Жизнь замечательных семей

И Алексей Степанович, и Екатерина Михайловна считали свою супружескую жизнь высшей степенью человеческого счастья и благодарили Бога за это счастье[79]. Алексей Степанович откровенно восхищался своей женой. А она в свою очередь восхищалась мужем, во всем поддерживала его. Старалась «баловать» мужа[80], спасала из мусорных корзин и бережно хранила черновики написанных им стихотворений. Она активно общалась с друзьями Алексея Степановича, вместе со своим другом Николаем Васильевичем Гоголем убедила любимого написать капитальный труд «Записки о всемирной истории», который, «с легкой руки Гоголя», известен как «Семирамида»[81]. Так Екатерина оказалась для мужа не только любимой женщиной, но и действительно – другом, помощницей и даже «поклонницей».

Старшая дочка Екатерины Михайловны вспоминала об удивительной способности своей матери располагать к себе людей: «Сколько я помню мою мать, у нее кроме красоты было что-то ясное и детское в выражении лица, она была веселого характера, но без всякой насмешливости, и благодаря этому самые серьезные люди говорили с ней более задушевно, чем даже с людьми своего круга (своими друзьями). Так я слышала от отца, что Гоголь, ни с кем не говоривший из них о своей поездке в Святую Землю, ей одной говорил об том, что он там почувствовал»[82].

Дочь Алексея и Екатерины Хомяковых Анна, в замужестве Граббе

До нас дошло всего несколько писем из переписки Алексея Степановича и Екатерины Михайловны. Но эти несколько писем показывают нежность и теплоту любви мужа и жены. Алексей называет Екатерину «милый, чудный друг», «моя милая, моя радость», «душа моя» и на английский манер Kitty. Все эти письма – о том, как тяжела, невыносима разлука с любимой. Описывая семью друзей, Алексей Степанович пишет жене: «Я видел в них тень нашего счастия; как оно мило и утешительно, а чувствую, что оно еще далеко, далеко не наше. Если бы ты была здесь, как бы мне было весело! Я ныне все был на ногах или верхом и все думал: вот тут Kitty еще не была, этого еще не видала… Знаешь, мне до того было грустно с тобой расставаться, что я в коляске чуть-чуть не заплакал… Ты у меня так и вертишься перед глазами до того, что иногда, спохватившись, я смеюсь, потому что чувствую, что я губами шевелил в мнимом разговоре с тобою… Ходил по комнатам, был в нашей спальне, да и поскорее оттуда ушел… Быть розно – очень кисло, кислее, чем я думал»[83].

Всего шестнадцать лет Хомяковы прожили вместе. За годы семейного счастья у них родилось десять детей – первые двое малышей умерли в младенчестве, следующие семеро выросли, пережили своих родителей. Тяжело больная тифом, Екатерина Михайловна преждевременно родила десятого малыша, и сразу после родов умерла сама. Малыш также умер…

«Розно» с женой Алексей Степанович прожил еще восемь лет – каждый день вспоминая о жене, о счастье «быть вдвоем». После смерти Екатерины Михайловны он говорил с одним из своих друзей, и этот друг записал эти слова Хомякова об ушедшей любимой: «Я знаю, что ей теперь лучше, чем здесь, да я-то забывался в полноте своего счастья <…> невозмутимого счастья, которым я пользовался. Вы не можете понять, что значит эта жизнь вдвоем, вы слишком молоды, чтобы оценить ее»[84].

О том, что кончина жены вызвала перелом во внутренней жизни Хомякова, можно найти свидетельство и в его письмах: «Жизнь моя, любезный друг, изменилась вконец. Праздник и свет солнечный исчезли; ничего не осталось мне кроме труда и утомления. Сама жизнь не имела бы отныне для меня цены, если бы не оставалось на мне обязанностей»[85].

