Alani sive Aas. Аланы–Осетины. Аланы–осетины в исторической науке

Г. А. Кокиев в 1920-х годах XX века, исследуя вопросы времени и обстоятельств расселения осетин в горных ущельях Центрального Кавказа и Южных склонов хребта, также заинтересовался соотношением между аланами и осетинами[74]. Учёный утверждал, что этническое наименование алан-асов относится только к осетинам. Позже взгляды Г. А. Кокиева претерпели некие изменения под влиянием того факта (по мнению многих учёных, ошибочного), что Прокопий Кесарийский ещё в VI в. упоминает алан как общий термин для северокавказских племён.

Ю. С. Гаглойти уточнил, что учёные, ссылающиеся на Прокопия, исходили из его сообщения о том, что аланы доходят до Каспийских ворот, относя это к Дербентскому проходу. В то время как в действительности Каспийскими воротами византийский историк называл Дарьяльское ущелье[75]. Этот факт подтверждает, например, Ю. Кулаковский, указывая, что Вс. Ф. Миллер, ошибочно принимая Каспийские ворота за Дербентский проход, выводит из слов Прокопия неправильное заключение, будто он под Аланами разумеет «все северо-кавказские народы»[76].

К 1920-м годам относится начало научной деятельности Е. Г. Пчелиной, которой принадлежит ряд весомых исследований по истории Осетии. К их числу относятся работы по археологии[77], этнографии осетин[78] и, конечно же, по отдельным вопросам средневековой истории алан[79]. Опираясь на собранные ею археологические и этнографические материалы, а также на знание фольклорных источников, Е. Г. Пчелина анализировала особенности материальной и духовной культуры осетин не только периода Средневековья, но и более ранних эпох. Она была первой, кто сумел связать археологические артефакты конца VI–VII вв. из Рекома с сюжетами и персонажами Нартовского эпоса. В одной из ранних работ она коротко изложила и свои взгляды на этногенез осетин, утверждая, что выдвинутая Н. Я. Марром теория не общепринята, и в целом Е. Г. Пчелина не оспаривала мнений Вс. Ф. Миллера и М. М. Ковалевского об иранизме (арийстве) осетин.

В духе яфетической теории Н. Я. Марра высказывались относительно этногенеза осетин Б. Е. Деген-Ковалевский и Л. А. Мацулевич. Б. Е. Деген-Ковалевский отрицал, что термин «алан» является именем какого-либо этнически определённого племени, считая, что основа этого имени имеет целый ряд соответствий в живых языках Кавказа. Он утверждал, что термин «алан» был «стадиальным термином, которым многие племена, в том числе и на Северном Кавказе, называли себя и своих соплеменников со значением «человек», «люди», «народ» и, следовательно, мог действительно относиться ко многим племенам[80]. Генетическую связь осетин с аланами, а также мнение о том, что осетины «осы» грузинских летописей являются остатком алан он объявил достоянием буржуазной науки[81]. И, при всём этом, укажем на достаточно парадоксальный факт – единственным источником для такого вывода послужили записи итальянского путешественника XV века Иосафата Барбаро, сведения которого не только не опровергают идентичность алан и асов, а как раз подкрепляют эту точку зрения.

Необходимо специально оговорить, что в целом по части иранского характера термина «алан», восходящего к древнеиранскому «ариана», в науке разногласий практически нет[82]. Специальную статью аланской проблематике посвятил и другой последователь Н. Марра – Л. А. Мацулевич[83]. Утверждая, что «аланы как народность, вызрели в сарматской среде», он отрицает их ираноязычность, вслед за Н. Марром, сближает их по языку с абхазами. Сами же сарматы в его представлениях являются исконными автохтонами Кавказа. По мнению В. А. Кузнецова, подобная постановка вопроса вообще лежит «вне науки»[84]. Что касается этногенеза осетин, то, не отрицая их идентичности аланам, Л. А. Мацулевич пишет, что осетины – это собственно осы или асы… в древней Руси известны под названием «ас». Вместе с тем он отмечает, что в Средней Азии есть параллельный полному названию осетин этноним «исседон», не указав, что Плиний упоминал это имя относительно центральной части Северного Кавказа. Он также проигнорировал тот факт, что осетины терминологически связываются с многочисленными племенами Средней Азии и Семиречья с этнонимом «ас». По мнению Ю. С. Гаглойти, целенаправленно изучавшего в числе прочего и историографию, связанную с «аланской» проблематикой, Л. А. Мацулевич, не найдя правильного соотношения между ролью ираноязычного элемента и местной кавказской среды в процессе формирования осетинского этноса, также не нашёл и путей решения этого вопроса[85].

