Распахни глаза

Перелёт проходит на удивление спокойно. Едва поднявшись на борт в Пулково, Миша надевает плотные наушники с шумоподавлением, откидывается на спинку кресла и отключается от мира вплоть до самой столицы, прячась от навязчивых мыслей.

В Домодедово Мишу, как обычно, встречает личный водитель и без лишних расспросов везёт домой. Единственная причина, по которой он сегодня так отчаянно рвётся в свой особняк, — домашняя студия. Ему жизненно необходимо запереться там от всего мира и выплеснуть накопившуюся боль в новый трек. Внутри всё продолжает бурлить и клокотать, а рваные строки сами собой ложатся на тяжелые, депрессивные ноты. Едва машина отъезжает от терминала, он снова достаёт телефон и лихорадочно продолжает записывать приходящие в голову мысли.

Домработница встречает его, как всегда, с неизменным радушием и искренней, почти материнской теплотой. С порога зовёт за стол, принимается суетливо рассказывать, что вкусного приготовила к его приезду, и ласково спрашивает, как прошло выступление.

Миша мягко благодарит её, но сразу предупреждает, что ему нужно срочно подняться в студию — поест он позже. Объясняет коротко: пришло вдохновение, которое сейчас просто преступно отпускать. Женщина понимающе кивает. За долгие годы работы она научилась безошибочно чувствовать его настрой и тончайшие изменения в душевном состоянии. Миша давно стал для неё как сын. Она до слёз радуется его триумфам и тяжело переживает неудачи, любит его чистой материнской любовью и желает ему только самого лучшего. Поинтересовавшись, не стоит ли принести ужин прямо наверх, она видит, как Миша качает головой — он совершенно не чувствует голода, — и тогда тихо уходит.

Заперев за собой тяжёлую, звуконепроницаемую дверь студии, Миша наконец облегчённо выдыхает. Включает электронное пианино, запускает на ноутбуке музыкальные программы и полностью растворяется в творчестве. За несколько часов непрерывной, исступлённой работы на свет появляется потрясающий, пронзительный трек. Стихи идеально легли на музыку.

Миша ещё какое-то время увлечённо играет с аранжировкой, пробуя разные слои звука. Когда финальный аккорд затихает в динамиках, он откидывается на спинку кресла. Всё готово. Впервые за много лет он испытывает колоссальное, ни с чем не сравнимое удовлетворение от собственного труда. И в этот же миг, словно возвращая его на землю, желудок болезненно сводит от голода.

Он уже собирается спуститься на кухню, как вдруг тишину студии разрывает резкий, требовательный звонок мобильного. На экране высвечивается имя Аллы.

— Привет, беглец! — в трубке раздаётся резкий, деловой голос продюсера. — Как долетел? Твой питерский демарш мы обсудим позже, а пока напоминаю: завтра с утра у нас запись грандиозного шоу у Леры Пироговой. Пожалуйста, подготовься. Ещё раз внимательно посмотри все материалы, сценарий и вопросы, которые я скинула тебе на почту. Мы слишком долго и тяжело пробивали это приглашение, так что никаких срывов.

— Окей, — глухо отвечает Миша, устало потирая переносицу. — Гляну.

— Вот и отлично. Всё, отдыхай. Шоу-бизнес не ждёт, — Алла коротко прощается и кладёт трубку.

Миша открывает ноутбук, заходит в почту и бегло, по диагонали проходится глазами по присланному тексту. Мысли упрямо не хотят цепляться за сухие строчки сценария. Этот день кажется бесконечно долгим, высасывающим и пугающе продуктивным. Внутри всё ещё вибрирует только что созданный трек, и чтобы окончательно не сойти с ума от этого эмоционального перегруза, Мише необходимо скинуть навалившееся напряжение. Проверенный годами способ — пробежка — всегда помогает ему справляться с самым тяжёлым стрессом.

Но сейчас желудок отчаянно требует еды. Последний приём пищи был в той самой квартире, напротив Лизы. И вновь волна боли обжигает его израненную душу. Лиза… Девушка в платье с розовыми цветами и приятным, слегка детским голосом. Такая точёная и простая. Без излишков косметики и фальши. Её длинные, стройные ноги в коротких шортах вновь взрывают мозг. Стоп! Хватит! Миша сглатывает и спускается вниз, на кухню. Здесь он привычно разогревает ужин в микроволновке. Затем идёт в прихожую. Чемодан так и стоит брошенным у входа. Миша аккуратно достаёт пластинку Синатры и возвращается назад. Микроволновка сообщает, что всё готово. Миша запускает проигрыватель и погружается в звуки альбома, который она подарила ему там, у края сцены.