Но обязанности остались – остались дети, отражение «взаимной любви родителей», любви, которая оказалась сильнее смерти. Алексей Степанович заботился о детях, воспитывал, учил их – уже один. Мы подробнее поговорим об этом чуть позже, а сейчас – такое воспоминание друзей семьи о том, как Хомяковы переживали это трудное время: «Я приехала в Москву тотчас почти после похорон Хомяковой, с которой мы были дружны. Нельзя видеть без благоговения скорбь Алексея Сте<пановича> – так скорбеть может только Христианин, но дай Бог вынести ему и не упасть. – Он огорчен глубоко, изменился весь, похудел страшно и пожелтел, но молится бодро и работает из всех сил. Когда не в силах писать вновь, то перечитывает написанное или пишет масляными красками портрет покойной. Все церковные службы, утреннюю, час обедни слушает каждый день, занимается и детьми, но они еще так малы! Прыгали около гроба матери, радовались, что она так нарядна, и рассказывают, что она летает с Богом и около Него»[86].

По словам самого Алексея Степановича, союз мужа и жены рождает «целый новый мир, так сказать, новый род человеческий, в семье, и кровная, естественная связь предает слабости человеческой столько сил, что она доходит… до искренней, истинной и деятельной любви»[87]. Этой любовью жила семья Хомяковых и в полноте счастья, и несмотря на горе потери. Любовь была настоящей целью и настоящим законом в этой семье.

Любовь между людьми, любовь к Богу и любовь Бога – в этом поэзия, философия и жизнь Хомякова. Он воспевал любовь, призывал к любви – и в первую очередь когда говорил о Церкви. По его словам, именно взаимной любви, общности людей, Церкви Бог открывает истину[88]. Словами о любви Алексей Степанович закончил свои знаменитые письма о западных вероисповеданиях, где сравнивал яркое римокатоличество, модный в те времена протестантизм и почти забытое в «высшем свете» православие:

«Три голоса громче других слышатся в Европе. “Повинуйтесь и веруйте моим декретам”, это говорит Рим. “Будьте свободны и постарайтесь создать себе какое-нибудь верование”, говорит протестантство. А Церковь взывает к своим: “Возлюбим друг друга, да единомыслием исповемы Отца и Сына и Святого Духа”»[89].

Даже в горе об умершей жене он – любил. Не только жену, не только детей, рожденных любимой, но в первую очередь – Бога. В горе он вспоминал о последней беседе Спасителя на Тайной Вечере: «…я читал эти слова, из которых льет живым ключом струя безграничной любви…»[90]

В отношениях с любимой, в браке Хомяков искал не счастья, а именно любви – настоящей, самоотверженной, той самой, которая заповедана Богом:

«Счастье само не есть цель союза, но пособие грубому человеческому эгоизму для полнейшего осуществления высшего закона любви»[91].

Та любовь, которая исполнение заповеди о любви, может родиться, созреть и стать по-настоящему живой именно в семье – так считал отец этого семейства. И разрушение семьи – в том числе когда семью уничтожают «во имя любви» – предает именно любовь: «Семья есть тот круг, в котором… осуществляется, воспитывается и развивается истинная, человеческая любовь; тот круг, в котором она переходит из отвлеченного понятия и бессильного стремления в живое и действительное проявление… нарушение этой семейной святыни есть нарушение самого закона любви»[92].

В своем доме Алексею Степановичу удалось выстроить этот круг.

Обучение детей

Хомяков внимательно и чутко относился к детям с самого их рождения. С ласковой заботой он говорит о детях в письмах жене. А его переживание смерти первых малышей нашло отражение в особенном стихотворении. Эти стихи он никому не показывал, даже жене – целый год:

К детямБывало, в глубокий полуночный час,Малютки, приду любоваться на вас;Бывало, люблю вас крестом знаменать,Молиться, да будет на вас благодать,Любовь Вседержателя Бога.Стеречь умиленно ваш детский покой,Подумать о том, как вы чисты душой,Надеяться долгих и счастливых днейДля вас, беззаботных и милых детей,Как сладко, как радостно было!Теперь прихожу я: везде темнота,Нет в комнате жизни, кроватка пуста;В лампаде погас пред иконою свет.Мне грустно, малюток моих уже нет!И сердце так больно сожмется!О дети, в глубокий полуночный часМолитесь о том, кто молился о вас,О том, кто любил вас крестом знаменать.Молитесь, да будет и с ним благодать,Любовь Вседержателя Бога.

Алексей Степанович сам внимательно заботился о своих детях. Одному из своих друзей, недавно ставшему отцом, Хомяков писал: «Не изнеживай, лечи гомеопатически, когда нужно, а по большей части не лечи совсем <…> не позволяй давать игрушек, т. е. много. Игрушки приучают к скуке, это то же, что общество в молодости. Воображение делается ленивым, а человек привыкает требовать, чтоб его забавляли. Игрушки должно давать только больным детям. Вот тебе важный совет человека, уже давно бывшего в чине отца»[93].