Одним из фундаментальных исследований является монография З. Н. Ванеева «Средневековая Алания»[86]. На основании большого количества письменных источников и лингвистического материала учёный предоставляет убедительную доказательную базу идентичности средневековых алан, овсов из грузинских летописей, ясов из летописей русских и асов других источников. Кроме того, автор является сторонником узкоэтнического характера термина «аланы». В этой монографии, помимо соотношений между аланами и осетинами, исследуются проблемы социально-экономической структуры средневековой Алании, христианства алан, просвещения и многое др. З. Н. Ванеев коснулся и вопроса участия алан в этногенезе осетин. Он счёл, что аланские племена, с древнейших времён обитавшие на обширных пространствах, подвергались самому разностороннему влиянию и смешению, в результате чего их этнический и антропологический тип мог претерпеть достаточно ощутимые изменения. Он утверждает, что нельзя ожидать абсолютного внешнего сходства «в антропологическом смысле даже средневековых кавказских алан с теми белокурыми аланами придонских степей, которых отмечает Аммиан Марцеллин». Относительно этногенеза алан-осетин учёный считал, что они являются народом, «образованным из разных этнических элементов, в том числе иранских, кавказских и др.»[87]. В целом, в дискуссии о соотношении этнонимов «алан» и «осетин» он занимал последовательную, принципиальную позицию и, как уже упоминалось, на основе большого фактического материала доказывал идентичность алан сочинений римских и арабских авторов, овсов грузинских хронистов, ясов древнерусских летописей. Помимо данной монографии, З. Н. Ванееву принадлежит также и ряд других работ по отдельным вопросам истории алан-осетин, в том числе – о времени заселения Южной Осетии[88]. В целом, разыскания учёного по отдельным аспектам истории алан-осетин стали заметной вехой в кавказоведении[89].

В области этнической истории осетин работал Б. В. Скитский. Его перу принадлежат такие работы, как «Очерки по истории осетинского народа с древнейших времён до 1867 г.» (Изв. СОНИИ, т. XI, Дзауджикау, 1947), «К вопросу о феодализме в Дигории» (Изв. СОНИИ, т. V), ряд глав в «Истории Северо-Осетинской АССР» (М., 1959) и др. В своих трудах учёный обосновывал идею этнического единства осетин со скифо-сармато-аланским миром. Вместе с тем, он признавал теорию В. И. Абаева о двуприродности осетин.

Для научной разработки проблем скифо-сарматского и аланского мира, а также выяснения его связей с этнической историей осетин много сделал выдающийся учёный-иранист В. И. Абаев. Такие его работы, как «Происхождение и культурное прошлое осетин по данным языка», «Скифский язык», «Аланика»[90], «Нартовский эпос»[91], «Скифский быт и реформа Зороастра[92], «Среднеазиатский политический термин афшин»[93], статьи по религиозным верованиям древних осетин[94] и многие другие представляют собой крупный вклад в алановедение и в прояснение прошлого осетинского этноса. В. И. Абаев доказательно представил тот факт, что в составе тех скифов и сарматов, что в VII в. до н. э. жили на равнинах Южной России и Северного Кавказа, а начиная с I в. н. э. стали известны уже как аланы, были и предки современных осетин. Ценно, что такое своё утверждение учёный обосновывает богатым материалом. Нельзя не отметить, что, в отличие от многих других исследователей, В. И. Абаев, указывая на генетическую близость алан со скифами и сарматами, не упускает из вида тесную связь алан с сако-массагетскими племенами Средней Азии. Это восполнило огромную брешь в алановедении, прежде приводившую многих исследователей к выводам, не имеющим ничего общего с научной разработкой истории алан.

