Alani sive Aas. Аланы–Осетины. Аланы–осетины в исторической науке

Не осталась незамеченной эта непоследовательность в выводах и для редакции издания «Сборник сведений о кавказских горцах», где печатались материалы В. Пфафа. В рецензии к его работам указывалось, что в них «не видно полного основания для принятия тех выводов и предложений, к которым приходит автор»[27]. В целом суть претензий у исследователей к В. Пфафу сводилась к следующим моментам. Так, он подменил конкретный анализ этногенеза осетин общими рассуждениями об их ираноязычных предках (сарматах, аланах) и «совершенно фантастическим» утверждением о синтезе иранцев-осетин с семитами в XV в. до н. э.[28]. Согласно Ю. С. Гаглойти, утверждение Пфафа о смешении осетин-иранцев с семитами около XV в. до н. э. не подтверждается абсолютно никакими историческими данными[29].

Справедливо рассматривая Нартовский эпос как ценный источник, В. Пфаф в трактовке фольклорных сюжетов был чересчур прямолинеен, ошибочно приняв нартов за реально существовавший народ. Он отождествляет легендарных нартов осетинских сказаний с воинственным народом мардов, живших, по данным древних авторов, на южном берегу Каспийского моря и в горах Эльбруса. По его мнению, эти марды (нарты-осетины) «могли перенести название Эльбрус на высочайшую вершину Кавказа, около которой они, вероятно, впервые поселились»[30]. Однако следует учесть, что, согласно исследованиям специалистов, нарты являются фольклорным отражением предков осетин: скифов, сарматов, алан. Большинство сюжетов эпоса осетин имеет аналогии из истории и быта ираноязычных племён юга России[31]. Помимо этого, В. Пфаф значительно расширяет круг ираноязычных предков осетин и пишет, что предки последних «принадлежали к великой семье народов, населявших, вместе с некоторыми семитическими племенами, Иранское плоскогорье и, вероятно, называвшие себя общим именем или Ирон, или Ары (арии Геродота)». Он также не противопоставляет друг другу алан и осов и правильно отмечает наличие двух волн ираноязычных племён на Северном Кавказе. В. Пфаф считает, что в конце I в. до н. э. – начале I в. н. э. приходят в движение кочевые народы, населявшие Туранскую низменность и часть среднеазиатского плоскогорья. В числе первых в Европу пришли аланы – «потомки той ветви древних массагетов, которые уже во время Кира обитали в степях, на восточном берегу Каспийского моря». Аланы вторглись на Северный Кавказ, где тогда уже обитала «другая ветвь громадного мидо-персидского племени, известная здесь под названием осов или нартов. Так как осы говорили на том же языке и, вероятно, придерживались, вследствие общего происхождения, тех же обычаев, как и аланы, то последние легко с ними могли смешаться и составить один народ»[32].

И всё же, несмотря на то, что ценность работ В. Пфафа, в которых был собран почти весь доступный в то время материал, в значительной мере снижалась не подтверждёнными фактическими материалами, произвольными построениями, они имели определённое значение в повышении интереса к изучению далёкого прошлого осетинского народа. К его бесспорным заслугам следует отнести первую в литературе широкую и разностороннюю характеристику социальных отношений у алан-осетин[33].