И хотя Екатерина Михайловна иногда попрекала Хомякова, что он мало времени посвящал детям, «засиживался в своем кабинете со всякою вздорною книгою», – судя по его письмам, он вникал во все «мелочи» детской жизни[94]. К тому, что в его жизни регулярно рождались новые малыши, Алексей Степанович относился не только с радостью, но и с юмором: «Только и могу сообщить: такого-то числа дал мне Бог дочь имярек или сына имярек. Кстати, точно нынешний год 1850 родился у меня сын Николай. Назван по Языкову, крестный отец Гоголь (тоже Николай), родился в именины Жуковского. Если малый не будет литератором, не верь уж ни в какие приметы. Судя по физиономии юноши, полагаю, что он будет писателем в роде юмористическом»[95].

Дети Алексея Степановича получали домашнее образование, как это было принято в дворянских семьях. Сам отец этого семейства получил домашнее образование, как писал его правнук, «очень полное и разностороннее. Он с детства прекрасно изучил три новых языка, латинский, а позднее греческий… В Москве его учителями были некоторые профессора Московского университета»[96]. В 1821 году, семнадцати лет, Алексей Степанович Хомяков выдержал при Московском университете испытание на кандидата математических наук.

Дочь Алексея и Екатерины Хомяковых Ольга

Итак, к своим детям Алексей Степанович приглашал гувернанток – англичанку и француженку. Также приглашал учителей, которые занимались и с мальчиками, и с девочками. Это было обычным делом в этой среде, в это время. Необычно другое: отец большого семейства сам учил своих детей.

В 1850 году, когда старшей дочке Хомяковых Марии было десять лет, Алексей Степанович рассказывал в одном из писем: «Учу детей и очень радуюсь, видя, как мало-помалу головка Маши все зреет и светлеет. Она начинает входить в разум. Маша нарисовала сама, без всякой помощи, и почти кончила Христа тицианова – alla moneta, и очень удовлетворительно»[97].

«Некоторые родители избегают давать ребенку указания, находясь во власти наивного убеждения, что они должны оставлять ребенку простор для развития его собственных внутренних норм. Но так не бывает. Только пройдя все этапы взросления, мы становимся способными к истинному самоопределению. Безусловно, для развития ребенка очень важно наличие выбора, соответствующего его возрасту и степени зрелости, но, отказываясь от управления в принципе, родители в конце концов лишаются своей роли. В отсутствие указаний от родителей большинство детей начинает черпать их из альтернативных источников, таких, как компания сверстников».

Психотерапевт Гордон Ньюфельд и врач Габор Матэ[98]

Поэт, философ и математик занимался с детьми не только рисованием, но также давал детям уроки арифметики, занимался с ними регулярно изучением русской истории, русским и церковнославянским языками, а также физкультурой. В письме сестре отец семейства пишет: «Вот… как идет у нас время. Кроме уроков у Madame Croisat и англичанки, я учу старших трех рисовать поутру три раза в неделю и столько же раз арифметике и три раза вечером истории русской. Меньших, т. е. Катю и Цыганку три раза учу читать по-русски и славянски, а с будущей недели каждый день. После обеда или вечером делаем порядочную прогулку, а после ужина двадцать минут вертятся, ходят на цыпочках, прыгают и расправляют руки каким-нибудь упражнением»[99].

Здесь Хомяков говорит о дочке Маше, которой в тот момент было 12 лет, о сыне Мите (11 лет), еще об одной дочке Кате (9 лет). Восьмилетнюю Аню отец семейства называл Цыганкой – он вообще всем своим детям периодически давал самые разные прозвища.

Позже сама Мария Алексеевна вспоминала, как ее отец учил своих старших детей латыни и греческому: «Алексей Степанович был отличный… латинист: с нами он начал (брат и я) занятия латинским языком, и мы читали как более легкие комментарии Цезаря… и о Горации, которого он очень любил и знал почти наизусть. Тацит был для нас еще слишком труден, но я слышала от отца, что сам он очень любил Саллюстия»[100].