Более того, придерживаясь гипотезы древних и средневековых ираноязычных связей осетин, именно В. И. Абаев впервые научно обосновал роль и значение местного кавказского субстрата в формировании осетинской этноязыковой культуры. Он установил кавказское влияние в основных областях осетинского языка: в фонетике, синтаксисе и лексике. Эти явления, по мнению В. И. Абаева, не могли быть результатом простых заимствований, но свидетельствуют в пользу длительных контактов североиранских предков осетин с кавказскими племенами. Его статьи о значении кавказского субстрата в этногенезе осетин способствовали преодолению односторонности теории происхождения осетин, а конкретно – в недооценке местной кавказской среды[95].

Неоспоримы утверждения В. И. Абаева и о том, что «основные положения, касающиеся этногенеза осетин, стоят прочно и непоколебимо: наличие иранского элемента в их этнической культуре и их изначальное культурно-языковое родство с другими народами индо-европейского круга; северный путь их движения на Кавказ; преемственная связь их со скифами, сарматами и аланами»[96].

В контексте рассматриваемой проблемы интересно исследование алано-грузинских отношений, проведённое Г. Д. Тогошвили[97]. Учёный собрал богатый материал из древнегрузинских, армянских, византийских и римских источников. В своих изысканиях он пришёл к выводу о большой важности в истории двух народов многовековых интенсивных военно-политических, экономических и культурных связей. В числе прочего он показал, что аланские дружины участвовали в многочисленных компаниях против завоевателей Грузии, нередко влияли на ход и результат внутриполитической борьбы, протекавшей в Закавказье.

Вопросами этногенеза осетин немало интересовался Е. И. Крупнов. Он обращался к происхождению осетин в нескольких своих работах[98]. Одним из его весьма оригинальных и спорных утверждений является тезис о том, что язык не всегда служит верным признаком путей формирования народа, так как «может быть сменён, заимствован. Другое дело, утверждает учёный – самый процесс исторического развития осетинского народа, его культуры, в частности языковой»[99]. Вместе с тем, Е. И. Крупнов не отрицал, что язык есть решающий признак этнической общности. Он утверждал, что этнокультура «даже осетинского (в историческое время ираноязычного) народа издавна формировалась на местной, уходящей в глубь веков, специфической кавказской основе. Это обстоятельство органически связывает осетинский народ с родной для него кавказской почвой, которая на протяжении столетий питала его яркую и оригинальную культуру, как и культуру других коренных народов Северного Кавказа». Он писал, что «по языку осетины действительно иранцы, по культуре же они типичные кавказцы, как и другие коренные народы Северного Кавказа[100].

По мнению Ю. С. Гаглойти, тот факт, что по своей культуре осетины являются типичными кавказцами, вряд ли может кого-то удивить. Напротив, «странно было бы ожидать обратное, принимая во внимание, что осетины вместе с другими народами Кавказа находятся в сходных физико-географических условиях более двух с половиной тысяч лет. Это сходство условий материальной жизни, взаимное общение и влияние, естественно, не могло не привести к близости в обычаях, нравах, религиозных представлениях, строительстве и планировке жилищ, антропологическом типе и т. д. Вместе с тем, этот фактор не мог, конечно, устранить различия в языке, являющемся важнейшим признаком этнической принадлежности, а также в некоторых обычаях и обрядах[101]. Отдельные исследователи, такие как Р. М. Мунчаев и В. И. Марковин, считают точку зрения Е. И. Крупнова об этногенезе осетин весьма гипотетичной и требующей «развёрнутой научной аргументации». По их мнению, при таком решении остаётся совершенно неясным, почему, например, избежали «иранизации» древние племена северо-западного Кавказа. «Ведь синдо-меотские племена испытали на себе не менее сильное влияние скифо-сарматской культуры»[102]. Ю. С. Гаглойти считает, что ираноязычность осетин не может быть объяснена лишь механическим усвоением местными кавказскими племенами иранской речи пришельцев. Появление ираноязычной народности на Северном Кавказе должно быть связано с приходом сюда самих носителей этой речи, независимо от того были ли это скифы или сармато-аланы. Поэтому этногенез осетин не может решаться лишь в аспекте автохтонного развития этого этноса без учёта роли и значения скифо-сарматского (аланского) элемента и без выяснения конкретной картины продвижения ираноязычных племён на Северный Кавказ и их этнических взаимоотношений. Концепция Е. И. Крупнова, считает Ю. С. Гаглойти, не даёт удовлетворительного ответа на эти вопросы[103].

