Спаси меня

Бумага задрожала в руках. Буквы расплылись от того, что глаза уже не видели ничего, кроме пелены слёз. Я попыталась сфокусироваться, но строчки слились, будто письмо тоже плакало вместе со мной.

«Я прошу забыть меня… »

Эти слова резали глубже ножа. Потому что, как?! Как, черт возьми, можно забыть то, что стало частью тебя? То, что изменило тебя изнутри?

Печаль сменилась гневом.

Этот ублюдок… Он…он не имел права так делать! Не мог ворваться в мою жизнь, перевернуть ее вверх дном, наполнить дрожью в коленях, а потом холодно написать: «Живи дальше»

От злости я сжала письмо, будто могла разорвать не только бумагу, но и его слова. Его решение, его трусость.

Глубоко вдохнув, я все же нашла в себе силы продолжить читать.

«Дом, в котором мы провели эти дни, в твоём полном распоряжении на три месяца. Он оплачен. Холодильник забит едой, так же, как и подсобка. Я позаботился о пиве в морозилке и ананасах в ящике для фруктов. Это меньшее, что я мог для тебя сделать, поэтому прошу – останься. Не возвращайся в трейлер‑парк.

Прощай, моя маленькая сумасшедшая сирена.

Я действительно ничего не чувствовал к тебе. Мне жаль.»

Я перечитывала это письмо раз за разом – до тех пор, пока буквы не слились в сплошное мокрое пятно, а бумага не превратилась в хрупкую кашицу. Горло опухло, будто я проглотила колючую проволоку. Нос заложило так, что приходилось хватать воздух ртом.

– Ему жаль? Жаль, черт возьми?! – прокричала я. Звук получился хриплым и надтреснутым. – Мудак!

В то время, как мое тело плавилось от его прикосновений – Хантер ничего не чувствовал…. Пока мои мысли тонули в его словах, в его взглядах, в этой его манере смотреть так, будто я единственная во всём мире, кто имел значение – Хантер желал мне встретить достойного мужчину…

Мне захотелось разрушить этот дом к чёртовой бабушке! Сжечь дотла вместе с мебелью, с постельным бельем, с каждой мелочью, которая напоминала нас. Я представила, как пламя пожирает стены, как дым поднимается в небо, как исчезают последние следы – и на секунду стало легче. Почти.

Но потом я опустила взгляд на то, что осталось от письма. На эти размытые чернила, на эту боль, которую он упаковал в вежливые фразы. Всё, что мы разделили, было для него… приятной побочкой в отпуске.

Хантер собрал меня по кусочкам, чтобы потом, не спеша, разбить снова. Лучше бы он ничего не писал. Лучше бы просто исчез. Без объяснений. Без прощальных подарков. Без этого фальшивого «спасибо».

– Ненавижу! – выкрикнула я, голос сорвался. – Ненавижу тебя, Хантер!

И в ту же секунду, сквозь ярость, сквозь боль, сквозь этот рвущий душу гнев – тихое, беспомощное:

– И люблю…

***

Я проплакала ещё несколько часов – до тех пор, пока глаза не превратились в два сухих, воспаленных кратера, а в горле не поселилась тупая, ноющая боль.

Когда живот заурчал от голода, я бездумно порылась в полках и вытащила пачку чипсов. Но тут же замерла. Воспоминания о том, как Хантер злился, когда я ела чипсы в постели, вновь заставили меня плакать.

А потом я рассмеялась сквозь слезы. Истерично и громко. Не раздумывая, швырнула пачку в урну.

– Идиотка… – сдавленно прошептала в пустоту, – он даже не злился по‑настоящему. Просто делал вид… Какая же ты дура, Талия!

Спустя час я быстро и яростно собрала вещи. Скомкала одежду, запихала в сумку всё, что под руку попалось. Последний раз пробежалась взглядом по дому. Каждый угол, каждая деталь – всё кричало о нём. Этот дурацкий минималистичный дизайн, эти книги с закладками на одних и тех же страницах, этот запах кофе, который так и не выветрился.

Я не хотела оставаться здесь даже на два дня.

Надела ожерелье и посмотрела на себя в зеркало. Загорелая кожа ярко контрастировала со светлыми камнями, которые плотно обнимали горло, словно чокер. Они легли на мою шею, как молчаливое напоминание: Это всё, что у тебя осталось. Рыжие взъерошенные волосы, такие же неукротимые, как я сама, падали на плечи крупными локонами.

