Империя, колония, геноцид. Завоевания, оккупация и сопротивление покоренных в мировой истории

Несмотря на такие ограничения, эти мыслители заслуживают упоминания не только потому, что они представляют интеллектуальную традицию угнетенных, которая продолжает оказывать влияние на антиимпериалистических писателей и сегодня[202]. В своих более изощренных моментах эта традиция дает важные представления о связи современных геноцидов с более широкими процессами и структурами, выдвигая теорию радикализации системы. Ханна Арендт опиралась на них в своей книге «Истоки тоталитаризма», которая привлекает все больше внимания в литературе о колониализме и геноциде, поскольку одна треть ее труда посвящена империализму[203]. Рассмотрим работу Сезера, которая повторяет многие из ключевых аргументов Арендт в отношении империализма. Колониализм деморализует колонизатора, выставляя на посмешище европейский гуманизм. В колониализме капитализм породил собственное отрицание в виде варварской системы, которая вернулась к своим истокам, чтобы уничтожить Европу. Поэтому нацизм был не просто колониальным – измом, а «высшим варварством, которое суммирует все повседневные варварства». Она также выдвинула теорию о явлении, которое позже назвала «банальностью зла». Величайшим преступником был не идейный фанатик, а европейский буржуа, «приличный человек» по соседству, потому что он более века терпел колониальные зверства: войны, пытки и массовую смерть, одобряя жесткие меры политиков[204].

Арендт и Сезеру не нужно было делать вывод о связи между нацизмом и империализмом. Гитлер сознательно вписывал свое движение в традицию европейского империализма:

Перед нами так называемая белая раса, которая со времен крушения Античности на протяжении примерно 2000 лет занимает лидирующее положение в мире. Я не могу понять экономического доминирования белой расы над остальным миром, не связав его с политическим доминированием, которым белая раса обладала естественным образом в течение сотен лет и которое она проецировала на окружающую среду. Подумайте о любой области, например, об Индии: Англия завоевала Индию не с помощью справедливости и закона, а игнорируя желания, стремления или законы туземцев, и в случае необходимости она сохраняла свое господство с помощью самых жестоких мер [Rucksichtslosigkeit][205]. Точно так же, как Кортес или Писарро претендовали на Центральную Америку и северные штаты Южной Америки не на каком-то законном основании, а исходя из абсолютного, унаследованного чувства господства белой расы. Заселение североамериканского континента происходило не на основе демократической или международной концепции правовых претензий, а из чувства справедливости, которое коренится только в убеждении в превосходстве, а вместе с ним и в праве белой расы[206].

Исчерпав перспективы «внутренней (innere) колонизации», он считал, что необходимо колонизировать саму Европу.

Формулируя свое ви́дение нацистского германского империализма, Гитлер опирался на имперский опыт других европейских стран. Британская Индия послужила моделью для немецких амбиций на Украине: тонкий слой военных и гражданских администраторов мог оккупировать огромную территорию и население[207]. Северная Америка была образцом колониализма поселенцев. «Есть только одна обязанность – германизировать страну путем иммиграции немцев и смотреть на туземцев как на краснокожих»[208]. Эти цитаты (можно привести и другие) дают ключ к имперскому ви́дению Гитлера. Он хотел иметь не только добывающую и облагаемую данью империю, как британцы в Индии, но и колонии для поселенцев, такие как Северная Америка. В Гитлере имперские модели многовековой истории человечества выкристаллизовались в единую, тотальную имперскую фантазию о завоеваниях, геноциде и эксплуатации[209]. Действительно, все больше исследований подтверждают проницательность Лемкина в отношении имперской и колониальной природы нацистского правления в Европе[210].