По мнению Ю. С. Гаглойти, этническую основу осетинского народа составили ираноязычные кочевники, ассимилировавшие местное кавказское население. Быстрой ассимиляции, как считает автор, способствовало то, что среди кавказских автохтонных племён имелись носители североиранских языков. В качестве аргументов Ю. С. Гаглойти приводит сведения древнегреческого географа I века до н. э. Страбона. Описывая насельников горной зоны Центрального Кавказа и его западных склонов, он отмечает: «Большая часть их принадлежит к сарматскому племени, и все они являются кавказцами». В другом пассаже Страбон говорит, что горную часть Иберии занимают воинственные племена, сходные в образе жизни со скифами и сарматами, с которыми они находятся и в соседстве, и в родстве.

Отметим также, что к проблемам алановедения следует отнести и этнографические изыскания в области культово-обрядовой жизни осетин. Так, в осетинской этнографии М. Гарданти зафиксирован весенний ритуал, в ходе которого мужчины укладывали на землю кинжал и возле его острия втыкали саблю. Происхождение данного обряда приписывалось эпическим предкам – нартам[104]. Вполне обоснованным представляется вывод, что этот ритуал восходит к древнему «скифо-аланскому культу» поклонения Аресу-мечу[105].

Многое для разработки аланской тематики было сделано В. А. Кузнецовым. Первая же его крупная работа[106] вызвала интерес специалистов. Правда, не все высказанные автором идеи нашли понимание и поддержку его коллег. Так, в вопросе этногенеза алан-овсов многие рассмотрели сужение содержания этнонима «аланы» до уровня географического термина, что встретило решительное возражение специалистов[107]. В связи с этим В. И. Абаев указал на «опасную тенденцию обезличить аланскую народность»[108]. Во взглядах В. А. Кузнецова в советский период намечается некоторая вариативность. В статье «Аланы», написанной им для издания «Большая советская энциклопедия», он практически ассоциирует алан с осетинами, указывая, что самоназванием алан является эндоэтноним «ироны»[109]. В целом же высказанная им на восемь лет раньше концепция этногенеза осетин сводилась к следующему. В начале I тысячелетия н. э. на территории современной Осетии обитала группа родственных автохтонных племён, генетически связанных с носителями позднекобанской культуры конца I тыс. до н. э. Учёный условно называет их «иронскими». Он утверждает, что они говорили «на особом наречии древнейшего иберо-кавказского языка»[110].

При этом В. А. Кузнецов весьма неудачно ссылается на доклад В. И. Абаева на научной сессии, посвящённой проблеме этногенеза балкарского и карачаевского народов. В этом докладе В. И. Абаев рассматривал аланский субстрат в балкаро-карачаевском языке. В частности, он утверждал, что до прихода тюркоязычных племён на территории Балкарии и Карачая жили аланы и что балкарцы и карачаевцы оформились на аланском субстрате[111]. В этой своей работе В. И. Абаев не пишет ни о каком иберо-кавказском наречии «иронских» племён. Возможно, В. А. Кузнецова ввела в заблуждение заметка об этой сессии, на которую он ссылается. В ней говорилось, что в своём докладе В. И. Абаев «выяснил, что у балкарцев, карачаевцев, осетин и других народов Северного Кавказа имеется множество сходных слов» и что, по его мнению, в основе кабардинского, осетинского и других языков лежит какой-то древний язык (видимо, аланский)»[112]. По мнению Ю. С. Гаглойти, эта заметка неточно передаёт содержание доклада В. И. Абаева, однако В. А. Кузнецов не мог не знать точку зрения Василия Ивановича об аланском субстрате в балкаро-карачаевском языке.