Нельзя не отметить и труды, посвящённые Осетии и осетинам, другого русского исследователя – Д. Я. Лаврова. Его работа под названием «Исторические сведения об Осетии и осетинах» была опубликована в «Сборнике материалов для описания местностей и племён Кавказа» в 1883 г. в Тифлисе. Данные, предоставленные автором, весьма интересны для анализа, и представляют собой неожиданные версии этногенеза осетин. В частности со ссылкой на учёного Шопена, который занимался сбором историко-филологических сведений относительно прошлого осетин, он пишет, что «названия «оссы, осси» как прототип «осетины» и «ироны» – производное от «ир» – представляют слова-названия, имеющие один исторический источник своего происхождения. Так, г. Шопен сообщает, что древнейшие китайские летописи упоминают о народе «ир», названном впоследствии (не ранее 2300 л. до Р. Х.) на зендском и санскритском наречиях «и-ры; а-и-ры», по некоторым произношениям, «виры», откуда и латинское vir. Эти виры или иры поклонялись зодиакальному тельцу Оссу». В VII в. до Р. Х. скифы во время вторжения в Азию захватили в плен целую колонию иров и поселили их на севере Кавказа, где обитали «поклонники коня»[34]. Ещё одна версия, приведённая Д. Л. Лавровым, говорит о тождестве осов-осетин с Геродотовыми исседонами[35]. Помимо прочего, Д. Л. Лавров приводит следующий исторический факт: «Помпей, разбивший Митридата Понтийского, настойчиво преследовал его через земли осетин-аланов и Кавказские ворота. Аланы, собравшие 60 тысяч пехоты и 22 тысячи конницы, хотели было отразить дальних иноземцев, но были разбиты. Римские войска в числе сражавшихся аланов-осетин заметили много женщин. Последнее обстоятельство ввиду существовавшего у древних народов сказания об амазонках было причиной того, что римские солдаты некоторые из найденных после сражения предметов одежды и вооружения признали амазонскими»[36].

К проблеме этногенеза осетин не оставались равнодушными также представители грузинской интеллигенции, о чём можно судить по статье Ильи Чавчавадзе, опубликованной в номере 13 газеты «Иверия» и посвящённой этнической принадлежности осетин. Разбирая и анализируя существующие теории по этому вопросу, И.Чавчавадзе выступает в этой статье как сторонник сарматского происхождения осетин[37].

Крупнейший представитель российской науки конца XIX и начала XX в. Всеволод Фёдорович Миллер в 1879–1886 гг. совершил шесть научных экспедиций в Осетию, основательно овладев языком, записывал фольклорные памятники, изучал быт и верования народа. В ходе работы над историей он широко использовал данные таких нетрадиционных источников, как лингвистика, топонимика, нумизматика и др., стремясь извлечь из них хотя бы «долю подлинной исторической истины». Нет необходимости в анализе всех его работ, поэтому в контексте озвученной темы мы обратимся лишь к третьей части фундаментального труда, в которой рассмотрены вопросы древней и средневековой истории алан. Именно в третьем томе В. Ф. Миллер убедительно обосновал генетическую связь между кавказскими аланами и осетинами, приведя доказательства того, что имя кавказских алан распространялось на предков осетин. Рассматривая древние и средневековые периоды жизни «оссов» (алан), В. Ф. Миллер детально остановился на вопросе исторической этнонимии и доказал принадлежность этнонимов ос, алан и яс к одному и тому же народу[38]. Опираясь на солидную источниковую базу, он пришёл к убеждению о принадлежности языка осетин «к иранской группе индоевропейской семьи»; предки осетин «входили в состав тех иранских кочевых племён, которые были известны за многие столетия до Р. Х. под именем сарматов и отчасти скифов…»[39]. Исходя из лингвистических и исторических данных о времени появления древних предков осетин на Северном Кавказе, В. Ф. Миллер считал, что они «входили в состав тех иранских кочевых племён, которые были известны за многие столетия до н. э. под именем сарматов и отчасти скифов и занимали припонтийские и приазовские степи на протяжении от нижнего Дуная до Волги и Урала». Время появления ираноязычных племён в причерноморских и приазовских степях В. Ф. Миллер относил по меньшей мере к X в. до н. э. Указывая на генетическую связь алан с сарматами и скифами, он в то же время высказывал предположение о возможности сближения с ними массагетов. Это положение Миллера подтвердилось последующими исследованиями. В другой работе учёный писал, что осетины являются остатком большого иранского племени, в классическую древность известного под именем понтийских скифов и сарматов, а в средние века – под именем алан. Проанализировав весь пласт античных, древнеармянских и древнегрузинских исторических памятников, В. Ф. Миллер, по сути, воссоздал жизнь аланских племён I–IV вв.[40] «Осетинские этюды» его бесспорно являются достоянием мировой науки и до сих пор вызывают большой интерес.