Я была молода. Красива. Но глаза…

Глаза кричали о разбитом сердце. О том, что я оставила часть себя там – в его объятиях, в его словах, в его лживом «ничего не чувствовал».

Глава 11

ТАЛИЯ

7 месяцев спустя.

Тело едва заметно покачивалось на доске – словно океан, проникнувшись моей усталостью, намеренно замедлял время. Раннее солнце касалось плеч невесомой лаской, пока прохладная вода нежно обнимала опущенные в нее ноги, проникая глубже, чем просто сквозь кожу. Она вымывала из меня остатки прошлого – обрывки слов, прикосновений и мыслей, которые я так долго носила внутри.

Только океан мог дать мне эти ощущения заботы и успокоения. Он бы никогда не предал меня. Не оставил. Не сказал бы: «Я ничего не чувствовал». Он просто был рядом – огромный и величественный. И если относиться к нему уважительно, он позволит тебе выжить.

Кого‑то эта мощная стихия пугала. Кого‑то убивала. Но не меня… Я уже была мертва внутри, когда океан нашёл меня. И теперь я здесь – на грани двух миров. Между тем, кем я была, и тем, кем стала. Между памятью о нём и попыткой его забыть.

Брызги полетели в мою сторону, когда мой лучший друг – и по совместительству парень – Кириан резко развернулся на своей темно‑синей доске, чтобы остановиться рядом. Я прикрыла глаза, наслаждаясь тем, как холодные капли скатывались по коже, оставляя на ней ледяные дорожки.

– Ты ломаешь волны. Если не собираешься серфить – иди домой.

– Ты очень добр, – ответила я с лёгкой усмешкой, повернув голову лицом к солнцу.

– Я знаю, детка. Но ты замерзнешь, если продолжишь так сидеть и ничего не делать.

Приоткрыв глаза, я стала разглядывать Кириана, пока он лениво водил рукой по поверхности воды.

Его влажные светлые волосы прилипли ко лбу – сейчас они казались прямыми, но я знала: когда они сухие, кончики слегка завивались. Знала и то, что на ощупь они шелковистые, как дорогая ткань.

Его тело было воплощением мужской красоты. Годы в океане не прошли даром: рельефные мускулы, загорелая кожа, будто отполированная солёным ветром. Высокий блондин с татуировками по всему телу, Кириан словно сошел с обложки журнала о серфинге.

В городе его называли пляжным анархистом. И это была полуправда.

Кириан не следовал правилам. Не подчинялся никому. Жил так, как хотел. Делал то, что считал нужным. Никогда не склонял голову перед тем, кого не уважал – даже если это стоило ему чего‑то важного. Возможно, именно за это он мне и нравился.

А ещё Кириан не спрашивал, почему я иногда замирала посреди смеха. Почему мой взгляд уходил куда‑то вдаль, а пальцы сжимали край доски так, что белели костяшки. Не потому, что ему было плевать, а потому, что он знал всё от и до и принимал это. Меня и мой груз.

– Какие планы? Не хочешь зайти ко мне? – спросил он, нагло ухмыляясь.

А ещё… он отличный сексуальный партнёр.

Мы спим уже несколько месяцев – без обязательств, без обещаний, без мучительных «а что, если». И это идеально устраивало обоих.

Я покачала головой, невольно залюбовавшись: солнечные блики танцевали в его влажных волосах, переливаясь золотом и янтарем. Кириан… Он всегда был таким – лёгким, бесшабашным, словно сами волны научили его не цепляться за лишнее, не нагружать себя тем, что можно отпустить.

В нём не было напряжения, не было внутренней борьбы. Он просто был – здесь и сейчас.

– Не могу. Вечером встреча с дьяволом, – ответила я, натягивая улыбку. Но внутри всё сжалось при одной мысли о предстоящей встрече с отцом.

– Вот черт, почему не сказала? Чего он хочет? – в голосе Кириана слышалось неподдельное участие, за что я полюбила его еще больше.

– Понятия не имею, – я пожала плечами, – но он ясно дал понять: если не приду к пяти – у меня будут проблемы.

– Хочешь, я пойду с тобой? – Кириан произнес это с привычной иронией, но я знала, что за шуткой – искреннее предложение поддержки.

Я фыркнула.

– Ты сделаешь только хуже.

– Почему? Я принесу косяк, и мы вместе его раскурим перед вратами в ад, – он подмигнул мне, а на щеках появились те самые ямочки, которые почему‑то всегда заставляли меня чуть‑чуть расслабиться.

Я рассмеялась. Искренне.

