Ворота Расёмон

По прошествии четырех-пяти дней, утром по дороге, ведущей к Аватагути вдоль каменистого берега реки Камо, в молчании ехали верхом двое мужчин.

Один, с густой черной бородой и бакенбардами, был облачен в темно-голубую каригину[22] с хакама того же цвета и длинным мечом на поясе.

Другой – жалкого вида мужчина лет сорока, в поношенном серо-голубом суйкане, поверх которого было накинуто два слоя тонких хлопковых одеяний. Все в нем выдавало неряшливость: и небрежно завязанный пояс, и красный нос, влажный от соплей.

Впрочем, лошади у обоих были отменные: первым скакал золотистый конь, следом за ним – трехлетняя пегая кобыла, оба столь резвые, что прохожие – и торговцы, и самураи – невольно оборачивались им вслед.

За ними, стараясь поспевать за лошадьми, следовали двое слуг.

И вряд ли требует особых пояснений то, что путниками на золотистой и пегой лошадях были не кто иные, как Тосихито и чиновник.

Хоть и стояла зима, день выдался тихим и ясным. Между побелевших речных камней, у самого края мелкого быстрого ручья, сухие стебли полыни не шевелились – даже легкий ветерок отсутствовал. Низкорослые ивы, склонившиеся к воде, ловили голыми ветвями сладостный, словно леденец, солнечный свет, а тень трясогузки, шевелившей хвостом на верхушке дерева, отчетливо падала на дорогу.

Над темно-зеленым массивом Хигасиямы возвышалась гора Хиэй, наряженная в бархатный плащ, сверкающий инеем.

Двое всадников, не подгоняя лошадей хлыстом, неторопливо двигались к Аватагути, и перламутровые украшения их седел ослепительно сверкали на солнце.

– Так куда же вы намерены доставить меня, господин? – спросил чиновник, неумело подергивая поводья.

– Совсем близко. Не тревожься, путь недолог.

– Значит, где-то у Аватагути?

– Если вам удобнее так думать.

Тосихито, уговаривая чиновника отправиться с ним сегодня утром, сказал, что неподалеку от Хигасиямы есть горячий источник, и предложил там искупаться.

Красноносый чиновник поверил ему без раздумий. Давно не мывшийся, в последние дни он особенно сильно чесался. Если после угощения кашей ему еще и удастся принять ванну – это будет и вовсе неслыханное везение.

С такими мыслями он взгромоздился на пегую лошадь, которую Тосихито заранее велел привести.

Однако, проехав вместе весь этот путь, чиновник начал подозревать, что Тосихито вовсе не собирается останавливаться где-то поблизости, ведь они уже давно миновали Аватагути.

– Значит, не у Аватагути?

– Нет, еще немного дальше.

Тосихито лишь улыбался, нарочно избегая взгляда чиновника, и продолжал спокойно вести лошадь.

Постепенно дома по сторонам дороги стали попадаться все реже, и теперь вокруг простирались лишь зимние поля, где копошились в поисках пищи вороны. В тени гор снег отливал призрачной синевой, словно подернутый дымкой.

Хоть день и был ясным, вид острых верхушек деревьев, словно пронзающих небеса, вызывал странный озноб.

– Тогда, может, где-то у Ямасины? – спросил чиновник.

– Ямасина вон там. А нам еще дальше.

Действительно, вскоре они оставили Ямасину позади. Мало того – незаметно миновали и гору Сэкияма, и вот уже после полудня достигли ворот храма Мии-дэра. Здесь они навестили знакомого Тосихито монаха, у которого и пообедали.

Покончив с трапезой, путники вновь оседлали коней и отправились в путь. Дорога становилась все безлюднее – особенно тревожное обстоятельство в те времена, когда всюду можно было наткнуться на разбойников.

Чиновник бросил взгляд на Тосихито, сгорбившись еще сильнее:

– Еще далеко ехать?