Позже, как рассказывает Мария, дети занимались не только с отцом, но и с приглашенным преподавателем. Но при этом и отец семейства продолжал учить своих детей: «Греческий язык, я думаю, он знал хуже, но хотел, чтобы я им занималась хоть немного, чтобы быть в состоянии, как он говорил, читать Holy Scripture в подлиннике, чего, конечно, я легко достигла с профессором Корсаковым, но далее Гомера и Ксенофонта не пошла, т. к. брат поступил в университет.

Помню, когда он переводил некоторые послания апостола Павла, он заставил меня отыскивать в греческом лексиконе те слова, которые ему хотелось точнее передать по-русски»[101].

Этот рассказ в первую очередь о том, как отец привлекал своих детей к своей работе, как показывал им образование на деле. И действительно: мы знаем, что отец этого семейства воспринимал образование детей как целостный процесс обучения-воспитания, как формирование человека, формирование духовной жизни ребенка[102]. Если уж выражаться совсем честно, то процесс воспитания и обучения (в том числе школьного) Хомяков называл воспитанием[103].

Алексей Степанович считал, что это образование-воспитание необходимо давать ребенку с самого маленького возраста, и заниматься этим всем должны в первую очередь родители: «Воспитание в умственном и духовном смысле начинается так же рано, как и физическое. Самые первые зачатки его, передаваемые посредством слова, чувства, привычки и т. д., имеют уже бесконечное влияние на дальнейшее его развитие. Строй ума у ребенка, которого первые слова были Бог, тятя, мама, будет не таков, как у ребенка, которого первые слова были деньги, наряд или выгода. Душевный склад ребенка, который привык сопровождать своих родителей в церковь по праздникам и по воскресеньям, а иногда и в будни, будет значительно разниться от душевного склада ребенка, которого родители не знают других праздников, кроме театра, бала и картежных вечеров. Отец или мать, которые предаются восторгам радости при получении денег или житейских выгод, устраивают духовную жизнь своих детей иначе, чем те, которые при детях позволяют себе умиление и восторг только при бескорыстном сочувствии с добром и правдою человеческою. Родители, дом, общество уже заключают в себе большую часть воспитания, и школьное учение есть только меньшая часть того же воспитания»[104].

В воспитании-образовании ребенка важнее всего – та сама цельность. «Рецепт» Хомякова по улучшению нравственного воспитания состоит не в том, чтобы вводить какой-то искусственный воспитательный метод, но в том, чтобы дать проникнуть семье и христианскому обществу в недра школы.

Если школьное обучение будет противоречить семейному, то, говорит Хомяков, «вся душа человека, его мысли, его чувства раздвояются; исчезает всякая внутренняя цельность, всякая цельность жизненная; обессиленный ум не дает плода в знании, убитое чувство глохнет и засыхает; человек отрывается, так сказать, от почвы, на которой вырос, и становится пришельцем на своей собственной земле»[105].

Мало того что школьное воспитание должно быть согласовано с семейным – ученики школ не должны отрываться от семьи. Этот момент был актуальным и болезненным, ведь в гимназиях, устроенных в России по германскому образцу, дети зачастую надолго разлучались с родителями, семья не имела доступа в школы[106]. Алексей Степанович доказывал, что подобная ситуация разрушительно влияет и на самих детей, и на семью, и вообще – на все устройство жизни в России.

По его мнению, в основании воспитания-образования должна быть… семья, любовь к семье и любовь в семье. При этом «любовь к семье не внушается отвлеченными теориями с кафедры: она растет и крепнет только привычкою к семейному быту»[107].

А чтобы эта «привычка к семейному быту», а по-нынешнему выражаясь – привязанность к семье, представление о семье как о значимой среде, сохранялась у детей, Алексей Степанович предлагал такое решение: «Все воспитание и все училища должны быть, насколько возможно, соображены с условиями семейной жизни… Хорошо рассчитанные местности для школ и хорошо распределенные вакации должны доставлять ученикам возможность возвращаться нередко в круг семейный или даже в круг чужой семьи, если нет своей. Семье в лице ее старших членов должен быть открыт доступ в самые недра училищ… Наконец, чисто семейному воспитанию должны быть возвращены права, которых оно теперь лишено. Ставить замкнутые и привилегированные школы вдали от центров русского народонаселения есть ошибка; обращать воспитание юношей в какую-то тайну для их семей есть дело неразумное»[108].