Этот звук казался чужим, будто доносился из другой жизни. Последние семь месяцев я почти разучилась так смеяться – легко, свободно, без оглядки. Но сейчас получалось. И в этом была заслуга Кириана.

Его беспечная наглость, его дурацкие шутки, его молчаливая готовность быть рядом – всё это возвращало меня к подобию нормальной жизни.

– Не беспокойся, я могу с ним справиться.

Улыбка с лица Кириана пропала – я знала, о чём он подумал. О моих синяках, которые появлялись почти после каждого визита к отцу. Но этот раз должен был стать другим. Не знаю, откуда, но я чувствовала: в этот раз всё будет иначе.

Кир провёл пальцами по поверхности воды и вздохнул. В этом мы были похожи. Океан успокаивал его так же, как и меня.

– Ладно, думаю, мне правда пора, – я выпрямилась и поправила гидрокостюм. – Увидимся завтра в это же время?

– Хорошо, детка, – он улыбнулся, но как то вымученно.

Я не стала спрашивать, в чём дело. Кириан не из тех, кто долго молчит. Расскажет сам, если захочет.

Развернулась и направилась к берегу. Волны мягко подталкивали меня вперёд, будто подбадривали: «Ты сможешь».

***

Когда я подошла к адскому месту, гордо именуемому «домом моего отца», меня не просто трясло – я буквально чувствовала, как земля уходит из‑под ног. Я думала, что вот‑вот рухну в обморок, и это будет даже логично: как ещё реагировать на встречу с человеком, который годами учил меня бояться его голоса?

Да, я боялась своего отца. Он был совершенно непредсказуем и тот факт, что он приказал приехать туда, где мы будем говорить без свидетелей, не улучшало мое состояние.

Когда я съехала и отказалась от семейных денег, Джордж потерял надо мной часть власти. По крайней мере, физическое насилие, которое он применял ко мне в стенах этого дома, закончилось.

Так я думала, но была наивна.

Джордж Берг не теряет власть – он её перераспределяет. Физические побои сменились другими методами: более тонкими, более ядовитыми.

Я была разбита, когда вернулась с Мауи. А потом… появился второй шанс – крошечный, хрупкий, но такой настоящий. Но он забрал и его.

Теперь у меня ничего не осталось. Почти ничего. Редкие встречи с Джулией, Кириан, доска и океан. А еще эти дурацкие белые платья, которые я надевала, чтобы не спровоцировать очередной скандал.

Отец ненавидел, когда я «не соответствовала». Поэтому косы, закрытые плечи и ни грамма дерзости во взгляде. Сегодня я – идеальная дочь.

В надежде успокоиться, я разгладила ткань строгого платья до колен и постучала в трехметровые двери с золотистыми вензелями. Классика. Как будто мы в музее токсичных отношений.

Я посчитала до пяти.

Ровно пять секунд – и дворецкий открыл дверь. Всегда так. Всегда пять. И это несмотря на то, что мужчина практически никогда не отходил от входа. Он ждал ровно пять секунд, прежде чем открыть дверь. Странности этого мира.

Меня проводили в столовую, где отец уже начал ужин.

Длинный стол из полированного красного дерева ломился от еды: от крошечных канапе с оливками до… икры белых китов.

В его мире ничего не менялось. Джордж не завтракал. Обедал в дорогих ресторанах. Ужинал дома. Всегда один. Всегда с горой шикарной еды, которую не съел бы и за неделю.

– Садись, – бросил он, не поднимая взгляда.

Меня ни капли не удивляло его холодное, так называемое приветствие.

Между нами никогда не было: Здравствуй, дочка. Как твои дела? Что нового? Ты похудела, поешь.

Думаю, что Джордж даже не подозревал о существовании таких слов. Хотя, если бы он вдруг произнёс что‑то подобное, меня, наверное, действительно вырвало бы прямо на этот лакированный стол из красного дерева – в знак протеста против внезапного вторжения сюрреализма в нашу семейную драму.

Я сделала глубокий вдох и покорно заняла место рядом с ним. Ладони потели от его присутствия, поэтому я медленно, незаметно вытерла их о бёдра под столом. Спина прямая. Взгляд – в точку перед собой. Дыхание ровное. Слишком ровное. Так, чтобы он не догадался, как внутри меня всё дрожит.

Боковым зрением замечаю, как Джордж поднял голову. Посмотрел на меня несколько секунд – презрительно, оценивающе, будто проверял, насколько я ещё «в себе». Потом вонзил вилку в своего омара – скорее всего, представляя, что это я.