Тосихито усмехнулся – точь-в-точь как шалунишка, пойманный с поличным, но все еще надеющийся выкрутиться. Казалось, морщинки у его носа и глаз едва дрожали от рвущегося наружу смеха. Наконец он произнес:

– По правде говоря, я намеревался доставить тебя аж в Цуругу.

С этими словами он, смеясь, поднял хлыст и указал вдаль – туда, где под послеполуденным солнцем сверкало зеркало озера Оми.

Чиновник пришел в полное смятение.

– Цуруга… это же та самая Цуруга в Этидзэне? В Этидзэне… – пробормотал чиновник, не в силах поверить.

Конечно, он слышал, что Тосихито теперь в основном проживает в Цуруге, где родилась и выросла его жена, дочь Фудзивары-но Арихито. Но чтобы тот задумал везти его туда – такое даже в голову прийти не могло!

Как они вдвоем с парой слуг собираются безопасно добраться до Этидзэна, отделенного столькими горами и реками? Тем более в эти неспокойные времена, когда то и дело слышно о путешественниках, убитых разбойниками.

Он устремил на Тосихито умоляющий взгляд:

– Это же нелепо! Когда я спрашивал, в Хигасияму ли нам, то оказалось, что мы уже у Ямасины. Когда я спрашивал, в Ямасину ли нам, то оказалось, что нам нужно в Мии-дэру. Если бы вы сразу сказали, я бы хоть слуг побольше взял… Цуруга – это же совсем не то!

Чиновник едва сдерживал слезы. Если бы не мечта «наесться от пуза бататовой каши», вселявшая в него мужество, чиновник развернулся бы и в одиночку поскакал обратно в столицу.

– Считайте, что я один стою тысячи воинов. О дорожных опасностях не беспокойтесь. – Видя смятение чиновника, Тосихито слегка нахмурил брови, но это была гримаса скорее насмешливая, чем сердитая.

Он подозвал слугу, закинул на спину принесенный им колчан, затем принял из рук слуги черный лакированный лук и, положив его поперек седла, тронулся в путь.

В сложившейся ситуации малодушному чиновнику ничего не оставалось, как покорно следовать за Тосихито. Он ехал на неторопливой лошади, согнувшись так, что его красный нос почти терся о луку седла, то и дело озирался на безлюдные просторы и бормотал про себя почти забытую главу из Лотосовой сутры.

Копыта лошадей глухо ступали по бескрайним желтым полям, заросшим сухой травой. В ней тут и там притаились ледяные лужицы, безжизненно отражающие холодную синеву неба, – казалось, еще немного, и они полностью замерзнут в этот зимний полдень.

На горизонте тянулась горная гряда. Лишенные солнечного света, ее склоны не сверкали снегами, а лишь тускло отливали лиловым. Да и те едва проглядывали сквозь чахлые заросли высохшего мисканта, которые скрывали от спутников простирающиеся впереди виды.

Вдруг Тосихито неожиданно обернулся к чиновнику:

– Вот и отличный гонец явился. Передадим с ним весточку в Цуругу.

Чиновник не сразу понял, что имел в виду Тосихито. В страхе он уставился в ту сторону, куда указывал лук. Никакого человека там не было и в помине.

Лишь лиса, чья шерсть отливала золотом в лучах клонящегося к закату солнца, неспешно пробиралась сквозь заросли кустарника, опутанные диким виноградом.

Но когда Тосихито резко ударил коня хлыстом, погнав его вперед, лиса метнулась в сторону и бросилась наутек. Чиновник, позабыв обо всем, помчался следом. Слуги, разумеется, тоже устремились за ними.

Некоторое время тишину пустоши нарушал лишь стук копыт, высекавших искры из камней. Вскоре Тосихито остановил коня, и вот он уже держал лису вниз головой, ухватив ее за задние лапы. Он загнал ее до изнеможения, затем прижал к земле и схватил.