Но откуда вообще такой энтузиазм по поводу завоеваний и колониального правления? Как показала Мария Клотц в своем анализе фильма «Вельтгешихте как колониальная история» (Die Weltgeschichte als Kololonialgeschichte) 1926 года, спонсированного колониальными ревизионистскими группами, которые лоббировали возвращение Германской империи, европейцы того времени планировали ход мировой истории в колониальных терминах. Культурные народы (Kulturvölker) вошли в историю, завоевывая и колонизируя другие страны и народы. Определяющим различием между нациями было разделение на колонизаторов и колонизируемых. Только первые были участниками мировой истории, прогресса, цивилизации, подъема. Предотвращение колонизации было равносильно низведению до объекта, а не субъекта истории, фактически отрицанию права на существование. Изучение философии истории Гитлера показывает, что он мыслил именно в этих терминах. Он был убежден, что завоевание движет мировой историей и человеческим прогрессом, и часто говорил о том, что уничтожение Германией еврейства и большевизма спасет западную цивилизацию на благо всего человечества[211].

Но даже если нацисты создали империю и подчинили завоеванные народы колониальному правлению, можно ли объяснить Холокост европейского еврейства с точки зрения имперской и колониальной логики? Сам Лемкин так не считал, ссылаясь на расовую ненависть к евреям и цыганам как на движущую силу их преследований, что на протяжении десятилетий было характерно для «интенционалистских» объяснений Холокоста[212]. Что, если мы воспользуемся транснациональным или глобальным подходом, который рассматривает Холокост в рамках процессов, универсальных для имперских и колониальных ситуаций? У такого подхода есть четыре аспекта.

1. Нацистская политика геноцида в отношении славянских народов в оккупированных Польше и Украине вписывалась в традицию имперских завоеваний с античных времен. В намерения нацистов никогда не входило полное истребление поляков или украинцев, так же как в намерения европейских колониальных держав в Африке не входило истребление африканцев и азиатов, которых они оккупировали. Туземцы были нужны для работы, хотя не следует забывать, что нацисты предусматривали в своих планах уничтожение десятков миллионов «лишних» людей. Однако в условиях тотальной войны, как показывают в своей главе Дэвид Фурбер и Венди Лоуэр, утопические планы изгнания славян и заселения территорий немцами пришлось отложить в пользу производства продовольствия и стабильности. Жестокая партизанская война, развернувшаяся в оккупированной Восточной Европе, также стала преемницей колониальных войн[213].

2. Истребление европейских евреев, напротив, должно быть понято прежде всего с точки зрения геноцида угнетенных. Нацисты рассматривали немцев как коренной народ, который был колонизирован евреями, в первую очередь из Польши, считавшейся родиной мирового еврейства. Со времен еврейской эмансипации антисемиты в Германии (и не только в Германии) жаловались на «иудаизацию» общественной жизни – термин, приравнивающий «еврейское правление» к капиталистической модернизации и социальной либерализации. Типичным примером был Вильгельм Марр, изобретатель термина «антисемитизм», который в 1879 году уподобил еврейскую эмансипацию могуществу Римской империи. «Со всей мощью своих армий гордая Римская империя не добилась того, чего добился семитизм на Западе и особенно в Германии»[214]. Гитлер мыслил в этих терминах. Внимательное прочтение трудов Гитлера показывает, что он считал Германию находящейся под иностранной оккупацией, то есть еврейским господством, с середины Первой мировой войны, когда военная промышленность якобы попала в руки евреев. Для Гитлера «еврей ограбил всю нацию и подчинил ее». Он был склонен говорить о евреях в терминах колонистов, смешивая бактериологические и колониальные метафоры: «Никогда государство не основывалось на мирной экономике, а всегда только на инстинктах сохранения вида, независимо от того, находят ли их в области героических добродетелей или хитрости; одно приводит к арийским государствам труда и культуры, другое – к еврейским колониям паразитов».

Троп колонизации также присутствует в печально известном нацистском пропагандистском фильме 1940 года Der Ewige Jude[215]. Евреи изображаются как народ с «азиатскими и негроидными» элементами, который проникает в Центральную Европу, паразитируя на предыдущих империях. Карты земного шара показывают их распространение.