Своих собственных детей Алексею Степановичу удалось воспитать в любви к семье и так, что семья оставалась для них значимой средой и во взрослой жизни, и даже на несколько поколений вперед.

Старший сын Хомяковых Дмитрий (первый слева) в доме отца в селе Богучарово

В работах самого Хомякова мы можем увидеть такие интересные принципы воспитания-образования:

♦ студенты должны изучать русскую и всемирную словесность, историю, начала математики и естественных наук[109] и «наконец, и более всего, учение Церкви православной, как высочайшее духовное благо, как завет высшей свободы в отношении к разуму»[110]. И только получив это базовое, общее образование, студент должен переходить к избранной специальности на факультетах;

♦ не должно быть ранней специализации: «Люди, прославившиеся самыми блистательными открытиями в отдельных отраслях наук и подвинувшие их наиболее вперед, никогда не были питомцами ранних специальных рассадников… Ум, сызмала ограниченный одною какою-нибудь областью человеческого знания, впадает по необходимости в односторонность и тупость и делается неспособным», – напоминает Хомяков[111];

♦ «Опасна не свобода наук: она необходима столько же для их успеха, сколько для достоинства веры; а опасно немецкое суеверие в непреложность наук на каждом шагу их развития»[112];

♦ о пользе изучения наук для духовной жизни человека: «Наука серьезная и многотребовательная отрезвляет страсти и приводит человека к разумному смирению; только пустая и поверхностная наука раздражает самолюбие и внушает человеку требования, несоразмерные с его заслугами»[113];

♦ воспитание-образование дает полноту жизни в семье, Церкви и обществе: «Тот горько заблуждается, кто обращает учительство в чью-либо исключительную привилегию, впадает в безумие тот, кто приурочивает учительство в какой-либо должности»[114];

♦ но если государство начинает контролировать и опекать семью, это также уничтожит семью: «Правительство, которое берет семью под свое покровительство и опеку, обращает ее по-китайски в полицейское учреждение и, следовательно, убивает семейность»[115].

Воспитание в вере

В семье Хомяковых дети выросли людьми верующими – и веру свою передали и своим детям, а те – своим.

И отец, и мать этого семейства – оба они воспитывались верующими родителями в очень религиозных семьях. Протоиерей, а позднее епископ Григорий Граббе рассказывает об Алексее Степановиче: «В особенности набожна была его мать Марья Алексеевна (рожденная Киреевская), которая имела на сына большое влияние. По словам самого Алексея Степановича, “она была хороший и благородный образчик века Екатерининского. Все, лучшие, разумеется, представители этого времени похожи на суворовских солдат. Что-то в них свидетельствовало о силе неистасканной, неподавленной и самоотверженной. Была какая-то привычка к широким горизонтам мысли… Матушка имела широкость нравственную и силу убеждений духовных, которые, конечно, не совсем принадлежали тому веку; но она имела отличительные черты его: веру в Россию и любовь к ней. Для нее общее дело было всегда и частным ее делом. Она болела и сердцем радовалась за Россию гораздо больше, чем за своих близких”. Все эти свойства в полной мере были унаследованы Хомяковым. От матери же воспринял он глубокую веру в Бога и преданность православию.

Эта преданность получила проявление еще в раннем детстве. В 1815 году Хомяковы переехали на жизнь в Петербург, ибо московский дом их сгорел. Новое место произвело на мальчиков Хомяковых странное впечатление; им показалось, что их привезли в языческий город, где их будут заставлять переменять веру, и братья решили между собой, что не согласятся на это, что бы им ни угрожало»[116].

Старшая дочка Алексея Степановича помнила свою бабушку – и благодаря ее рассказам, мы можем себе представить, в какой атмосфере воспитывался сам философ: «Она <бабушка> постоянно употребляла и ладан, так как несколько раз в неделю в ее комнате служили молебны, какие в какой день положено. Икон и лампадок было много, и было тепло и уютно, и я любила у нее сидеть и слушать ее веселый и живой разговор, и у ее столика около кровати приходили сидеть знакомые мужчины и женщины, и она любила спорить и говорить обо всем свое мнение.