Чиновник, торопливо вытирая пот, струившийся по его тонким усикам, наконец поравнялся с ним.

– Эй, лиса, слушай меня внимательно! – Тосихито высоко поднял лису перед глазами и нарочито торжественно провозгласил: – Ты сегодня же явишься в мой дворец в Цуруге и передашь: «Тосихито нежданно возвращается с гостем». К полудню завтрашнего дня пошли людей встречать нас у Такасимы. Пусть приведут двух оседланных коней. Запомнила? Не вздумай забыть!

С этими словами он размахнулся и швырнул лису в дальние кусты.

– О-о, как побежала, как побежала-то! – воскликнул чиновник, наблюдая, как рыжий комок стремительно исчезает в зарослях.

Двое слуг, наконец поравнявшись с ними, принялись хлопать в ладоши и улюлюкать вслед убегающей лисе.

Рыжеватая спина зверька, будто осенний лист, мелькала в лучах заката, минуя корни и камни, пока совсем не скрылась из виду.

С места, где остановились путники, ее было отлично видно – во время погони они незаметно выбрались на пологий склон, где пустошь сливалась с высохшим руслом реки.

– Ну и проворный же гонец! – воскликнул все еще впечатленный чиновник.

Чиновник с наивным восхищением и почтительным изумлением вновь взглянул на лицо этого выросшего среди дикой природы воина, умевшего даже лису превратить в послушного гонца.

Он даже не задумывался о той пропасти, что лежала между ним и Тосихито. Лишь чувствовал, как расширяются границы его собственных возможностей, теперь подчиненные воле Тосихито, и от этого ему становилось спокойнее.

Возможно, именно в такие моменты лесть рождается наиболее естественно. И если читатель в дальнейшем заметит в поведении красноносого чиновника нечто подобострастное, не стоит торопиться осуждать его поведение.

Брошенная лиса кубарем скатилась по склону, затем ловко запрыгала меж камней высохшего русла и, фырча, ринулась вверх по противоположному откосу.

На полпути она оглянулась: путники все еще стояли на вершине дальнего склона, такие маленькие, будто их можно было закрыть сложенными пальцами. Особенно четко на фоне морозного воздуха вырисовывались освещенные закатом золотистая и пегая лошади.

Лиса встряхнула головой и, как ветер, помчалась сквозь сухую траву.

_____

Как и планировалось, они прибыли в Такасиму на следующий день приблизительно в час Змеи[23].

В этой маленькой деревушке с видом на озеро Бива под пасмурным небом, не таким, как вчера, можно было увидеть лишь несколько редко разбросанных хижин с соломенными крышами, а между растущими на побережье сосновыми деревьями открывался вид на серую рябь поверхности озера, похожее на зеркало, которое забыли отполировать.

Доехав до этого места, Тисихито оглянулся на чиновника пятого ранга и сказал:

– Посмотри туда. Эти мужчины пришли встретить нас.

Чиновник и впрямь увидел, как навстречу спешили человек двадцать-тридцать, ведя под уздцы двух оседланных лошадей. Кто-то был верхом, кто-то шел пешком, их рукава развевались на холодном ветру, и все они торопливо шли к путникам вдоль берега озера меж сосен.

Вскоре они приблизились. Те, кто ехал верхом, поспешно спешились; пешие же, остановившись у дороги, присели на корточки – все ждали прибытия Тосихито с благоговейным вниманием.

– Все-таки эта лиса и вправду выполнила поручение в качестве гонца.

– Лисий народ обладает магическими способностями. Такое задание для них – сущий пустяк.

Переговариваясь, чиновник и Тосихито подошли к месту, где их уже ждали слуги.

– За дело, – громко сказал Тосихито.

Те, кто сидел в почтении у дороги, поспешно вскочили и схватили поводья лошадей. Атмосфера стала оживленной.

Едва только двое сошли с коней, не успев как следует устроиться на кожаной подстилке, как к Тосихито, выступив вперед, приблизился седовласый слуга в бурого цвета суйкане.