Везде они были нежелательны. В Испании и Франции народ открыто восстал против них в XIII и XIV веках, и они ушли, в основном в Германию. Оттуда они последовали за арийцами – культурно-творческими немцами, осваивавшими Восток, – пока, наконец, не нашли гигантский неиспользованный резервуар в польской и русской частях Восточной Европы[216].

И оттуда евреи колонизировали весь мир, то есть Африканский, Американский и Австралийский континенты[217].

Более того, его представление о том, что евреи подрывают немецкую национальную целостность, сформулировано в терминах, поразительно похожих на восемь методов геноцида Лемкина. Евреи подрывали нравственность Германии проституцией, ее силу – пацифизмом, ее национальный дух – космополитической прессой и т. д. В начале 1920-х годов, когда Германия находилась в тисках инфляционного кризиса и выплачивала огромные репарации, Гитлер пришел к выводу, что «Веймарская республика – это рабская колония иностранных государств, у нее нет граждан, а есть в лучшем случае подданные». Внутренним врагом, служащим иностранным интересам, был «еврей». Такая ситуация предвещала конец его любимой Германии: «Падение Карфагена – это ужасная картина такого медленного самоистребления нации».

Мнение об оккупации Германии было широко распространено, в частности, в первые веймарские годы, когда в Рейнской области были размещены афрофранцузские войска для обеспечения выполнения репарационных условий Версальского договора. Правые активисты развернули истеричную и в целом успешную пропагандистскую кампанию, в первую очередь посвященную якобы имевшим место изнасилованиям со стороны военнослужащих, обвиняя западные державы в предательстве белой расы путем использования своих неевропейских войск для оккупации и подавления культурного народа (Kulturvolk) – немцев. Эта оккупация, в сочетании с конфискацией немецких колоний Версальским договором и Лигой Наций, усилила впечатление немцев о том, что они оказались вне привилегированного сообщества колонизаторов и стали колонизируемыми. Четыреста так называемых рейнских ублюдков, потомство африканских солдат и немецких женщин, были стерилизованы при нацистском режиме[218].

Неустанное стремление к полному уничтожению евреев, таким образом, лучше всего объясняется с точки зрения расистского национализма угнетенных. Нацисты считали себя национально-освободительным движением, и это самосознание продолжало политику Германии во время Первой мировой войны по якобы освобождению народов Центральной Европы от русского господства. Если антисемитизм нацистов был «искупительным», его особая интенсивность в данный исторический момент не может быть объяснена только многовековым антисемитизмом, который до этого не приводил к подобному геноциду[219]. В сознании нацистов Вторая мировая была войной национального освобождения, а искупление заключалось в устранении иностранного еврейского правления. Понимание этой версии антисемитизма в свете политических эмоций, характерных для центральноевропейских национализмов начиная с XIX века, и более поздних антиколониальных движений позволяет нам контекстуализировать Холокост в более широких транснациональных тенденциях. Расистская ярость подчиненного субъекта не ограничивалась неевропейским миром.

3. Однако бескомпромиссный характер преследования евреев нацистами нельзя понимать исключительно в терминах геноцида угнетенных[220]. Это преследование также имело элементы синдрома безопасности других империй. Хотя это была фантастическая вера, ярость нацистской убежденности в том, что евреи и социалисты ответственны за поражение Германии в 1918 году и последующий гражданский хаос, должна быть оценена более полно. Расовая ненависть, сгустившаяся в паранойю вокруг «иудеобольшевизма», была слишком реальной. Но если в этой синкретической формулировке главной мишенью были евреи, а не большевики, то и расовая ненависть не может быть прочтена только на основе многовековых традиций народного антисемитизма. Ненависть была направлена на «другого», который был не только угрожающим колонизатором, но и, как это ни парадоксально, смертельной угрозой безопасности в виде гражданских и колониальных войн. Национальная травма 1918–1920 годов – военное поражение и коммунистические восстания в Германии – побудила немцев принять экстренные меры, чтобы внутренние враги больше никогда не подрывали нацию и военные усилия[221]. Фактически в данном случае геноцид должен был бы упредить повстанческое движение и красный терроризм. Айнзатцгруппы[222] расстреливали мужчин-евреев как потенциальных партизан летом 1941 года, а вскоре эта мера была распространена на женщин и детей – «профилактическая» мера, которую Советы также использовали для уничтожения предполагаемых «ненадежных элементов» до того, как они могли разжечь восстание и предать государство[223]. Генрих Гиммлер сформулировал связь между убийством евреев и упреждающим противоповстанческим движением в своей печально известной речи в Позене[224] в 1944 году:

В нашей истории это недописанная и никогда не переписанная страница славы, ибо мы знаем, как трудно пришлось бы, если бы сегодня – среди бомбардировок, тягот и лишений войны – у нас в каждом городе все еще оставались евреи в качестве тайных диверсантов, агитаторов и демагогов. Если бы евреи все еще находились в теле немецкой нации, мы, вероятно, уже достигли бы состояния 1916–1917 годов[225].

4. Наконец, нацисты также рассматривали восточных евреев, с которыми они столкнулись в Польше и на Украине, в терминах традиционного колониального «другого»: грязные, ленивые, без гражданства, нецивилизованные[226]. С ними обращались в соответствии с обычными колониальными нормами.

Таким образом, их судьба определялась ситуацией с трудовыми ресурсами, продовольствием и соображениями безопасности. Как только территории были завоеваны и зачищены, оставшихся в живых еврейских мужчин заставляли работать до тех пор, пока в них не отпадала необходимость. Женщин и детей немецкие войска убивали сразу же, поскольку считали их «бесполезными едоками». Нехватка продовольствия привела немецкие гражданские власти к массовым казням евреев, заключенных в гетто в Польше. Масштабы и последовательность этой схемы эксплуатации и убийства поражают, несмотря на случайности и отдельные исключения[227].

Заключение

Фобическое сознание, ответственное за этот геноцид, продолжает озадачивать историков, поскольку в основном их поиски ограничиваются европейскими источниками[228]. Недавний интерес к колониальным геноцидам, отчасти стимулированный повторным открытием трудов Ханны Арендт об империализме, в какой-то мере помогает вписать нацистский проект в глобальные модели. Но Холокост не был колониальным геноцидом в общепринятом понимании этого термина. Это было событие или множество событий, которые объединили четыре различные, даже противоречивые имперские и колониальные логики в одну ужасную параноидальную ментальность и практику, порожденные разочарованной имперской нацией, борющейся против предполагаемого колонизатора.

Благодарности

Я благодарю Роберта Олдрича, Дональда Блоксхэма, Джеффа Эли, Венди Лоуэр, Марка Маккенну, Бернарда Портера, Пию Солберг, Лоренцо Верачини и Наташу Уитли за полезные комментарии к черновым вариантам этой главы.

Глава 2. Антиколониализм в западной политической мысли

Колониальные истоки концепции геноцида

Эндрю Фитцморис

Введение

Большинство глав этой книги посвящены тому, насколько термин «геноцид», введенный Рафаэлем Лемкиным в 1944 году и принятый ООН в 1948-м, может быть применен для осмысления разрушений, вызванных колониализмом за последние 500 лет[229]. В этой главе мы предлагаем инверсию этого вопроса, то есть покажем, что понимание геноцида Лемкиным развилось из критики колонизации, которая берет свое начало в XVI веке и поддерживается последующими поколениями авторов книг о естественных правах и правах человека.