И вновь Миша погружается в прошлое, давно похороненное и забытое. Тот самый день, когда они с Таней решили окончательно порвать. К тому моменту они встречались уже пять лет. Мише только-только исполнилось двадцать пять, и это был его первый оглушительный триумф. Алла устроила тогда грандиозный банкет: лучшие ведущие, именитые музыканты, весь столичный бомонд в безумном блеске софитов. Миша умолял Таню пойти с ним, разделить этот успех. Но она отказалась, сославшись на мигрень. Таня искренне не выносила подобные тусовки — в толпе чужих, фальшиво улыбающихся людей ей всегда становилось невыносимо скучно и одиноко. Обычно она просто вызывала такси и уезжала в их тихую квартиру на Новом Арбате. Миша же возвращался лишь под утро — опустошённый, выжатый до капли. В такие ночи он тихо ложился в гостевой спальне, чтобы не тревожить её сон. Наутро Таня привычно вставала, варила кофе, а после уходила на работу.

Так должно было случиться и в тот раз. Когда Миша проснулся от раскалывающей голову боли и побрёл на кухню, его встретила идеальная, пугающая пустота. На холодильнике, прямо посреди пёстрых магнитиков из разных стран, сиротливо белел клочок бумаги. Записка была выведена до боли знакомым, но в этот миг кажущимся ледяным почерком:

«Миша, я тебя люблю. Но мне пора двигаться дальше. Мы достаточно взрослые, чтобы выбирать свой путь. Вчера ты сделал свой выбор — впрочем, как и пять лет назад, когда без остатка отдал себя сцене. Я правда старалась все эти годы быть твоей опорой, просто любить тебя. Но сейчас мой ресурс исчерпан. Мне нужно идти вперёд. Без тебя. Ты потрясающий музыкант, наверное, один из лучших в нашем поколении. Но в твоей душе может жить либо музыка, либо я. К сожалению, вдвоём мы там не поместились. Прощай».

Миша сорвал листок, без сил опёрся о каменную поверхность стола и десятки раз пробежался глазами по строчкам. Кое-где чернила расплылись, подёрнутые её слезами. Он стремглав бросился в комнату, схватил телефон, лихорадочно набрал номер. В ответ — лишь глухие, тёмные, нескончаемые гудки. А затем — тишина. Миша скомкал бумагу в кулаке, чувствуя, как острая судорога мгновенно сковывает сердце.

Миша методично ест под свои воспоминания и хриплые звуки музыки. Он совершенно не чувствует вкуса — еда для него сейчас превращается в обычное топливо, необходимое лишь для того, чтобы продолжать функционировать. Наконец тарелка пустеет. Шелестящий виниловый треск заполняет паузу, и одна печальная композиция сменяется другой. Из динамиков разливается меланхоличный голос Синатры, затягивающий «In the Wee Small Hours of the Morning» — песню о глухой предрассветной тоске, когда весь мир спит, а ты остаёшься один на один со своими мыслями.

Под эти тягучие ноты Миша наконец понимает: тогда, пятнадцать лет назад, он всё мог исправить. Если бы не его внезапная звёздная болезнь, не постоянная похвала, фальшивые восторги и лесть окружающих, ослепившие его. Если бы не этот безумный, безжалостный механизм под названием шоу-бизнес, где необходимо пахать до седьмого пота и жертвовать всем, чтобы просто оставаться на волне успеха. Он ведь физически не мог тогда взять и всё бросить. Не умел довольствоваться малым, выступая в крошечных столичных клубах и проводя каждые выходные дома, когда внутри горело чёткое осознание — он способен покорить весь мир. И он его покорил. Только цена этой победы сейчас кажется слишком неподъёмной.

После ужина Миша чувствует себя смертельно утомлённым, но под затихающие аккорды Синатры ему вдруг невыносимо, до боли хочется пересмотреть ещё одну вечную классику — «Титаник» Кэмерона. Он проходит в свой небольшой домашний кинозал, падает в глубокое кресло и запускает фильм. В темноте вспыхивает луч проектора, и вместе со знакомыми кадрами его мысли окончательно устремляются к Лизе.