– Минувшей ночью произошло нечто поистине из ряда вон выходящее…

– Что такое? – снисходительно спросил Тосихито, передавая чиновнику принесенные слугами саке и еду.

– Вот в чем дело, господин, – отвечал тот, – прошлой ночью, примерно в час Собаки[24], госпожа вдруг, словно чужой дух овладел ею, в забытьи произнесла: «Я лисица из Сакамото. Сейчас передам слова господина, подойдите же ближе и слушайте внимательно». И когда мы, вся прислуга, подошли к ней, она сказала: «Господин внезапно собрался в путь и с гостем едет к нам. Завтра, к часу Змеи, пришлите мужчин встречать его где-то в окрестностях Такасима. Пусть приведут с собой двух оседланных лошадей». Вот таково было повеление ее светлости.

– Вот уж и в самом деле удивительное дело, – молвил чиновник, с видом знающего человека, переводя взгляд то на лицо Тосихито, то на лицо слуги и кивая сдержанно, будто стараясь угодить обоим.

– И ведь не просто так, – продолжал слуга, – не просто, как бы в бреду, сказала это, нет… А вся дрожала как лист, с великим ужасом в голосе. «Не смею опоздать. Опоздаю – и гнев господина на себя навлеку…» – рыдая, говорила она.

– И что же было потом? – спросил чиновник.

– Потом как ни в чем не бывало уснула. А когда мы уходили, видно было, что все еще не проснулась.

– Что скажешь на это? – выслушав рассказ до конца, Тосихито взглянул на чиновника и с довольным видом произнес: – Даже звери повинуются мне.

– Тут уж ничего не скажешь. Только удивляться остается, – проговорил чиновник, почесав свой красноватый нос и чуть склонив голову в преувеличенном удивлении. На усиках у него остались капли от саке, которое он только что выпил.

_____

Этой же ночью чиновник пятого ранга сидел в одном из покоев поместья Тосихито, уставившись в огонек резного светильника, и в течение всей бессонной, тягучей ночи никак не мог сомкнуть глаз. И тогда в памяти его, один за другим, начали всплывать образы мест, через которые они с Тосихито и его слугами прошли на закате, оживленно беседуя: город Мацуяма, ручейки, увядшие поля, а также травы, листья, камни, дым от костров в степи… Все это вдруг снова возникло в душе чиновника. Особенно ясно встал перед глазами тот миг, когда они наконец, пробравшись сквозь серую мглу в час Воробья, добрались до этого поместья и увидели алое пламя углей в печи – и то чувство облегчения, которое тогда охватило его… Теперь же, лежа в покоях, произошедшее казалось событиями давно прошедших дней.

Удобно расположившись под желтым хитатарэ[25], подбитым ватой толщиной в добрых четыре-пять сун[26], он задумчиво скользил взглядом по своему лежащему телу, словно со стороны глядя на постороннего.

Он был укутан в хитатарэ, под которое надел две теплые ватные поддевки – обе цвета топленого молока, одолженные у Тосихито. Одних их было достаточно, чтобы согреться и начать потеть. А тут еще и вино, выпитое за ужином, давало о себе знать. По другую сторону от ставней у изголовья был виден большой сад, светящийся от инея, но в этом опьяненном состоянии мороз за ставнями его вовсе не тревожил. Все здесь совершенно отличалось от того тесного помещения, выделенного под чиновников в месте, где он работал. И все же, несмотря на это, в сердце чиновника пятого ранга было смутное чувство беспокойства. Он с нетерпением ждал, когда придет время того, зачем он приехал. Но вместе с тем он чувствовал, что и рассвет, и завтрак бататовой кашей наступят не скоро. Так, в борьбе между двумя противоречивыми желаниями из глубины души поднималось новое тревожное чувство, вызванное внезапной сменой обстановки, холодящее его душу, прямо как сегодняшняя погода. Все это мешало его сну, и даже тепло не могло помочь ему поскорее заснуть.

