Спаси меня

Хантер плотно обернул руки вокруг моей талии. Его голос прозвучал твёрдо, почти спокойно:

– Мы выживем, сирена!

Это были его последние слова, прежде чем мы слетели с обрыва.

Крик сам вырвался из горла – пронзительный и отчаянный. Я инстинктивно зажмурилась, сжала рукоятки так, что костяшки побелели. Но тут же ощутила, как руки Хантера на моём теле ослабли. Еще страшнее. Что он делает? Его тело больше не прижималось к моему, но я чувствовала – он рядом. Какие‑то судорожные движения за спиной. Всё происходило слишком быстро, чтобы успеть осмыслить.

Вода – в паре метров от нас!

– ОТПУСКАЙ!

Я убрала руки от руля, будто обожглась. В тот же миг Хантер выпрямился, схватил меня за талию, оттолкнулся от мотоцикла и мы полетели в сторону.

Получилось так, что мы нырнули в океан на очень большой скорости, но с крошечной высоты. Удар о воду – как пощёчина. Боль пронзила всё тело, но… мы живы.

Наверное.

Вода тут же заполнила шлем, давя на шею и лишая сил. Я не успела нормально вдохнуть перед прыжком, отчего легкие горели.

Внезапно я почувствовала руку Хантера на своём боку – и что‑то внутри успокоилось. Тело расслабилось. Я открыла глаза и увидела его.

Хантер был уже без шлема. Его темные волосы расплывались в воде, словно темное облако. Мне захотелось в последний раз провести по ним рукой. В последний раз поцеловать это сосредоточенное, почти суровое лицо.

Он что‑то делал у моего подбородка – видимо, пытался снять шлем. Мы опускались всё ниже, а я хотела сказать: Брось. Посмотри мне в глаза. Скажи, что чувствовал всё это время. Даже если соврёшь – я хочу умереть счастливой.

Я закрыла глаза. Улыбнулась.

И в тот же миг шлем сорвало с головы. Тело рванулось вверх – давление воды буквально вытолкнуло нас на поверхность. Я закашлялась, хватая воздух ртом, чувствуя, как вода жжет легкие.

Хантер был рядом. Бледный, но дышал ровно. Я подплыла ближе, обхватила ладонями его щеки.

– Ты жив… – прошептала я. Его сверкающие и живые глаза изучали мое лицо. Видимо, он тоже на миг отчаялся. – Я почти убила нас…

Несколько секунд он молчал без единой эмоции на лице. А потом прошептал:

– Моё сердце… – Я испугалась. Что с ним? Болит? Останавливается? Но он продолжил. – Ты даже не представляешь, что мне приходится делать с собой, чтобы оно так билось.

– Мы чуть не погибли… – выдохнула я.

Хантер кивнул, а потом улыбнулся. Широко, почти радостно. И тут меня осенило.

– Это цена за твои развлечения…

Он нарочно глушил эмоции, превращал жизнь в игру на грани. Но как только что‑то шло не по плану – возвращался к своим безумным забавам.

Я – то самое «не по плану».

Мы всё ещё были в воде. Где берег – непонятно: вокруг лишь скалы. Ноги наливались усталостью, нужно было выбираться. Но Хантер поднял руку, притянул меня за шею к своему лицу и его холодные, мокрые губы – накрыли мои. Я вцепилась в его футболку, прижимаясь ближе.

Он – псих. Я – такая же.

– Ты прекрасна, сирена… – прошептал он. – Лучшее, что происходило со мной в жизни.

Глава 10

ТАЛИЯ

Тем же вечером, после нашего фееричного «купания в океане», Хантер совершил почти подвиг: поймал попутку. Видимо, водитель решил, что два мокрых, потрепанных туриста – это очаровательно, и решил добросить нас прямо до дома.

Одежда быстро высохла на солнце, но соль, впитавшаяся в ткань, превратила её в инструмент для пыток: каждое движение натирало кожу, заставляя съеживаться. Я чувствовала себя так, будто меня не просто переехал камаз, а протащил пару километров, но потом заботливо выгрузил на обочину. В голове всё ещё звучал рёв мотора и моего собственного визга.

Как только мы переступили порог дома, я молниеносно избавилась от одежды. Хантер, не теряя времени, набрал горячую ванну – видимо, решил, что после такого приключения нам обоим не помешает сеанс «релакс‑терапии».

В ванне я устроилась у него между ног, прижавшись спиной к его груди. Поразительно, но несмотря на ситуацию – абсолютно голые и плотно прижатые друг к другу – ни у него, ни у меня не возникло мыслей о сексе. Это стало откровением.