Он вспоминает, как всего двадцать часов назад точно так же держал её на носу летящего по волнам катера. Вспоминает, как неистово, освобождающе она кричала навстречу ветру и как бешено в этот миг стучало его собственное сердце. Вспыхнувший на экране сюжет о невозможной, обречённой, но бессмертной любви зеркалом отражает его собственную реальность. Миша ловит себя на безумной мысли: а вдруг прямо сейчас, в эту самую секунду, она тоже сидит в своей далёкой комнате, смотрит на экран и думает о нём? Об их мимолётном счастье. О встрече, которая безжалостно перевернула всё.

После финальных титров Миша поднимается в спальню и в одиночестве ложится в холодную постель. Но впервые за долгие годы эта огромная кровать не кажется ему пустыней. Внутри больше нет звенящего одиночества, потому что где-то там, под этим же небом, есть Она. Его Муза. Его Лиза. Закрывая глаза, он даёт себе клятву: больше он не смалодушничает и не отступит. Он найдёт способ встретиться с ней снова. Даже если ради этого ему придётся перевернуть вверх дном весь этот чертов мир.

Глава 9. Одиночество средитолпы

Твоя любовь окрыляет — и в пропасть бросает! Твоя любовь согревает — и льдом обливает!

Студийные софиты безжалостно бьют по глазам, выжигая остатки ночного сна. В павильоне царит привычный предэфирный хаос: суетятся ассистенты, шуршат проводами операторы, а над Мишей колдуют сразу две гримёрши, плотным слоем пудры скрывая под глазами следы прошедшей ночи.

Сегодня он спал, как обычно, урывками, просыпаясь в липком поту от душных кошмаров, где уродливо переплелись призраки прошлого и тающего настоящего. В этих рваных сновидениях к нему приходила Лиза. Её силуэт двоился в темноте, она громко, издевательски смеялась, разрастаясь до гигантских размеров, а потом безжалостно раздавливала его, как мелкое насекомое, оставляя задыхаться под подошвой своих босоножек. Затем этот морок сменялся другим — появлялась Таня. Она швыряла ему в лицо сорванную с холодильника записку и исступлённо кричала, что он — никчёмный, пустой музыкантишка, который зря предал их любовь ради фальшивого блеска сцены.

В конце концов, обессилев от этой ночной бойни, уже в шесть утра Миша покидает спальню и спускается в бассейн. Ледяная вода ненадолго приводит в чувство. Короткий заплыв, быстрый завтрак без вкуса и запаха — и вот он отправляется на студию, навстречу очередному глянцевому дню.

Алла, его продюсер, коршуном кружит рядом, лихорадочно сверяя что-то в планшете.

— Миша, умоляю, держи лицо, — шипит она ему на ухо, пока гримёрша поправляет лак на его волосах. — Пирогова сейчас в топе. Смертельный номер, эксклюзив. Лови её подачу, шути. Не смей включать своего угрюмого гения. Ты меня слышишь?

Миша едва заметно кивает, даже не открывая глаз. Он слышит её, но этот голос доносится до него словно сквозь толщу воды. В его голове до сих пор крутится пластинка Синатры.

— Пять секунд до мотора! Всем приготовиться! — раздаётся грохот из динамиков.

Гримёрши исчезают. Свет меняется на ядовито-розовый. Вспыхивает неоновая вывеска «PRO-Жизнь с Лерой Пироговой». В студии взрываются аплодисменты массовки, и на площадку вихрем влетает сама ведущая — идеальная, подтянутая, с белозубой улыбкой, за которой скрывается хватка акулы.

— Привет, страна! — кричит Лера в камеру, картинно взмахивая руками. — Сегодня у нас в гостях человек, чей голос заставляет плакать миллионы, главный завидный холостяк эстрады, покоритель стадионов — Миша Скворцов!

Миша выдаёт дежурную, идеально отрепетированную за годы карьеры улыбку. Он приподнимается, слегка кланяется на камеру. Шоу начинается. Лера сразу берёт быка за рога, пытаясь выудить эксклюзив:

— Мишенька, твой грандиозный тур по стране бьёт все рекорды. Финал в Питере был просто космическим! Но твои преданные фанаты заметили, что в твоих соцсетях после концерта — глухая тишина. Никаких постов, никаких сторис. А ведь звезды всегда выкладывают автопати. Скажи честно, Питер так сильно опустошил тебя или, наоборот, подарил что-то, о чём хочется молчать?

За кулисами Алла внимательно следит за монитором. Вопрос скользкий, но безопасный.