Внезапно чиновник услышал, как кто-то громко разговаривает в саду. Он прислушался. Судя по голосу, это был седовласый мужчина, что приходил встретить их сегодня. Сухой голос слуги, возможно, потому что резонировал на морозе, был чистым и четким, и каждое его слово отзывалось в костях чиновника потоками холодного ветра.

– Слуги, внемлите! Господин приказал к завтрашнему утру в час Зайца каждому, и стар, и млад, принести по мешку с бататом толщиной в три суна[27] и длиной в пять сяку[28]. Не забудьте, к часу Зайца!

Он повторил это еще два или три раза, и вскоре после этого людской шум стих, и вокруг снова внезапно воцарилась тихая зимняя ночь. В этой тишине ясно слышалось, как потрескивало масло в светильнике, как колебались языки пламени, похожие на струящийся красный шелк. Чиновник подавил зевок, сжал челюсти и снова погрузился в бессвязные раздумья. Раз уж речь шла о бататах, значит, без сомнения, из них собирались приготовить бататовую кашу. Стоило подумать об этом, как та тревога, которую он временно забыл, отвлекшись на внешний мир, незаметно вернулась в его сознание. Особенно усилилось чувство, что ему не хочется приступать к бататовой каше, о которой он так сильно мечтал, и это досадно занимало все его мысли. Ведь если так легко и просто осуществится его давняя мечта «наесться от пуза бататовой каши», то все его многолетнее терпение, вся эта долгая жажда покажутся бессмысленной тратой сил, как если бы кто-то сам нарочно сломал себе руку. Он бы предпочел, чтобы случилась какая-нибудь помеха: например, чтобы кашу сразу подать не удалось, а потом, когда все уладится, наконец бы настал тот самый долгожданный миг. Пока эти мысли кружились в его голове, словно волчок, утомленный чиновник незаметно провалился в глубокий сон.

Чиновника так беспокоила история с бататами, случившаяся накануне вечером, что, проснувшись на следующее утро, первым делом отодвинул ставни в своей комнате и выглянул наружу. И прежде чем он успел осознать происходящее, понял, что проспал и час Зайца уже миновал. На нескольких длинных соломенных циновках, расстеленных в просторном саду, громоздились две или три тысячи предметов, напоминающих бревна, – они были сложены под углом, образуя подобие горы, высотой почти до карниза крыши, крытой кипарисовой корой. Приглядевшись, он увидел, что все это были абсурдно огромные бататы: три сун в ширину и пять сяку в длину.

Чиновник потер сонные глаза и, охваченный паникой, ошеломленно огляделся по сторонам. В просторном саду и тут и там на вбитых в землю столбах висели пять или шесть котлов, емкостью по пять коку[29] каждый, а вокруг них суетились десятки молодых служанок, одетых в белые тканевые ао, скроенные так, чтобы не сковывать движения. Кто-то раздувал огонь, кто-то разгребал золу, кто-то черпал в новые деревянные кадки сладкий сироп амадзура и вливал его в котлы – все были так заняты приготовлением каши из батата, что голова шла кругом. Дым, поднимавшийся из-под котлов, и пар, валящий от кипящей воды, смешивались с еще не рассеявшимся утренним туманом, и весь сад был окутан такой серой пеленой, что невозможно было ясно различить ни одного предмета, только лишь красноту яростно пылающего пламени под котлом. Все, что видел глаз и слышало ухо, напоминало скорее шум на поле битвы или пожар. Чиновник только сейчас подумал о том, что эти невероятных размеров корнеплоды превратятся в бататовую кашу в огромном котле объемом в пять коку каждый. И вспомнил, что весь путь от Киото до Цуруги в Этидзэне он проделал только ради этой бататовой каши. Чем больше он размышлял, тем яснее понимал: в этом мире нет ничего, что не теряло бы со временем своей привлекательности. И его некогда жгучее желание отведать заветное блюдо уже наполовину угасло, оставив лишь слабое эхо прежнего нетерпения.