Мы просто болтали. О том, как странно пахнет соль, когда высыхает на коже. О том, что джин-тоник был бы сейчас идеален, но встать – это уже слишком. И о лучшем соусе для начос, где я твердила, что это – сальса, а он бредил о гуакамоле.

Мы смеялись. Без причины. Просто потому, что могли. Потому что были живы. Потому что всё ещё были вместе.

Но эти разговоры – лишь способ не замечать огромного розового слона в комнате. Того самого, что нависал над нами. Вообще-то, слонов было несколько.

Во-первых, сегодняшний день. Мы чуть не погибли. Никогда прежде я не была так близка к собственной смерти. Но даже не это напугало сильнее. Больше всего меня сковывал ужас от осознания: Хантер тоже мог погибнуть. И это било по сердцу куда больнее, чем мысль о том, что я могла превратиться в мокрую кучку проблем для спасателей.

Не знаю, в чём была причина. Может, потому что моя жизнь в Сан‑Диего была так ужасна, что проще было сдохнуть, чем возвращаться обратно? В какой‑то момент я даже подумала: «А не станет ли смерть приятным разнообразием в унылом графике моего отца?»

Нет, я не депрессивный философ – просто слишком хорошо знала этого ублюдка.

Вернемся к Хантеру. Его слова, цитирую: «Ты прекрасна, сирена… Лучшее, что происходило со мной в жизни» – эти слова нашли теплый и уютный уголок в моем сердце. Я могла быть дурой, но верила ему. Искренне, до дрожи в пальцах верила, что он не лгал.

Верила, что нравлюсь Хантеру так же сильно, как он нравился мне. Надеялась, что те слова не были просто попыткой успокоить меня в тот страшный момент. Что это было не просто утешение на краю пропасти, типа: Ну что ж, если умрем – хотя бы эпично.

Во‑вторых, накануне Хантер приоткрыл мне одну из своих тайн и я прекрасно понимала: рано или поздно придётся платить той же монетой. Отдать свой секрет на блюдечке с голубой каёмочкой.

Я‑то надеялась, что мастерски скрывала свое истинное «я» – ну, знаете, как актёр, который годами играл роль нормального человека. Но Хантер… Он был не просто умён, он проницателен, как сыщик, который заметил бы расхождение рисунка на паркетном полу из сотни досок.

И я знала – он не станет спешить. Нет. Позволит моему глупому разуму расслабиться, почувствовать себя в безопасности рядом с ним… А потом сбросит бомбу в самый неожиданный момент.

Так оно и случилось. Буквально на следующий день, после нашей веселой поездки на мотоцикле.

С самого утра мы бодро и с энтузиазмом вычеркивали пункты из списка сестры Хантера. Между серьёзными делами вклинивались… скажем так, дополнительные активности: быстрый секс в машине на парковке супермаркета, спонтанный петтинг в океане, лёгкая разминка на колесе обозрения и, наконец, кульминация – секс в общественном туалете, куда я буквально затащила Хантера силой.

Последнее было ужасно. В прямом смысле: странный запах, подозрительные пятна на стенах и страх, что кто‑то войдёт. Но… я обожала подобные вещи. Безбашенные, грязные, незаконные. Такие же, как я сама.

Мы не гнались за полным выполнением списка – просто делали то, что доставляло удовольствие обоим. Наслаждались каждым моментом, каждым смехом, каждым «Нет, Талия!» и последующим «О, да, Хантер!».

Когда осталось около пяти пунктов, мы махнули на них рукой и отправились домой, чтобы провести последний вечер в спокойствии и уюте. Никаких безумств. Только мягкий свет, диван и детективный сериал, который нравился Хантеру.

Я закинула в рот очередную порцию попкорна, а он нежно массировал мои ступни, удобно лежавшие на его бёдрах. Тишина, тепло, покой… И тут он выдал:

– Какая ты на самом деле?

Вот так. Просто. Без предупреждения. Взял и задал вопрос, которого я одновременно боялась и ждала.

Я замерла, но не собиралась сдаваться так легко.

Затолкав в рот побольше попкорна, я изобразила полную поглощенность сериалом. В голове пульсировала надежда: может, его слова так и останутся висеть в воздухе, как невысказанный упрек, который можно проигнорировать.

Конечно, не вышло.

Хантер резко выхватил миску из моих рук и переложил её в дальний угол журнального столика.