Посты она соблюдала все, как и мы тоже, но кроме середы и пятницы, она постилась еще и в понедельник, и мой отец шутя говорил, что это постный день, который она сама придумала»[117].

Сам Алексей Степанович с детства, в юности и всю жизнь свою также был твердо предан православному учению и также твердо, принципиально соблюдал и внешние церковные установления. Так, в это светско-вольнодумное время Алексей Степанович, вполне светский джентльмен, был известен в числе прочего тем, что строго соблюдал все посты. Об этом рассказывали друзья Хомякова: «Приехав в Париж в начале нашего Великого Поста, я, как очевидец, свидетельствую перед будущими его биографами, как строго этот двадцатилетний юноша соблюдал в шумном Париже наш пост, во все продолжение которого он решительно ничего не ел молочного, ни даже рыбного, а жившие с ним Шатилов и Голохвастов сказывали, что он не разрешал себе скоромного в обычное время и по средам, и по пятницам»[118].

И еще один из друзей также писал: «Хомяков всю жизнь свою… у себя дома, в гостях, строго соблюдал все посты… потому что ему не могло прийти на ум нарушением обычая выделиться из общества, называемого Церковью; потому, наконец, что его радовала мысль, что с ним в один день и час все его общество, то есть весь православный мир, загавливался, поминая одно и то же событие, общую радость или общую скорбь. Разумеется, большинство смотрело на это иначе и пожимало плечами. Когда над ним смеялись, он отсмеивался; но он серьезно досадовал… потому, что с его стороны не было в этом никакого подвига, ни заслуги: он поступал так, потому что не мог иначе, а не мог опять-таки потому, что он не относился к Церкви, а просто в ней жил»[119].

Так же Алексей Степанович растил и своих детей – они просто жили жизнью Церкви. И так же соблюдали посты. Мария Алексеевна вспоминала о жизни в доме отца: «У нас в доме… кроме иностранок у нас все старые и малые соблюдали все посты и постные дни, а Успенский и Великий пост без рыбы, кроме положенных дней. Так мало, повторяю, у нас на это обращали внимания, что я даже не замечала, что с вечера Четверга на Страстной неделе до Субботы мой отец ничего не ел. Я просто считала, что ему нездоровится или не хочется, и раз только, когда его усиленно звала, одна пожилая женщина, которая у нас жила, мне объяснила, чтобы я не настаивала, так как он в эти дни ничего не ест»[120].

«Начальники – те, которые умеют управлять сами собою. К душе имеют отношение следующие три предмета: дом, город и вселенная; во всем есть постепенность.

Кто хочет быть начальником дома и хорошо управлять им, тот должен прежде всего устроить свою собственную душу, потому что она – ближайший его дом… Кто мог устроить свою душу и одно в ней сделать господствующим, а другое подчиненным, тот будет в состоянии управлять и домом; кто домом, тот и городом, а кто городом, тот и вселенной».

Святитель Иоанн Златоуст[121]

Так, жизнью, участием в жизни Церкви отец этого семейства учил вере своих детей. Он утверждал, что «наукообразное» преподавание вероучения «весьма недостаточно и шатко», ведь школьные уроки не могут иметь «теплоты апостольской проповеди». Преподавание «теории» веры, по его словам, «не представляет ничего, кроме сухого перечня отдельных положений, без строгих доказательств и без живой связи»[122]. Это преподавание Хомяков считал необходимым, но неспособным воспитать детей христианами. А что же, по его мнению, могло? Алексей Степанович писал: «…основа Христианского и Православного развития душевных способностей в юношестве… заключается в чувствах сердца, укрепленных постоянною привычкою к внешнему обряду Православия. Сердце воспитывается к Христианству, слава Богу, еще в большей части Русских семей, и училищам предстоит только поддержать его привычкою к обряду. Нет ничего неразумнее, ничего смешнее и, скажу более, ничего, что бы столько приготовляло молодого человека к неверию, как добродушные уроки священника, рассказывающего преважно школьникам об учреждении того или другого поста, того или другого праздника, между тем как школьник не думает ни поста соблюдать, ни праздника праздновать. Практическое воспитание христианина в училищах христианских требует неизбежного исполнения обряда. Да будет пост в пост и праздник церковный в праздник, или да оставят всякое попечение о христианском воспитании…»[123]