– Ешь, – рявкнул он.

– Я не голодна, – ответила, поймав его ледяной взгляд..

Я знала, что он ненавидит это. Ненавидел, когда я не сгибалась. Но я не могла прийти сюда и не попытаться хоть немного вывести его из себя. Это был мой маленький акт сопротивления. Мой способ сказать: «Я здесь. Я жива. И я не боюсь».

Хотя я до усрачки боюсь.

Отец выдержал мой взгляд. Его рука с вилкой зависла в воздухе на несколько секунд – будто он взвешивал: стоит ли начать скандал прямо сейчас или отложить на потом.

– Я сказал – ешь.

Я вздохнула. Не побеждено, а устало. Потому что знала: чем быстрее он скажет, что ему нужно, тем быстрее я смогу уйти. Тем быстрее смогу снова стать собой – той Талией, которая смеялась с Кирианом, которая носила яркие кеды и забывала расчесывать волосы после сёрфинга.

Я взяла вилку для салата. Наколола кусочек помидора. Медленно, почти демонстративно, отправила его в рот.

– Вкусно? – его голос звучал как лезвие.

– Восхитительно, – ответила я с лёгкой улыбкой. – Особенно если представить, что это не помидор, а твоё терпение.

Он нахмурился. Я почти слышала, как в его голове работают шестеренки: «Это оскорбление? Или глупый юмор?»

Удивительно, но он проигнорировал мой комментарий. Видимо, ему действительно что‑то было нужно. Но что?

Мы молча ужинали. Салат, кстати, был божественным – нежный, с тонким ароматом форели. И всё же, где‑то на задворках сознания крутилась одна и та же мысль: «Только бы не отравлено».

С тех пор как я начала зарабатывать сама, мой рацион состоял из кофе и фастфуда. Так что да, я намеревалась насладиться этим ужином по полной. Даже если рядом сидел человек, от одного взгляда которого у меня по спине пробегали мурашки.

Я старательно избегала смотреть на отца. Он простил мне одну дерзость, но это не значило, что намерен терпеть и остальное. Опыт подсказывал: даже мой взгляд может быть истолкован как «дерзкое неповиновение». В лучшем случае в меня полетит салфетница. В худшем – нож. Ну, знаете, как бывает, когда папочка не в духе.

Официант торжественно поставил передо мной огромного омара в панцире – точную копию того, что был перед Джорджем.

О, прекрасно.

Если я начну его разделывать, это займёт кучу времени, а мне хотелось поскорее закончить с этим «чудным» ужином и поехать домой.

Вместо этого я украдкой посмотрела на настенные часы и посчитала минуты до неизбежной катастрофы – до момента, когда на меня обрушится очередная порция отцовской тирании.

Интересно, что на этот раз?

Иногда, когда отцу было скучно, он звонил или приезжал ко мне на работу, чтобы вынести мой мозг при всех. Чаще всего это была просто длинная речь о том, какая я неблагодарная и безалаберная. Но приглашать в дом, из которого я сбежала… Это было редкостью.

Наконец он отложил приборы с таким видом, будто только что подписал чей‑то смертный приговор (а может, и мой). Сделал глоток вина – медленно, театрально – и наконец обратил на меня свой «любимый» взгляд – холодный, как арктический ветер.

– Завтра утром ты начнешь работать в компании «Heiz Group», – объявил он тоном, которым обычно сообщали о конце света.

Я выбрала самый неудачный момент, чтобы сделать глоток воды – и, услышав его слова, едва не подавилась. Вода пошла не в то горло, я закашлялась, чувствуя, как капли стекают по подбородку.

– У меня уже есть работа, – выдала я, каким‑то чудом сохранив спокойный тон. Хотя внутри уже бушевал ураган.

– Ты будешь работать на нормальной работе. С утра до вечера. Пять дней в неделю, – произнес он так ровно, будто мы не говорили про мою жизнь.

– Я не стану этого делать, – ответила без раздумий.

Он и так лишил меня почти всего. Теперь хотел монополизировать моё время? Моё утро, мой вечер, мои мысли? Хотел, чтобы я превратилась в еще один винтик в его безупречной бизнес‑машине? Ну уж нет.

Меня это снова удивило, но Джордж… не взорвался. Не закричал. Не швырнул в меня чем‑то тяжёлым. Он просто взял салфетку и неторопливо вытер уголки губ.

И тут я заметила то, чего не видела раньше.