– Эй! Я вообще‑то ела! – возмутилась я, инстинктивно потянувшись за попкорном.

– Расскажи мне, – повторил он, на этот раз твердо.

Его взгляд не отпускал меня, как будто он уже знал все ответы, но ждал, чтобы я сама их озвучила.

– Не понимаю, о чём ты, – отмахнулась я, слизывая с пальцев соль от попкорна. Затем схватила пульт и переключила громкость на максимум.

– Талия…

Хантер резко дернулся в мою сторону, явно нацелившись выхватить пульт. Но я‑то была начеку! Вытянув руку максимально далеко, я торжествующе ухмыльнулась и показала ему язык.

Уголок его губ дрогнул – едва заметно, но я успела заметить. Он покачал головой и откинулся на спинку дивана, наверняка подумав: Какая же она маленькая идиотка.

Ну и пусть. Плевать. Всё что угодно – только бы не начинать разговор о моей жизни.

– Ты же понимаешь, что такое поведение еще больше разогревает мой интерес? – произнес Хантер, не сводя с меня взгляда. – Я дал тебе кое‑что о себе, несмотря на правила. Теперь прошу ответить взаимностью.

– Ты про те правила, где я сказала всегда пользоваться презервативом? – я небрежно пожала плечами, стараясь выглядеть беззаботной. – Очевидно, договор расторгнут.

Хантер тяжело вздохнул, перевел взгляд на экран телевизора. Я покосилась в его сторону: челюсть напряжена, губы сжаты в тонкую линию. Разочарован? Или это просто игра? Расстроен – или просто пытается выудить из меня информацию?

Чертов манипулятор.

Его рука нежно заскользила по моей лодыжке, затем поднялась к колену. Скорее всего, он делал это неосознанно, но по телу тут же рассыпались мурашки, понемногу сбивая мое напряжение.

Тяжело вздохнув, я пробормотала:

– Я правда не…

Я замолчала, когда Хантер, даже не взглянув на меня, сжал кожу чуть ниже внутренней стороны моего бедра.

– Не произноси то, что не будет правдой.

Я отвела взгляд, лихорадочно подбирая слова.

Что сказать? Как сформулировать то, что я скрывала от всех годами?

Привет, Хантер. Мой отец – владелец одного из крупнейших инвестиционных холдингов в штатах. В газетах и новостях он – образец подражания: баллотируется в мэры, жертвует миллионы долларов в фонды, улыбается с обложек как благодетель человечества. Но дома… дома он тиран и властный ублюдок.. Он… разрушал меня годами. Морально и физически. О, а еще он довел собственную жену до самоубийства.

Сказать это вслух – всё равно что соорудить себе петлю.

Мне, конечно, ужасно хотелось поделиться с Хантером хоть чем‑то – ну, знаете, как это бывает, когда внутри копится столько драмы, что хоть книги пиши. Но раскрыть личность отца? Ну уж нет. Я могла доверить Хантеру свою жизнь, но не это. Если скелеты из шкафа Джорджа Берга вдруг решат устроить массовый побег на публику, у него будут проблемы. А значит, они будут и у меня.

Так что я выбрала компромисс: короткая правда без имен и подробностей. Вроде как «да, у меня огромные проблемы, но создала их не я, а мой двойник‑злодей».

– В Сан‑Диего… – начала я, пытаясь собрать мысли в кучу. – Моя жизнь не такая безмятежная, как здесь. Некоторые люди… – тут я сделала драматическую паузу, подбирая слова, – требуют от меня то, что я категорически не хочу им давать. Например, полное подчинение. Или умение молча улыбаться, когда хочется закричать.

Хантер внимательно слушал, а я продолжила:

– Не знаю, может, то, что ты видишь сейчас, и есть настоящая Талия. Сумасшедшая, громкая, облизывающая пальцы после еды… – я грустно усмехнулась. – А там… там я просто оболочка. Без мнения, без желаний. Идеальная картинка для школьного альбома: «Это Талия – воплощение добродетели и послушания». Ненавижу эту жизнь.

Он посмотрел мне в глаза, будто сканировал на детекторе лжи.

– Поэтому ты… – он прочистил горло, аккуратно подбирая слова, – ведёшь себя слегка вызывающе? Пытаешься идти против системы?

Я фыркнула.

Да он просто не знает Кира – моего лучшего друга. По сравнению с ним я – ангелочек с крылышками и нимбом.

– Слегка вызывающе? О, милый, это ты ещё не видел мой «полный режим бунта». Сейчас я просто… разогреваюсь.