Разбирая возможные маршруты движения предков осетин на «их место жительства на северокавказской плоскости и в горах», В. Ф. Миллер писал: «У нас нет ни одного прямого исторического указания» на эту тему, поэтому «остаётся прибегнуть к данным языка, к рассмотрению культурных слоёв и спросить себя, не сохранилось ли в них каких-нибудь следов пути, которым шли предки осетин, прежде чем водворились на Северном Кавказе». Предпринятый анализ осетинских названий металлов убедил учёного в том, что аланы «должны были двигаться не с юга…, а с севера, близ обильных металлами отрогов Урала…»[41]. Многие исследователи придерживаются этой точки зрения[42].

Важным событием для отечественного кавказоведения стало издание трудов известного общественного деятеля, учёного, академика Императорской Санкт-Петербургской академии наук М. М. Ковалевского. Помимо фундаментальных исследований в области древнерусской старины, Средневековья, феодализма и ряда других, закрепивших за ним славу «выдающегося русского учёного», М. М. Ковалевский очень живо интересовался и прошлым осетинского народа. В монографии «Современный обычай и древний закон» он намеревался «объяснить фактами из быта этого народа многие вопросы древнего права»[43]. В предисловии к основному тексту М. М. Ковалевский остановился на раннесредневековом периоде истории осетин. По убеждению учёного, «Всеволоду Миллеру окончательно удалось обосновать тот взгляд, что осетинский язык принадлежит к иранской ветви арийских языков»[44]. Далее, согласно ему же, иранское происхождение осетин, «доказанное В. Миллером лингвистическими данными», нашло подтверждение в письменных источниках и археологических материалах. В давние времена на Северном Кавказе появились «кочевья Иранцев… в их числе были Аланы, отождествляемые нередко средневековыми писателями с народом Асси или Яссы наших летописей, иначе говоря, с осетинами». Мысль о тождестве алан и осетин показалась М. М. Ковалевскому настолько значимой, что он повторил её ещё раз: «Показания грузинских летописцев о древности Осетин находят себе решительное подтверждение в однохарактерных свидетельствах древних писателей об Аланах». В современных осетинах исследователь видел «уцелевший остаток многочисленных иранских поселений, какие расположены были некогда в Южной России». После нашествия монголов и Тимура они отошли в горы, где нашли «одновременно благоприятные условия для сохранения своей независимости и препятствия своему численному размножению»[45].

В контексте теории, предполагающей принадлежность осетинского языка к иранским, следует упомянуть и работы немецких учёных Генриха Хюбшмана[46] и Карла Мюлленхоффа[47]. Последний рассматривал осетин как потомков древних сарматов, связующим звеном между которыми он называл алан.

Бесспорным прорывом в осетиноведении, наряду с трудами В. Ф. Миллера, стала работа «Аланы по сведениям классических и византийских авторов» известного русского учёного, филолога-классика и историка Ю. А. Кулаковского. В своей книге он проследил в общих чертах политическую историю алан от времени их появления на европейской арене до монголо-татарских походов, а также счёл необходимым подчеркнуть актуальность исследования истории ираноязычных племён Кавказа, «так как судьбы алан составляют часть до-русской, если можно так выразиться, истории нашей родины»[48]. Касаясь проблемы этногенеза, учёный ограничился лишь констатацией того, что осетины «потомки и остаток древних алан». Он также посвятил специальную работу проблеме распространения христианства у алан[49].

Интерес к алано-осетинской проблематике не ослабевал у западных учёных и к началу XX в. К примеру, представитель немецкой исторической школы Я. Шарпантье в своей статье «Этнографическое положение тохаров», опубликованной в 1917 году, определяет современных ему осетин не потомками, но «соплеменниками» средневековых алан. Вместе с тем он отмечает, что «Осетины как самостоятельная часть большого аланского народа со своих насиженных мест в Трансоксиане и Согдиане попадают на Кавказ через юг Каспийского моря; в то время как собственно аланы шли из Киргизских степей и Поволжья в области на Кубани и Тереке»[50]. Шарпантье был глубоко убеждён в центральноазиатском происхождении как осетин, так и алан и фактически развил точку зрения В. Сен-Мартена, утверждавшего, что аланы и осетины были близкородственными, но разными народами. Аргументация его сводилась к следующему: «Их грузинские соседи всегда строго различали Алан-ети и Ос-ети; Константин Порфирородный упоминал алан, управляемых собственным царём, и асов (осетин) внутри Кавказа, среди которых находилось несколько вождей племён (Stammeshauptlinge); арабскому автору Масуди (943 по Р. Х.) также казалось необходимым проводить различие между аланами на севере и осетинами внутри Кавказа»[51].