Миша слегка наклоняет голову. Тёмные стёкла очков скрывают его взгляд, устремлённый куда-то сквозь Леру. В ушах всё ещё звенит издевательский смех Лизы из ночного кошмара, а перед глазами стоит холодная пустота кухни.

— Знаешь, Лера, — его голос звучит непривычно тихо, но микрофон ловит каждую интонацию. — Иногда, чтобы услышать настоящую музыку, нужно просто выключить весь этот внешний шум. Белый шум. Посты, лайки, бесконечные отчёты об успехе… В какой-то момент ты понимаешь, что застрял в красивой, дорогой витрине. Шоу-бизнес требует, чтобы ты постоянно был весёлым, успешным, на волне. Но за кулисами этой волны часто остаётся только выжатый, пустой человек в холодном доме. Питер не опустошил меня. Он просто напомнил мне, каково это — быть живым. И как легко всё потерять из-за собственной глупости.

Лера на секунду теряется. Она ждала дежурную байку про «усталость от гастролей» или шутку в стиле поп-идола, а получила тяжёлое откровение взрослого мужчины. Оператор быстро берёт Мишу крупным планом.

— Оу… Как это глубоко, — Пирогова мгновенно перестраивается, её глаза хищно блестят. Она чувствует, что нащупала слабое место. — Наш маэстро сегодня в философском настроении? Неужели на берегах Невы ты наконец осознал, что никакой многомиллионный успех не способен заменить простого человеческого тепла? Тебе сорок, Миша. Ты уже доказал этому миру свою значимость. Огромный дом, слава, толпы фанаток… Ты сознательно выбрал этот холодный трон или просто боишься впустить кого-то в свою жизнь?

Слова про «холодный трон» и «страх впустить кого-то» бьют Мишу наотмашь. Лера бьёт наобум, ради дежурной драмы в эфире, но попадает точно в цель. Перед глазами Миши мгновенно проносятся и уход Тани пятнадцать лет назад, и вчерашний отчаянный плач Лизы, которую он так и не смог удержать. Желваки на его лице проступают чётче. Он сжимает зубы так, что сводит челюсть.

— Моё одиночество, Лера, — это цена, которую я плачу за право оставаться честным в своих песнях, — отчеканивает Миша, и в его голосе появляется опасная, ледяная сталь. — А то, кого и когда я впускаю в свою жизнь, остаётся за пределами этих софитов. Давайте говорить о музыке. Или шоу окончено.

Алла за кулисами испуганно закрывает рот ладонью. Режиссёр в аппаратной судорожно шепчет в наушник Лере: «Слезай с темы, он сейчас встанет и уйдёт! Смягчай!»

Пирогова, мгновенно уловив опасный градус в воздухе, берёт профессиональную паузу. Она мягко, понимающе улыбается в камеру, словно этот острый момент был частью её хитрого плана, и изящно переводит разговор в другое русло.

— Что ж, маэстро умеет держать оборону, — Лера задорно смеётся, откидываясь на спинку кресла. — Не будем раскрывать все тайны. Давай действительно поговорим о том, что принадлежит миллионам — о твоей музыке. Твой крайний сингл уже третий месяц держится на вершинах всех хит-парадов. Но индустрия требует движения вперёд. Продюсеры шепчутся, что Скворцов готовит нечто грандиозное. Скажи, когда нам ждать следующий хит?

Миша медленно расслабляет плечи. Ледяная сталь в его голосе сменяется спокойной, уверенной силой человека, который точно знает свой следующий шаг.

— Знаешь, Лера, хиты — это прерогатива конвейера, — Миша слегка подаётся вперёд. — А я сейчас говорю о настоящей музыке. О той, что пишется не ради ротаций, а потому что внутри больше невозможно молчать. И да, ты права. Возможно, очень скоро я выдам новый, совершенно неожиданный альбом. Это будет честная, ошеломляющая история. От первой до последней ноты.

Глаза Леры вспыхивают неподдельным азартом. Она понимает, что прямо сейчас получает самый сочный эксклюзив сезона.

— Ошеломляющий альбом? — подхватывает она, затаив дыхание. — Миша, это же сенсация! Обещаешь, что первое большое интервью после его релиза ты дашь именно мне, здесь, в этой студии?

Миша едва заметно улыбается. В его мыслях этот альбом уже звучит — тяжёлыми, депрессивными нотами. И эта музыка целиком принадлежит Лизе.

— Обещаю, Лера, — спокойно отвечает он, глядя прямо в объектив камеры. — Если этот альбом выйдет, ты узнаешь обо всём первой.