В своей монографии «Аланские племена Северного Кавказа» (Материалы и исследования по археологии СССР. МИА, № 106, 1962) В. А. Кузнецов сосредоточивается на археологическом материале, признавая его приоритет над письменными источниками и данными языкознания. В одной из своих относительно ранних работ В. А. Кузнецов утверждает, что в первых веках нашей эры «иронские» племена вступают в соприкосновение с сарматами, продвинувшимися в степи Северного Кавказа из Северного Прикаспия. Тогда же, по его мнению, в среде этих сарматских племён появляются и аланы, первоначальной территорией которых «могла быть область Яньцай-Аланья между Аралом и Каспием. Связывая появление алан на Северном Кавказе с гуннским нашествием, автор утверждает, что в результате огромная масса алан продвинулась из Прикаспия и Поволжья в Предкавказье. Центр тяжести аланской миграции пришёлся в силу объективных исторических причин на территорию Северной Осетии. С этого времени начинается якобы продвижение алан в глубь Кавказского хребта и ассимиляция ираноязычными аланами местных кавказских племён, завершившаяся формированием этнического ядра современного осетинского народа – иронцев[113].

Эту точку зрения подверг критике Ю. С. Гаглойти, утверждая, что аланы появляются в Предкавказье не в IV в. н. э., а значительно раньше. Учёный счёл, что выстроенная В. А. Кузнецовым картина этногенеза осетин далека от действительности, поскольку автор игнорирует роль доаланского ираноязычного элемента на Северном Кавказе в формировании осетин. Хотя в своей монографии, выделяя локальные варианты аланской культуры, В. А. Кузнецов постоянно отмечает наличие здесь сарматских могильников и говорит о генетической связи алан с сарматами. Ю. С. Гаглойти утверждает, что, если не считать указания В. А. Кузнецова на участие сарматов-сираков в формировании западной ветви осетин-дигорцев, причём сираки противопоставляются аланам, то роль ираноязычных сарматов в этногенезе осетин сводится на нет. И что самое характерное, В. А. Кузнецов считает, что не аланы ассимилировали местные племена, а, наоборот, сами были ассимилированы местными кавказскими племенами[114].

Ю. С. Гаглойти так определил участие В. А. Кузнецова в формировании концепции этногенеза осетин: «Ошибочная трактовка времени и условий появления алан на Северном Кавказе и их роли в этом процессе, подчёркивание генетической связи алан с сарматами, с одной стороны, и фактическое противопоставление их друг другу, с другой, расширенное употребление термина «аланы» – эти и ряд других факторов не позволили, как нам кажется, исследователю создать убедительную концепцию происхождения осетинского народа»[115].

Тем не менее, исследования В. А. Кузнецова заполнили один из важнейших пробелов кавказской историографии политической истории Алании. Своеобразным итогом многолетних поисков В. А. Кузнецова стала монография «Очерки истории алан»[116]. Продолживший в постсоветское время свои аланские штудии, В. А. Кузнецов выступил в 2002 г. с монографией «Христианство на Северном Кавказе до XV века»[117]. Особое внимание уделено христианизации Алании, в связи с чем предложены новые гипотезы, выводы, исторические реконструкции. Явление христианства на Северном Кавказе автор рассматривает как феномен средневековой цивилизации, оставивший глубокий и плодотворный след как в духовной, так и в материальной культуре народов региона.

Историю формирования различных народов Северного Кавказа и их культуру рассматривает В. Б. Ковалевская[118], для которой характерен скрупулёзный источниковедческий анализ разнообразных памятников. На основе археологических данных она пришла к выводу, что аланы, появившись на Северном Кавказе на рубеже нашей эры, напрямую участвовали в этногенезе осетин, они также повлияли на судьбу других горских народов – балкарцев и карачаевцев. На основе более широкого научного обзора расположения алан и их некоторых социальных и «профессиональных» специфик, В. Б. Ковалевская отмечает, что они «были в хорошей позиции, чтобы стать частью новой средневековой аристократии, её элитой». Она также высказала мнение, что в Старом Свете ираноязычные пришельцы оказали такое влияние на быт и культуру его народов, что автор «Истории Британии» эпонима (родоначальника) Европы назвал Аланом[119].

Разработкой вопросов, связанных с историческими судьбами алан и татаро-монголов, занимался Т. А. Гуриев. Изучение древних, средневековых источников западных авторов и записей китайских хроник и свидетельств, сделанных на монгольском языке, нартоведческие исследования учёного, в частности выявленные скифо-нартовские параллели в сюжетах и мотивах, богатый корпус собственных имён и др.[120], привнесли новые аргументы в доказательную базу об алано-осетинской преемственности.