Вздохнув, я выпалила то, о чем тут же пожалела:

– Там я себя сдерживаю. Слишком много общественного внимания.

Я мельком взглянула на Хантера, его бровь удивленно приподнялась. Мысленно ударила себя по лбу.

– Общественного?

Конечно. Слишком очевидный выбор слов. Теперь ему не составит труда сложить два и два.

– Я имела в виду, что те люди… – я поспешила исправиться, – они постоянно наблюдают. Им не нравится, когда я выхожу за определенные рамки. Когда не слушаюсь. Когда, скажем так, не играю по их сценарию.

Хантер промолчал, обдумывая мои слова. Я видела это по его пронзительному взгляду и по тому, как нервно стучал указательный палец по моей ноге – будто на азбуке Морзе говорил: ты что то недоговариваешь.

– Они причиняют тебе боль? – его голос звучал тихо, но вопрос попал в цель, как острый нож. – Поэтому ты так дёрнулась, когда я хотел убрать песок с твоих волос?

Я выдавила улыбку – легкую, почти беззаботную.

– Всякое бывало, но, как видишь, я в порядке. – Мой голос звучал ровно, почти убедительно. – Когда я достигла определённого возраста, всё стало немного проще.

Он долго смотрел на меня, и в его взгляде я увидела – смесь сочувствия и понимания.

– Полагаю, ты сбежала? – спросил Хантер.

– Нет. Просто взяла отпуск.

Я убрала ноги с его колен и резко встала. Схватила тарелку с попкорном, чтобы хоть чем‑то занять руки и заткнуть себе рот, пока не сболтнула ещё чего‑нибудь.

– Всё! Это всё, что ты получишь, – я выдавила фальшивую улыбку и уставилась в телевизор.

Ну что, довольна, Талия? Теперь он точно подумает, что ты либо шпионка, либо сбежавшая наследница преступного синдиката.

На самом деле я ожидала, что Хантер начнёт давить, расспрашивать, попытается разложить меня по полочкам. Но он… просто тактично кивнул. Перевёл взгляд на экран телевизора с таким спокойствием, будто мы только что обсудили погоду, а не мою тщательно скрываемую биографию.

Тишина между нами стала густой, как кленовый сироп. Телевизор бубнил что‑то про погони и перестрелки, но я не слышала ни слова. Мысли крутились вокруг одного: не сказала ли я чего лишнего? А вдруг он что‑то понял?

Но тут же сама себя осадила, ведь Хантер ясно дал понять – продолжение его не интересует. У него наверняка есть дела поважнее, чем разгадывать загадки сумасшедшей девчонки с острова Мауи.

Спустя несколько минут, которые тянулись вечность, я всё‑таки решилась нарушить молчание.

– Во сколько у тебя вылет?

– В десять утра, – ответил Хантер, не отрывая взгляда от экрана.

– О, это рано. Я уеду раньше. Ненавижу прощаться, – я попыталась сделать голос легкомысленным, но почувствовала, как он задрожал на последнем слоге.

Я не ненавидела прощаться – я ненавидела прощаться с ним.

То, что Хантер дал мне за эти пять дней, никто и никогда не давал раньше. Не просто внимание или впечатления, а возможность почувствовать. Эмоции, тепло, безопасность, заботу и нежность. Даже если всё это было игрой в одни ворота, я благодарна ему за шанс ощутить себя… любимой.

Более того, он познакомил меня со страхом. И я, вопреки всему, стала увереннее. Появилось это странное, пьянящее ощущение: Я могу свернуть горы!

Да, поначалу он меня немного раздражал. Эта его самоуверенность, безупречные манеры, взгляд, будто он знал о тебе больше, чем ты сама. Но потом… всё изменилось. Мы узнали друг друга. И Хантер открылся. Он терпеливо сносил мои выходки, принимал моё сумасшествие так же, как я принимала его причуды.

Он помогал мне подбирать конверсы под цвет одежды. Заказывал пиво с ананасом, и когда официанты переспрашивали, невозмутимо повторял: Какие‑то проблемы?

Мне нравилось всё: наш секс, наши авантюры, то, как мы посмеивались друг над другом. Нравился его редкий, но настоящий смех. Я могла бы влюбиться в него.

Твою мать…

Возможно, это уже произошло…

Глаза защипало, но не понятно от чего. От боли осознания или от воспоминаний, которые я хотела бы запечатать в сердце навсегда.