Но, как справедливо полагает Ю. С. Гаглойти, эти аргументы весьма уязвимы: «Осами грузинские летописи и историки в разное время называли скифов, сарматов, алан и осетин. Иными словами, грузинская историография ставила знак равенства между назваными этносами, тем самым признавая преемственность ираноязычных скифов-сарматов-алан-осетин. Константин Багрянородный в действительности различает не «царей алан» и «вождей осов» (как об этом писал Шарпантье), а «эксусиократора» Алании и «архонта Асии», контролировавшего Дарьяльский проход[52]. Современные специалисты в «эксусиократоре» единодушно видят царя Алании. Отношения эксусиократора Алании и архонта Асии сопоставимы, очевидно, с отношениями великого князя и местных князей Киевской Руси X в. Что касается Масуди, то в доступных нам переводах его трудов обнаружить противопоставление алан и осетин не удалось. Появление алан в Юго-Восточной Европе Я. Шарпантье относил к I в. н. э.: «Первыми классическими авторами, упоминавшими их (алан) имя, были Сенека и Лукан. К этому времени имя народа было уже довольно хорошо известно в Риме». Далее цитируется рассказ Иосифа Флавия о том, как император Тиберий спровоцировал алан к нападению на Парфию. Аланы, «перейдя Главный Кавказский хребет, разорили Армению и Мидию; с этим сообщением вполне оправданно сопоставимы заметки Тацита о сарматах». Уже тогда часть алан находилась «в устье Волги и далее южнее на Тереке и Кубани, где в средние века располагалось, собственно, Аланское государство»[53]. Далее Шарпантье, обращаясь к свидетельству Плиния о связи алан с роксоланами, последний этноним трактовал как «аланы на Волге», усматривая в первой части названия племени Rox-alani иранское название р. Волги[54]. Помимо прочего интересны и маршруты, по которым, согласно Я. Шарпантье, ираноязычные племена мигрировали из Средней Азии. Согласно ему, в то время как аланы через каспийские степи двинулись в Европу, предки осетин («часть древнего аланского народа») «пошли южным путём и через Гирканию пробивались далее на Центральный Кавказ». Концепцию Сент-Мартена – Шарпантье об аланах и осетинах как родственных, но различных частях одной этнической группы, в разное время и разными путями переселившихся на Кавказ, Ю. С. Гаглойти справедливо объясняет стремлением исследователей согласовать, казалось бы, взаимно исключающие, факты. Это – пребывание осетин (осов грузинских летописей) на Кавказе с древнейших времён, идентичность алан и осетин и, вместе с тем, появление этнонима «аланы» в античных источниках лишь в I в. н. э. Не найдя правильного решения данных вопросов, вышеназванные учёные нашли выход в трактовке алан и осетин как двух различных, хотя и родственных, частях одного народа[55].

Австрийский исследователь Роберт Блайхштайнер в своей работе «Das Volkder Alanen», вышедшей в Вене в 1918 г., называет осетин потомками сакского (скифского) народа, жившего некогда на Понте, чей язык, «как выяснилось из собственных имён, был предшественником осетинского. Этот народ с I в. н. э. выступает под именем алан, которое восходит к имени ариа, как называют себя восточные осетины». Вместе с тем, он отметил недопустимость полного отождествления алан с саками, так как «в состав алан вошло некоторое количество иноязычных племён, в особенности кавказских». Тем самым P. Блайхштайнер объяснял наличие определённого количества неиндоевропейских слов в осетинском языке[56].

Г. В. Вернадский интересовался алано-славянскими связями. В истории ранних славян огромную роль он отводил Кавказу. Из «коренных племён Северного Кавказа», являющихся «особенно важными для изучающего русскую историю», исследователь выделил именно осетин (алан) «из-за их ранних и близких связей с русскими»[57].