Чтобы понять, что концепция геноцида сама по себе является продуктом истории колонизации, мы должны сначала реконструировать антиимперскую традицию, к которой она принадлежит. Эта традиция была затушевана целым поколением исследователей. По крайней мере с 1980-х годов ученые пытались продемонстрировать, что лишение коренных народов собственности и разрушение коренных обществ происходили в рамках европейского законодательства. «Воля к империи, – по словам Роберта М. Уильямса, – наиболее эффективно осуществляется в условиях верховенства закона»[230]. Либерализму показали, что на его руках кровь[231]. Или, скорее, ключевым фигурам либерального канона показали, что они были апологетами колониализма (хотя мало кто из них назвал бы себя «либералом»). Утверждается, что идея прав в трудах таких мыслителей, как Франсиско де Витория, Гуго Гроций, Джон Локк и Эмерик де Ваттель, развивалась параллельно с рационализацией имперской экспансии. В этой главе я утверждаю, что эти «ревизионистские» версии похоронили глубокий скептицизм в истории западной правовой мысли относительно справедливости колонизации. По иронии судьбы, ревизионистский подход также затушевывает проблемы ответственности. Если все европейцы были едины в своей моральной и правовой уверенности в справедливости колонизации и, более того, если все народы обладают «волей к империи», то можно сказать, что они несли ответственность только в том смысле, что были причиной, но не в том, что сделали выбор[232].

Я буду утверждать, что противостояние завоеванию и колонизации прослеживается в западной политической мысли с начала европейской экспансии в начале XVI века и до XX века. Это было не чем иным, как традицией. Оно основывалось на систематически сформулированных принципах и было самореферентным. Каждое поколение критиков осознавало себя участником полемики, имевшей свою историю, было глубоко осведомлено об этой истории. Хотя либерализм или, в более широком смысле, западная политическая мысль несут большую ответственность за совместное разрушение, эта ответственность становится еще более значительной, когда мы понимаем, что западная политическая мысль одновременно поддерживала устойчивую политическую критику этого разрушения на протяжении более 400 лет.

Аристотелевская критика

До завоевания Америки средневековые европейцы вели долгие и подробные дебаты, которые нашли непосредственное вдохновение в крестовых походах, о том, правомерно ли завоевывать языческие народы[233]. Они спрашивали, обладают ли нехристианские народы правом собственности на свою личность, товары и земли (dominium). Эти дебаты разворачивались между двумя полюсами мнений. Одна точка зрения, представленная теологом XII века Аланом Англикусом, гласила, что всякое господство (dominion) основано на вере в истинного Бога и что земные правители получают свою власть и легитимность от Церкви[234]. Другая точка зрения, сформулированная аристотелевскими философами Парижского университета во главе Фомой Аквинским (1225–1274), использовала естественное право для утверждения, что собственность основана на разуме, а не на вере в Бога и что неверные, следовательно, в равной степени с христианами могут осуществлять владычество[235]. Уже в ходе средневековых дебатов существовала изначальная неуверенность в отношении легитимности неевропейских обществ.

Неопределенность в отношении прав иноверцев получила значительное развитие в трудах о легитимности испанских завоеваний в Америке, начавшихся в 1492 году. Вопрос о правовом статусе завоеваний был детально рассмотрен в XVI веке авторами «Саламанкской школы», особенно ее наиболее влиятельным представителем – Франсиско де Виторией (1485–1546)[236]. Витория, получивший образование как схоластический философ-томист[237] (последователь Фомы Аквинского) и аристотелианец в Парижском университете, занял кафедру теологии в Университете Саламанки в 1526 году. В 1530-х годах, отчасти по инициативе испанской короны, он начал детальный анализ справедливости испанских завоеваний, который представил в своих университетских лекциях. Наиболее значительными среди них стали его рассуждения «Об американских индейцах» (On the American Indians).

Аргументы Витории хорошо известны, но их стоит повторить в деталях, поскольку они, как мы увидим, оказали огромное влияние на антиимперское мышление вплоть до XX века.

