и конец. Или бессмертие — как посмотреть.

А дедушка Яков жил дальше. И были у него до самой старости все зубы целыми и белыми, а он их чистил хлебной корочкой. Помню его мундштук, который мне демонстрировал дед Андрей. Более чем полвека спустя он бил махорочным духом Якова. Я потерял его в детстве, когда учился курить.

А дедушка Яков был строг и добр. И его любили.

У него был сын Андрей Мочалов, дед деда, умерший в молодости. Служил он в какой-то коммерческой конторе, вроде как, в Нижнем. На фотографии он красив. По словам близких — умница.

Его сына звали Геннадий. Потом так и пошло — Андрей, Геннадий, Андрей, Геннадий… Андрей Геннадьевич — мой младший брат, а я выбился.

Первый Геннадий был мой прадед, и имя это было для многих ново.

Когда его бабушка вернулась в Очапное из Работкинской больницы, куда ездила проведать новорождённого, ей встретилась знакомая, и тут состоялся диалог, который потом передавали в семье через поколения:

— Родила сноха-то?

— Слава Богу!

— Внука, аль внучку?

— Внука!

— Здорова?

— Здорова.

— Как назвали-то?

И тут бабушка, не вспомнив чудного имени Геннадий, ответила:

— Ох, не пойму я эту молодёжь. Чудно как-то назвали: «Надо» ли, «Не надо» ли…

Вот такой разговор дошёл из позапрошлого века. «Надо ли, не надо ли — и весь Геннадий!» — говорили потом.

Бабушка Мочалова во всём видела суть. Это она, увидев самолёт, закричала: «Ой, батюшки! Чёрт летит!»

У меня есть старое дубовое коромысло. Дед Андрей говорил, что оно принадлежало той его прабабушке. А до этого — её бабушке. Сам он носил на нём воду с барского ключа. Крепкое коромысло. Ему лет двести.

У дедушки Андрея Яковлевича ещё была дочь Людмила, ставшая в замужестве Агафоновой. Её муж — дядя Митя — водил баржу, был капитаном на Волге и жил в затоне Калинина. Дед мой дружил с дядей, писал с него портрет и часто наведывался в гости. Дядя Митя скончался в почтенном возрасте — я был тогда маленьким, но помню, что дед часто «заезжал в затон и видел дядю Митю» и сокрушался о его здоровье. Потом часто его вспоминал. Много лет спустя мне случилось работать тапёром на теплоходе, который совершал круиз от Нижнего до Астрахани и обратно. На том теплоходе был красивый капитан, лет восьмидесяти, который прекрасно играл на пианино. И был боцман Палыч. Классический боцман: крепкий, суровый в трезвости и разнузданный, когда выпьет. Водку он наливал стаканами. Так вот, они оба помнили того самого дядю Митю Агафонова. Его имя стало для меня своего рода пропуском в их круг — и мне тоже пришлось пить с боцманом стаканами водку. Но волжский воздух целебен, и я отделался лёгким похмельем.

О семье Магницких. Летающий лук. Сельская мистика.

Был у прапрадедушки Алексея (священника) брат Михаил и сестра Елизавета. Брат был военный, а сестра — Учительница. Пишу это слово с заглавной буквы намеренно. Я читал старинные письма, адресованные ей учениками. Там трепетное уважение. Взрослые уже люди спрашивают у бывшей учительницы советов, присылают свои фотокарточки. Есть письма более молодые — от подруг и однокурсниц. Многие — на французском. С юношескими клятвами о вечной дружбе, воспоминаниями и цитатами из Надсона, Анненского или Полонского… Письма, открытки, фотографии и прочие бумаги бережно сохранены. Спасибо тёте Лизе, которой я никогда не видел, за это.

Надеюсь, когда-нибудь дойдут руки разобрать эти письма. Вот ремонт закончим, достроим баню, всё запишем, разгребём, польём пальму, отменим границы, изведём собственное всеобщее невежество, отменим деньги, очистим планету от мусора, установим повсюду эстетическую диктатуру, мир в мире и так далее. Тогда, на старости лет, окружив себя послушной дворней и юными рабынями, приносящими чай в беседку, можно будет заняться разбором старинных писем.

А может, всё наоборот? Может, разбор старых писем и ведение родословных историй и есть один из кратчайших путей к достижению гармонического бытия? Особенно, если этим делом займётся большинство, вместо других, куда менее конструктивных занятий…

«Господи, хорошо-то как!» — говаривал один знакомый святой, прикрывая печаткой бритую голову и лучась взорами. И всегда был прав.

У священника Алексея с женой Алевтиной сыновей было пятеро, и звали их: Борис, Николай, Владимир, Сергей, Александр. И было три дочери — Фаина, Лидия, Мария. Семья, когда родилась бабуля Фая, жила в Лысково — уездном городке в 10 верстах от Очапного. На старых лысковских фото всё время фигурируют, кроме Магницких, какие-то родственники — Свешниковы и Горбачевичи. Лежит дома открытка, посланная кем-то из Нижнего в Лысково папе священника Алексея, Александру (тот тоже был священник). Там, бисерным почерком, описывается некая грустная свадьба, где знакомый батюшка попал в молотилку, вследствие чего стал калекой.

Дедушка Андрей говорил: «Пять сыновей священника — и все служили в Красной Армии! А до того были офицерами во время Первой мировой. Один из них стал писарем и доверенным лицом того самого Маркина, что организовал Волжскую флотилию».

О Борисе (родился в 1882 году) знаю мало. Николай в войну был в германском плену — сохранилось его письмо оттуда, писанное им на обратной стороне своей фотокарточки. Он скончался в 1933-м. Владимир тоже был военный. Сергей жил и умер в Арзамасе.