Нет. Слёз не будет. Не сейчас. Я обязательно буду реветь в подушку, когда он уйдёт. Возможно, несколько дней. Но в конце-концов переживу это. Справлюсь.

Но разбивает мое сердце даже не само расставание, а осознание, что это никогда не было и не будет взаимным. Хантер отказывался чувствовать. Отказывался принять нас. Значит, он забудет меня, как только переступит порог этого дома. В самолёте уже будет писать подружкам из Сиэтла. А через месяц не вспомнит даже моего имени.

Хантер повернулся ко мне. В отличии от меня, на его лице не было ни одной эмоции.

– Ты вернёшься в трейлер‑парк?

– Возможно, – я небрежно пожала плечами. – Или, может, поеду на другую половину острова. Пока не решила.

Конечно, я уже всё решила. Мой билет туда‑обратно был куплен одновременно – я улетаю через два дня. Так что одна ночь в отеле должна отрезвить меня. В трейлер‑парк я не вернусь, это точно. Потому что, во‑первых, там нет Wi‑Fi, а во‑вторых… ну, вы поняли.

– Значит, ты планируешь встать раньше меня и уехать? – его голос прозвучал ровно.

Я кивнула, ковыряя ногтем заусенец. Всё что угодно, лишь бы не встречаться с ним взглядом. Лишь бы не выдать то, что рвётся изнутри. Лишь бы не увидеть безразличие на его лице.

– Иди сюда.

Хантер с уверенностью потянул меня за руку и усадил на свои бедра. Обнял крепко и по собственнически. Я тут же прижалась щекой к его груди и позволила себе одну‑единственную слезу. Капля скатилась по щеке и мгновенно впиталась в футболку, словно даже она не могла вынести тяжести момента.

Он притянул меня ещё сильнее, будто хотел, чтобы я проникла ему под кожу. Уткнулся носом в мою макушку, сделал глубокий вдох – медленно, жадно, как будто пытался запомнить мой запах. Мое сердце застучало так громко, что я удивилась, как он не слышит его. Неужели не чувствовал, как оно бьётся о рёбра, словно птица в клетке, которая вдруг осознала, что её хозяин собирается бросить ее.

Все его действия так сильно противоречили словам.

Он не хотел чувствовать. Не позволил себе привязаться. Но тогда почему его руки держали меня так, будто я – самое ценное, что у него есть? Почему его дыхание становилось прерывистым, когда я невольно прижималась ближе?

И в этот момент я поняла.

Я бесповоротно влюбилась.

Влюбилась в мужчину, который боялся любить. Влюбилась в момент, который не имел будущего.

Но сейчас… сейчас он держал меня так крепко, что на секунду показалось – возможно, всё‑таки возможно – он тоже почувствовал. Возможно… он не отпустит меня.

***

Глаза резало от соли. Мир вокруг – сплошная темная бездна. Я крутилась на месте, ноги свело судорогой, но я продолжала отчаянно махать руками, будто это хоть как‑то помогло бы не уйти на дно. Невидимые кандалы держали меня, не давали всплыть – словно сама судьба говорила: Ну что, Талия, пора познакомиться со смертью поближе.

И тут я увидела его.

Хантер прямо подо мной. Тонет. Но… он не борется. Почему он не борется?

Его руки и ноги широко раскинуты, как у распятого, а глаза – остекленевшие, полные такого безнадежного отчаяния, что у меня внутри всё сжалось. Я попыталась крикнуть, но вода глушила любой звук. Мой рёв утонул в этой безмолвной тьме, как и сам Хантер.

Он медленно опускался вниз, а я… я ничего не могла сделать. Не могла пошевелиться. Только чувствовала, как легкие заполняются водой, грудь разрывается от жгучей нехватки кислорода, а виски пульсируют.

Хантер отдалялся. Шел на дно. Умирал на моих глазах.

А я могла только смотреть.

И последнее, что я увидела, прежде чем мое сознание отключилось – его улыбка.

***

Я подскочила на кровати, схватилась за горло, судорожно глотая воздух. Грудь вздымалась и опадала, пот стекал по лбу, смывая остатки сна. Я попыталась сориентироваться, начала крутиться и оглядываться по сторонам.

Где я, черт возьми? Что это было?

Знакомый прозрачный тюль, мягко развевающийся от утреннего морского ветра, привел меня в чувство. Солнечные лучи пробивающиеся в спальню, ярко освещали… да‑да, именно – пустующую половину кровати. Будто вселенная решила подчеркнуть: Смотри, Талия, вот он – момент истины. Ты осталась одна.