Доминиканскому ордену Витории было поручено управлять инками, обращая их в религиозную ортодоксию. В Европе ходили слухи, что конкистадоры оправдывали свои завоевания тем, что цивилизации ацтеков и инков были безбожными и потому справедливо отторгнуты. Аргумент о том, что единственным справедливым обществом является благочестивое общество, был протестантской ересью, а значит, входил в сферу интересов инквизиции и морального авторитета Витории. В связи с этим Витория поставил перед собой простой вопрос: что такое справедливо устроенное общество? Исходя из этого, он мог бы определить основания, на которых завоевания были бы справедливыми, и законность аргументов, которые уже использовались для оправдания завоеваний. На эти вопросы Витория дал характерный для томизма и аристотелизма ответ. Мир, утверждал он, был создан Богом (и управляется) по законам, которые являются универсальными. Они скрыты в природе и поэтому известны как естественные законы. Законы природы существуют в потенциале, и цель (и отличительная черта) человека – раскрыть этот потенциал посредством использования природы. Люди должны пользоваться разумом, чтобы превратить материальный мир в стулья, столы, дома, дороги, мосты и города. Но они также должны преобразовывать моральный потенциал природы, чтобы, например, дружба и природное сообщество могли быть преобразованы в социальные и политические институты, включая брак, семью, религию (христианскую или иную), торговлю, законы и гражданское общество. Там, где проявляются эти внешние признаки использования природы, очевидно, что создано справедливое общество.

Затем Витория указал, что общество американцев, завоеванных испанцами, само собой разумеется, было справедливым, потому что их владения не были, как он выразился в терминах римского права, res nullius, то есть бесхозной вещью[238]. У «индейцев», утверждал он, был «некоторый порядок в их делах: у них есть правильно организованные города, правильные браки, магистраты и повелители, законы, промышленность и торговля, и все это требует использования разума. У них также есть определенная форма религии, и они правильно воспринимают вещи, которые очевидны для других людей, что свидетельствует об использовании разума»[239].

Оставалось, таким образом, рассмотреть законность титулов, на основании которых испанцы заявляли свои права на владения в Америке. Витория отверг Дарение 1493 года, согласно которому папа Александр VI передавал нехристианский мир к западу от Атлантики испанцам, а восточные земли – португальцам, поскольку не признавал притязаний церкви на светскую власть[240]. Довод о том, что народы Америки были безбожными и потому их можно было справедливо лишить владений, он объявил еретическим[241]. Равным образом он отверг утверждение, что владение может быть обосновано «правом первооткрывателя» – такое право применимо лишь к бесхозным вещам или землям, а здесь, как он заметил, «нет нужды долго спорить», поскольку «варвары обладали истинной публичной и частной собственностью»[242]. Он поднял вопрос о том, что «варвары» могут быть безумцами или инфантильными, что может оправдать их защиту (но не кражу их имущества), но он снова отметил, что ясно показал, что у них есть «порядок в их делах»[243]. Затем он пришел к экстраординарному выводу, что «из всего сказанного мною ясно, что испанцы, когда они впервые приплыли в страну варваров, не имели никакого права занимать их страны»[244]. На этом этапе, как заметил Энтони Пагден, Витория, по крайней мере на бумаге, лишил испанского короля права на собственность (dominium) и поставил под угрозу его суверенитет (imperium) в Америке[245].

Отвергнув законность завоевания, Витория затем задался вопросом: на каком основании испанцы могли бы легально находиться в Америке (хотя и не в роли конкистадоров)? И здесь его ответ, как обычно, носил аристотелевский характер, исходя из предпосылки о социальной природе человека. Витория утверждал, что люди – существа общественные (animales sociables); они по природе стремятся жить в сообществах. Естественное братство человечества требует, чтобы все народы народы приветствовали других в своей среде как часть естественного общения и партнерства между «человеком и человеком»[246]. Формами естественного общения являются, например, деятельность миссионеров и мирная торговля. Если же какой-либо народ отвергает это право свободного перемещения и взаимодействия в человеческом сообществе, это следует понимать как нарушение естественного закона, что может создать справедливое основание для войны.