Советская наука с её внушительной историографической традицией внесла весьма значительный вклад в полуторавековую историю развития аланистики. Новый импульс этому направлению был связан с усилением интереса к скифо-славянской проблематике[58].

Научное алановедение в советский период характеризовалось несколькими фундаментальными исследовательскими направлениями, особое место среди которых занимали вопросы изучения самого происхождения алан и условий их выхода на историческую арену. Известные в исследуемый период гипотезы были обозначены ранее, но именно советские исследователи – историки, лингвисты, археологи, этнологи – сформулировали основные подходы и главные концептуальные идеи.

Все выдвинутые на данный момент версии о происхождении алан с определённой степенью условности принято объединять в две группы, получившие название автохтонистской и миграционной. Советские исследования также подвергаются этому условному делению.

Среди сторонников первой концепции принято считать алан исконным кавказским народом, сформировавшимся на основе сарматских или позднескифских племён с той или иной долей участия неиранского кавказского субстрата. Своё начало автохтонная версия берёт от идеи, согласно которой аланы сформировались на позднеримской стадии развития сарматской культуры на местной основе. Известный советский учёный К. Ф. Смирнов уточнил, что аланы формировались в среде аорсской конфедерации, но в то же время он был «совершенно согласен с мыслью» о «тесной связи» алан «с массагетским массивом восточных племён». Учёный признал связь алан «с приуральско-приаральскими дахо-массагетами (и, вероятно, исседонами)»[59].

Наиболее последовательно идею местного сарматского происхождения алан отстаивает Ю. С. Гаглойти. Особую роль в аланском этногенезе он отводит аорсам, считая, что аланы изначально входили в состав именно их племенного объединения. В дальнейшем, в результате определённых объективных процессов, в частности перегруппировки племён, лидирующее положение на Северном Кавказе стали занимать аланы, после чего упоминания об аорсах, сираках, аланорсах пропадают со страниц письменных источников, а сохраняются только этнонимы «роксоланы» и «языги» как разновидности названия алан[60]. Попытку модернизации данной версии предприняли В. Б. Виноградов и Я. Б. Березин. Прослеживая эволюцию катакомбного обряда, они пришли к выводу, что под «сираками» с III в. до н. э. и «аланами» с I в. н. э. «на Северном Кавказе выступает формирующееся и, видимо, ко II в. до н. э., в основном, сложившееся этнокультурное сообщество, включавшее в себя полиэтничных потомков населения Предкавказья скифского времени, сарматские племена сираков, группу аорсов, алан, роксалан и т. п., но также и в различной степени сарматизированные местные племена»[61].

Доминирующую роль аорсов в формировании северокавказских алан признаёт и В. А. Кузнецов. Он отмечает, что «какая-то часть аорсов входила в массагетскую конфедерацию»[62], тем самым соглашаясь с фактом участия в аланском этногенезе центральноазиатских племён сако-массагетского круга. «Есть основания говорить о том, что аланское племенное объединение Кавказа сложилось на основе двух ираноязычных групп – сармато-аорсов Поволжья – Южного Приуралья и массагетов Средней Азии»[63].

«Миграционисты» полагают, что аланы являются пришельцами с востока, из Центральной Азии или даже Южной Сибири[64]. Научные позиции «миграционистов» укрепились в 80–90 гг. XX века, но преимущественно они преобладают среди исследователей постсоветского периода.