Я схватила телефон с прикроватной тумбочки. Половина одиннадцатого. Хантер уехал несколько часов назад. Проверила будильник. Черт, конечно же, он отключён.

Хантер не позволил мне уехать первой – молча собрался и ушёл сам. Словно поставил точку там, где я хотела поставить многоточие.

Воспоминания о прошедшей ночи ударили в сердце, как электрический разряд. В голове – калейдоскоп образов, от которых то жарко, то холодно. Его уверенные руки на моей талии, будто он имел право на каждый сантиметр моего тела. Теплое дыхание на моей шее – такое прерывистое, почти отчаянное. Шепот, который всё ещё звучал где‑то внутри, как заевшая пластинка: Ты моя…

Это стало чем-то вроде нормы. Быстрый и страстный секс – в машине, на пляже, в укромном уголке парка. Адреналин, риск, смех сквозь стоны. Но когда мы возвращались домой и выключался свет… тогда всё менялось. Мы выбивали себя под кожей друг у друга – ласкали, запоминали, впитывали, словно пытались оставить след навсегда.

И сейчас, думая об этом, я отказывалась верить, что Хантер ничего не чувствовал. Он боялся признаться. Боялся своих собственных чувств. Между нами было не просто слияние тел. Мы не просто занимались сексом – мы занимались любовью. И где‑то в глубине души я лелеяла маленькую надежду – хрупкую, как утренняя роса, как стекло, по которому уже ползет трещина: может, он не забудет меня?

Мой взгляд невольно упал на прикроватную тумбочку с его стороны и сердце на миг замерло. Письмо, а поверх него – ожерелье. Из мелких красивых камней, которые мы вместе собирали несколько дней назад на пляже.

Из меня вырвался горький всхлип, когда я взяла ожерелье в руки. Все камни разные по форме, цвету и фактуре. Сквозь них продета простая тонкая верёвка с маленькими замочками на концах. Ничего роскошного. Ничего дорогого. Но эта простая вещь требовала усилий и старания.

Боже… Хантер сделал это для меня?

Возможно, он ездил в мастерскую, чтобы всё аккуратно собрать. А может, сидел ночью и сам продевал веревку сквозь отверстия, ругаясь на мелкие камни. Не имело значения. Важен сам жест. Он хотел, чтобы я запомнила его.

Перебирая холодные камни пальцами, я не смогла сдержать слез. Они покатились по щекам, упали на ожерелье.

Я снова вспомнила, как Хантер задерживал дыхание, когда я касалась его шеи. Как дрожали его пальцы, когда он убирал волосы с моего лица, будто я была чем‑то хрупким, что можно сломать. Как он шептал мое имя – не как слово, а как молитву, как заклинание, способное удержать момент.

Черт. Возьми себя в руки, Талия! Все закончилось!

И это было правдой. Я ничего не знала о Хантере – только имя, город и возраст. В Сиэтле наверняка сотни мужчин с такими данными. У меня не было ни контактов, ни зацепок, ни средств, чтобы искать его. Да и… нужно ли это ему?

Смахнув слезы, я взяла письмо. Почерк – идеальный: аккуратный, четкий, с витиеватыми заглавными буквами и смешными завитками. Такой же, как его обладатель – вычурный, дотошный и педантичный Хантер.

«Дорогая Талия,

Прежде всего, хочу сказать спасибо. Спасибо за то, что сделала мой отпуск таким… незабываемым. Ты открыла мне глаза на многие вещи, и я безумно благодарен тебе за это.

Моя жизнь до тебя была чередой обстоятельств, над которыми, как я думал, не властен. Я будто плыл по течению, сам не зная куда. Но твой юный оптимизм, твой заразительный смех, твой взгляд на жизнь – они дали мне хороший пинок под зад. (Смотри – я ругаюсь.)

Ты изменила что‑то во мне. Что‑то важное. И я никогда этого не забуду.

Сделай мне одолжение, Талия – не гаси эту искру в себе из‑за других людей. Когда ты вернёшься домой, оставайся той сумасшедшей, прекрасной сиреной, которой ты была рядом со мной. Если люди не принимают тебя – значит, им не место в твоей жизни.

Уважай себя, Талия. Выбери мужчину, который не будет бояться сказать «я люблю тебя». Который не будет прятаться за холодными фразами. Который будет гордиться тем, что ты рядом. Который будет достоин тебя.

Я очень надеюсь, что ты не разглядела во мне такого, потому что я… я не такой. Я прошу забыть меня и жить дальше. Жить счастливо.»