— Ловлю на слове! — сияет ведущая, поворачиваясь к центральной камере. — Что ж, друзья, с нами был неподражаемый Миша Скворцов! Ждём новый альбом, любим и слушаем настоящую музыку. До встречи в эфире!

— Стоп! Снято! Всем спасибо, это был отличный дубль! — командует режиссёр из динамиков.

Едва гаснут софиты, Миша резким движением срывает с воротника петличку микрофона. Он хочет как можно быстрее покинуть павильон, чтобы избежать неизбежных расспросов, но Лера Пирогова не намерена так просто его отпускать. За кадром её профессиональная улыбка мгновенно сменяется выражением чистейшего охотничьего азарта.

— Миша, постой! — Лера догоняет его прямо у подиума, на ходу отмахиваясь от подбежавшего ассистента. — Какой альбом? Ты серьёзно? Твои авторы уже что-то написали, а мы не в курсе? Скворцов, не уходи от ответа, это же тянет на главный эксклюзив года!

Тут же, словно из-под земли, вырастает Алла. Её лицо бледное, а в глазах читается тихая паника.

— Лера, дорогая, дай нам минуту, — натянуто улыбается продюсер, аккуратно оттесняя ведущую плечом, и тут же набрасывается на Мишу, шипя сквозь зубы: — Скворцов, ты с ума сошёл? Какой неожиданный альбом? У нас синглы расписаны на полтора года вперёд! Ты зачем ломаешь утверждённую пиар-стратегию в прямом эфире?

Миша останавливается. Он переводит усталый, тяжёлый взгляд с Леры на Аллу. Внутри него по-прежнему звенят депрессивные ноты его новой песни, и весь этот студийный шум кажется ему бесконечно далёким и чужим.

— Всё потом, девочки, — глухо бросает он, убирая руки в карманы толстовки. — Я смертельно устал. Весь этот тур, перелёты… Мне нужно выспаться. Алла, все вопросы обсудим завтра в офисе.

Не дожидаясь ответа и игнорируя летящие в спину возмущённые возгласы продюсера, Миша торопливо шагает по длинным лабиринтам коридоров киностудии. Он буквально прорывается сквозь курящих сотрудников и охрану на задний двор, где у служебного входа его уже ждёт заведённый автомобиль.

Миша распахивает дверцу, устало опускается на мягкое кожаное кресло машины и шумно выдыхает.

— Домой, — коротко бросает он водителю.

Автомобиль плавно трогается с места, увозя музыканта прочь от душных софитов. Миша откидывает голову на подголовник, закрывает глаза, и за стеклом автомобиля Москва привычно растворяется уже в вечерних огнях. Он возвращается в свой пустой особняк, где его ждёт недописанный альбом и та самая осыпавшаяся веточка лилий на самом почётном месте.

Дома Миша переодевается, переобувается и спешит на пробежку. Это то, что ему сейчас жизненно необходимо. Иначе он опять утонет.Иногда, когда в жизни всё шло прахом, он просто натягивал удобные кроссовки, выходил на улицу и начинал бежать, методично наращивая темп. Неважно куда, неважно зачем. Просто вперёд, в никуда. И с каждым километром, с каждым сиплым выдохом ему действительно становилось легче. Чужие голоса и лишние мысли в голове затихали, успокаивались, а сердце, напротив, начинало стучать с удвоенной, яростной силой. Мише безумно нравилось это пограничное состояние. Он бежал до тех пор, пока хватало дыхания и мышцы не сводило судорогой. Когда становилось совсем невмоготу, он делал последний, отчаянный рывок на пределе возможностей и только тогда переходил на шаг. Иногда после такого марафона он мог прямо в одежде упасть на траву и часами бездумно любоваться небом, слушая оглушительный гул в ушах от бешеного сердцебиения. Голова полностью освобождалась от накопленного хлама, возвращая ему способность рационально мыслить. Вот и сейчас ему требовалась именно такая, жесткая перезагрузка.

Пробежка проходит отлично. Вернувшись в особняк, Миша сразу проходит в бассейн. Он ныряет в прохладную, прозрачную глубину и, почувствовав мгновенное физическое очищение, лениво растягивается на воде, глядя в стеклянный потолок. Мысли наконец-то становятся кристально ясными. В голове чётко, по пунктам выстраивается рабочий план на ближайшие дни: разговор с Аллой в офисе, студия, репетиции, запись новых треков, летние концерты. Питерское наваждение, кажется, улеглось и осталось там, за чертой прошлого.