Также существует гипотеза А. О. Наглера и Л. А. Чипировой, согласно которой термин «аланы» изначально был не этническим, а социальным, и обозначал военную, дружинную прослойку различных сарматских племён, подчиняющуюся строгой дисциплине и нормам родового общества[65]. Однако, по мнению современных исследователей, эта точка зрения, послужившая своеобразной отправной точкой для некоторых последователей указанной концепции, носит не только слишком тезисный характер, но и содержит весьма невыверенные положения. Более того, в ней практически полностью отсутствует конкретный анализ самих источников, непосредственно касающихся собственно аланской проблемы. Основываясь на общих и спорных положениях о невозможности развития общества по пути классообразования при его земледельческом характере, о прогрессивном развитии общества только при взаимодействии двух хозяйственных начал (земледелие и скотоводство), завершающемся их синтезом, авторы пытаются в общих чертах проиллюстрировать выдвинутые положения на материале Азово-Каспийского междуморья. В данной контактной зоне кочевого и оседлого миров, где проходили торговые пути, «степь» якобы определяла экономическое и социальное становление оседлого мира. Постоянно двигавшиеся и в то же время оседавшие кочевники расставляли свои акценты в процессе его эволюции. Выполненное значительно позднее научное обращение к проблеме развития торговых связей Северного Кавказа и Причерноморья указывает, что высказанные Л. А. Чипировой и А. О. Наглером заключения настолько же далеки от реальной картины, насколько и не связаны с аланами. Утверждение же, что интенсивное развитие товарно-денежных отношений ускоряло социализацию общества у варваров, вновь остаётся вне собственно «аланского контекста»[66].

Интерес советской науки к изучению истории алан определялся и тем немалым значением, какое они имели в средневековой истории Юго-Востока СССР. Появляется ряд исследователей по этнологии, археологии, языкознанию, работы которых затрагивают как общие, так и частные вопросы жизни алан на Северном Кавказе, их связь со скифами и сарматами, с другими народами и пр. Весьма активно, в том числе, обсуждался вопрос культурной и генетической связи алан с «живыми» этносами этого региона. Это направление изначально и уже традиционно связано с вопросами этногенеза осетин.

В советский период проблема происхождения осетинского народа активно разрабатывалась В. И. Абаевым, Е. И. Крупновым, З. Н. Ванеевым, В. А. Кузнецовым, Ю. С. Гаглойти, Б. В. Скитским и др.

Тем не менее, начальный этап в постреволюционном изучении происхождения осетин всё-таки связан с именем Н. Я. Марра. В формировании осетинского этноса его в первую очередь интересовало участие местной кавказской среды, безусловно, имеющей существенное значение. Однако некий казус заключается в том, что, усердно опровергая высказанное ранее В. Ф. Миллером утверждение о том, что осетины по языку и происхождению не имеют ничего общего с другими кавказскими народами[67], Н. Я. Марр – сторонник социологизаторского схематизма[68] – высказал крайне неожиданное (если не парадоксальное) сомнение в принадлежности осетинского языка к иранской лингвистической группе индоевропейских языков.

Если В. Ф. Миллер полностью отрицал кавказские элементы в этногенезе осетин, то Н. Я. Марр сделал шаг, прямо противоположный, вообще отказав этому народу в генетических связях с аланами, указав, что алан – это «одна из форм множественного числа коренного кавказского этнического термина, в основе звучащего ал, или хал»[69]. Не удивительно, что эта идея не оказалась жизнеспособной. Н. Я. Марр не был твёрдо в ней уверен, поскольку отмечал, что, этнические и лингвистические признаки осетин не доследованы до требуемой глубины. Более того, анализируя «иранизм» осетин и курдов, он сам же задался вопросом – а не есть ли они «чистые ариоевропейцы иранской ветви, натурализовавшиеся в крае с усвоением некоторых языковых и бытовых черт окружающей племенной среды»[70]. По мнению Ю. С. Гаглойти, в своём стремлении любым путём доказать «яфетическое» происхождение осетин, Н. Я. Марр почти полностью игнорировал данные сравнительного языкознания, письменных источников, не оценивал значения такого важного показателя, как язык, и не пытался объяснить причины и условия появления иранского языка на Кавказе. Всё это привело к тому, что изучение им вопроса происхождения осетинского народа не получило удовлетворительного разрешения[71].

Академик Ю. В. Готье придерживался другой концепции, он считал осетин «остатком древних сарматов»[72]. Этот учёный также высказал оригинальную версию об этнической принадлежности салтовской культуры. Основываясь на близком сходстве салтовских могильников Дона и Донца с могильниками Северной Осетии, он доказал, что «памятники Салтова, тождественные памятникам Северной Осетии и современные им, должны были принадлежать тем же аланам, осам или ясам»[73].