Его волосы – когда‑то чёрные, как смоль, – теперь почти полностью поседели. Не благородная проседь, а сплошная седина, будто кто‑то стер с них цвет. Морщины стали глубже, резче. Губы – сухие, обветренные. А рука… рука, державшая салфетку, слегка тряслась.

Он выглядел… не очень. Может, он был болен? Возможно, Джордж Берг не такой уж и могущественный. Возможно, какой‑нибудь вирус сведёт его в могилу раньше времени.

Я ждала, что сейчас накатит чувство вины – ну, знаете, как положено хорошей дочери: нельзя желать родителям смерти, это же святотатство! Но… ничего. Пусто. Вообще. Скорее, в голове сама собой сложилась картинка: чёрный катафалк, оркестр играет «Похоронный марш» Шопена, а я машу платочком на прощание.

Это был бы подарок судьбы, а не траур.

– Станешь. Иначе навсегда можешь забыть про Джулию, – его слова разрезали воздух, как скальпель.

Ублюдок.

– Нет… – я сжала кулаки под столом.

– Да. Я отправлю её куда‑нибудь, где ты никогда её не найдёшь.

Моё тело вытянулось по струнке. Взгляд невольно упал на вилку, которой я только что ела салат. В голове возникла яркая, почти кинематографическая сцена: я резко подняла её и… лично убила его. Навсегда освободила себя и Джулию от Джорджа Берга. Да что там – я сделала бы одолжение всему миру!

– Ты не можешь сделать этого, – прошипела я сквозь зубы, чувствуя, как эмоции рвутся наружу.

Он ждал. Ждал, когда я сорвусь. Когда закричу, заплачу, брошусь на него с кулаками, чтобы потом с удовлетворением напомнить – кто здесь главный.

– Могу и сделаю. Если ты всё ещё хочешь видеться с ней, сделаешь то, о чём я прошу, – произнес он с ледяной невозмутимостью.

Я не пользовалась деньгами отца. Не жила в его доме. Ничего не просила. Исправно ходила на мероприятия для его избирательной кампании, чтобы простые граждане видели, какой он «замечательный отец». Улыбалась в камеры, кивала важным гостям, играла роль счастливой дочери… Хотя на самом деле я была просто декорацией в его политической пьесе.

Я делала все, чтобы он оставил меня в покое.

Но была ещё Джулия.

Она – единственный рычаг, который у него остался. И, конечно, он им воспользовался.

Самое обидное – я была абсолютно бессильна. Джордж выполнит угрозу. Ему было плевать на Джулию. На меня. На кого‑либо вообще.

– Зачем тебе это? Что конкретно я должна делать? – голос прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало.

Он ухмыльнулся. Знал, что я в его руках.

– Я уже устроил тебя в компанию через знакомых. Завтра пройдёшь последний этап собеседования и приступишь. Будешь девочкой на побегушках, а там – как пойдёт. На данный момент твоя основная задача – подобраться к их боссу – мистеру Хейзу. Позже я свяжусь с тобой и скажу, что делать дальше.

– Почему я? Ты отправляешь свою дочь вынюхивать, как собаку. Неужели у тебя нет специальных людей для этого?

Джордж сделал глоток вина.

– Во‑первых, я точно знаю, что ты сделаешь это, потому что тебе есть что терять. Во‑вторых, я мог бы заплатить специальному человеку, но никто не даст мне гарантии, что меня в итоге не подставят, если предложат цену выше. Тебе я могу доверять – ведь если ты откроешь рот, то сделаешь хуже только себе. В‑третьих… – он взял зубочистку, положил её между губ, затем обвел меня взглядом – липким, мерзким, слишком осязаемым. – Ты молода. Хороша собой. Ты найдёшь способ выполнить мою задачу.

Я почувствовала, как веки отяжелели. Сжала глаза, чтобы сдержать слёзы.

Только не плакать. Только не здесь.

Встала. Тяжёлый стул скрипнул по мраморному полу – звук, от которого волосы на затылке встали дыбом. Джордж не отреагировал. Продолжал мусолить зубочистку во рту.

– Серьёзно? Хочешь, чтобы я легла под какого‑то старого ублюдка ради достижения твоих целей? – я горько усмехнулась. – Это слишком даже для тебя.

Он бросил зубочистку в центр стола и улыбнулся, открыв мне вид на ряд белоснежных виниров.

– Не строй из себя невинную овечку. Мы оба знаем, что ты отлично умеешь раздвигать ноги. Но я прошу не об этом. Будь рядом с Хейзом. Наладь контакт. Когда придет время, я дам знать, что нужно делать дальше.