Но реальность безжалостно встречает его на выходе из воды. Его по-прежнему ждёт одинокий ужин за огромным пустым столом и холодная, неприлично просторная постель. А ведь подлинная, живая любовь была так близко. Всего полтора дня назад.

«Почему она так поступила? — Миша в десятый раз раздражённо переворачивается на бок, комкая подушку. — Почему не оставила даже захудалый номер телефона? Я ведь знаю только её имя — Лиза… И то, что она невероятная. Притягательная. Божественная».

Он ворочается в темноте спальни, тщетно пытаясь уснуть. Но стоит ему закрыть глаза, как из полумрака снова выступает её образ. Лиза. Он отчётливо видит её чарующие, бездонные зелёные глаза, это яркое летнее платье, сногсшибательную улыбку и длинные, шелковистые, развевающиеся по питерскому ветру волосы. Её тонкие руки манят его к себе, а мягкие губы безмолвно просят: «Ещё…»

Миша идёт по залитому солнцем парку. Навстречу ему лёгкой, летящей походкой шагает Лиза в том самом красивом летнем платье с нежно-розовыми цветами. Её шелковистые волосы мягко развевает ветер, а на лице играет тёплая, приветливая улыбка. Образ такой реальный.

— Привет! — ласково говорит она, заглядывая ему в глаза и дотрагиваясь до чисто выбритой коже лица. — Я хочу мороженое.

Миша послушно направляется к киоску. Внутри него разливается пьянящая радость и блаженство в предвкушении её скорых, сладких поцелуев. Он оборачивается, чтобы спросить, какой вкус она предпочитает, и замирает. Её нет. Пространство вокруг стремительно темнеет, солнечный день уступает место свинцовым, грозовым тучам, и на парк обрушивается ледяной ливень. Миша судорожно утирает воду с лица, бежит вслепую, мечется среди пустых аллей, истошно кричит её имя… и с криком просыпается в холодном поту.

В полумраке спальни его тяжёлое дыхание кажется слишком громким. Лиза… «Я не могу тебя забыть, — мысленно шепчет он, обхватывая голову руками. — Прости меня».

После этой питерской встречи Миша начинает чувствовать себя в разы более одиноким, чем когда-либо до неё. Теперь в минуты бессонницы он яростно проклинает себя за то, что не настоял, не вырвал у неё номер телефона, не взял вообще никаких контактов. А следом за тоской приходит едкая, отравляющая мужское самолюбие злость. Может, ей вообще нет до него никакого дела? Может, он тут один сходит с ума, исходит ревностью и не спит ночами, пока она спокойно попивает коктейль на каком-нибудь курорте в обществе лощёного, накачанного красавца?

От одной только мысли, что у неё кто-то есть, Мишу бросает в жар. Он до хруста сжимает кулаки и в порыве бессильной ярости бьёт ими воздух, мысленно представляя, как разукрасил бы лицо любому Лизиному ухажёру. Но в то же время остатки холодного разума подсказывают: такие эффектные, породистые женщины априори не могут быть одни. К тому же её загадочность и упорное нежелание говорить о себе наталкивают на очевидный вывод — Лизе точно есть что скрывать.

Прокручивая в памяти каждую секунду их прогулки, Миша с горечью осознаёт, что знает о ней лишь поверхностные, общие вещи, но совершенно не владеет никакими личными, глубинными деталями. «Наверное, я действительно оказался для неё просто мальчиком на один вечер, — цинично усмехается он в темноту. — Забавной, дорогой игрушкой для уставшей дамы».

— Миша, пора на сцену! Публика тебя требует, — резкий голос концертного директора за дверью гримёрки вырывает его из оцепенения.

— Иду, ещё минута, — Миша встряхивает головой, прогоняя наваждение, и оборачивается к замершим музыкантам. — Ребята, минутная готовность. Начинаем с «Пряток». Все по местам. Ни пуха…

Зал взрывается оглушительным, многотысячным ревом и аплодисментами, едва группа берет первые аккорды старого проверенного хита. Миша уверенно выходит на сцену под слепящие лучи прожекторов. Внутри мгновенно всё взбудоражено, кровь закипает, а чистый адреналин привычно бьёт по венам. Толпа беснуется. Они хором кричат его имя, преданно ловят каждое слово, подпевают, и молодые девчонки в фан-зоне снова готовы ради него на всё, срывая голоса в признаниях в любви. В этот мощный момент он по-прежнему чувствует себя счастливым, сильным и всемогущим.