Заметным событием стала монография Р. А. Габриелян, посвящённая армяно-аланским отношениям в I–IX вв., а также сборник армянских источников по истории алан[121]. Ссылаясь, в частности, на источник VII века «Ашхарацуйц», локализующий алан в Центральном Предкавказье, автор указывает на узкоэтнический характер этнонима алан, различая основные компоненты алано-осетинского этноса – ашдигор, дигор, двал[122].

Многие проблемы аланской истории активно исследовались в советский период, но не получили окончательного разрешения, оставаясь предметом научных дискуссий.

В постсоветский период алано-осетиноведение вступает в новый период. Уже со второй половины 80-х гг. в отечественной науке происходит процесс раскрепощения исторического сознания, отказа от привычки к устоявшимся схемам и директивным оценкам, от страха «ошибиться» и не попасть в «общую струю». С этого же времени резко возрастает интерес к ранним этапам истории народов. Алановедческие штудии обретают в это время новое дыхание. С 90-х гг. плодотворно работает в аланской тематике Ф. Х. Гутнов. Специалист по социальной и политической истории средневековой Алании, он выступает в эти годы с рядом исследований, представляющих оригинальное концептуальное видение процессов классогенеза и полигенеза в аланском обществе. Учёный полагает, что новая система управления у алан формировалась не через «разложение общины», а посредством узурпации функций (военного) управления. Новая парадигма алановедения развивается в фундаментальных трудах учёного: «Средневековая Осетия» (1993); «Ранние аланы: проблемы этносоциальной истории» (1993); «Аристократия алан» (2005); «Горский феодализм» (в трёх томах 1997, 1998, 2014); «Аланы» (2011); «Скифы и аланы» (2014); «Осетинские фамилии» (2015) и др.[123] Автор доказывает, что эволюция общественного строя народов северокавказского региона представляет значительный интерес для выявления специфики политогенеза у народов Евразии. Подчёркивается, что кавказский материал важен для понимания общей проблемы генезиса феодализма. Выводы, к которым пришёл учёный, чрезвычайно важны и для понимания процессов феодализации у позднейших осетин – ведь тенденции классообразования и социогенеза у осетин имели истоком аналогичные процессы в аланском социуме.

Проблемы истории и культуры ранних алан исследуются в многочисленных трудах А. А. Туаллагова[124]. Они основываются на анализе археологических данных, включающих полученные в ходе непосредственного участия автора в работе археологических экспедиций, а также сведений письменных и эпиграфических источников. Часть полученных в ходе научных исследований результатов привлечена в процессе изучения аланского этапа в этногенезе осетин и интерпретации материалов с позиций преемственности и отражения в различных областях материальной и духовной культуры осетин. Особый интерес представляет монография «Меч и фандыр (Артуриана и Нартовский эпос осетин)», посвящённая анализу гипотезы о влиянии истории и культурных традиций сарматов и алан на сложение Артурианы. Легенды о короле Артуре и рыцарях «Круглого стола» традиционно интерпретировать в рамках языческих традиций кельтского мира. Новое направление исследований, основанное на наблюдениях о возможном влиянии на сложение популярных средневековых легенд со стороны истории и традиций ираноязычных народов Евразии, предложенное К. Скотт Литтлтоном и Линдой А. Малкор[125], получило в монографии А. А. Туаллагова весомые аргументы.

Труды Р. Г. Дзаттиаты вводят в научный оборот богатейшие археологические материалы[126]. Оборонительные и бытовые сооружения, разнообразные погребальные и культовые памятники, различные категории предметов вооружения и обихода, культа и украшений дают неоценимые факты для реконструкции исторического бытия осетинского народа и его предков. Автор отмечает многочисленные элементы скифо-сармато-аланской культуры, проявившиеся в изобразительных сюжетах и мотивах, других элементах декора, орнаментике, а также языке, быте, фольклоре осетин. Археологические памятники говорят о преемственности и непрерывности традиций, свидетельствуют о неизбывности и неисчерпаемости народного творчества.