Спустя час чиновник вместе с Тосихито и его тестем Арихито сел за низкий японский столик к завтраку. Перед ним стоял серебряный котелок в одну ту[30], доверху наполненный бататовой кашей. Еще недавно он видел, как десятки молодых людей ловко работали острыми кухонными ножами, один за другим кромсая гору бататов, нагроможденных до самых карнизов. Потом наблюдал, как служанки суетливо бегали вокруг котлов, подбирали корнеплоды и все до единого пересыпали в огромные котлы вместимостью пять коку. И, наконец, когда на соломенной циновке не осталось ни одного батата, в ясное утреннее небо высокими столбами поднялся пар, насыщенный запахами батата и сладкого амадзура. Увидев все это собственными глазами, неудивительно, что он почувствовал сытость еще прежде, чем успел попробовать бататовую кашу, только что налитую в миску перед ним. Чиновник сидел перед столиком и неловко вытирал пот со лба.

– Вам не приходилось всласть наесться бататовой каши. Прошу, не стесняйтесь и угощайтесь, – сказал тесть Арихито и велел мальчикам-слугам поставить на стол еще несколько серебряных котелков. Все котелки были полны до краев, так что каша в них едва не переливалась наружу.

Чиновник закрыл глаза, пока его и без того красный нос принимал еще более яркий оттенок, зачерпнул каши и нехотя осушил половину миски.

– Отец же сказал тебе не стесняться, – поддержал Тосихито, злобно усмехаясь и двигая к нему еще один котелок.

Положение чиновника было скверное. Если говорить начистоту, он с самого начала не хотел и одной миски бататовой каши, но пересилил себя и с трудом осилил половину миски. Если он съел бы еще хоть немного, то каша полезет у него из ушей и носа, но отказываться было нельзя, чтобы не обидеть гостеприимных Тосихито и Арихито. Он снова зажмурился и осилил еще треть оставшейся каши. Дальше он уже не мог проглотить ни глотка.

– Невозможно выразить, как я благодарен… Я уже в полной мере насытился… очень признателен, – запинаясь, проговорил чиновник пятого ранга.

Он был изрядно измотан: на усах и на кончике носа крупными каплями выступил редкий для зимней поры пот.

– Но вы ведь совсем мало съели. Видно, стесняется наш гость, – заметил Арихито. – Эй вы там, что стоите без дела?

Мальчики-слуги, услышав его, поспешили было снова зачерпнуть бататовой каши из нового котелка в миски.

Но чиновник, замахав руками, точно отгоняя мух, поспешно возразил:

– Нет-нет, мне более чем достаточно… Простите, но впрямь достаточно.

Арихито продолжил бы навязчиво пододвигать к чиновнику бататовую кашу, если бы в этот момент Тосихито вдруг не указал на карниз дома напротив и не сказал:

– Посмотрите туда.

Голос Тосихито привлек общее внимание к крыше. Утреннее солнце ярко заливало навес, крытый кипарисовой корой. Там, в ослепительном свете, спокойно сидело какое-то животное, сверкающая шерсть которого словно омывалась солнечными лучами. Приглядевшись, все узнали ту самую дикую лису из Сакамото, которую Тосихито позавчера поймал голыми руками на безлюдной дороге.

– Похоже, и лиса пришла сюда, потому что хочет бататовой каши. Слуги, дайте и ей отведать каши!

Приказ Тосихито тут же был исполнен. Лиса спрыгнула с крыши и тут же, в просторном саду, принялась за угощение.

Чиновник, наблюдая за лисой, лакомящейся бататовой кашей, невольно вспомнил самого себя до прибытия в эти края. Тогда он был объектом насмешек со стороны многих самураев, а жители Киото дразнили его красноносым. В своем выцветшем суйкане он бродил по улице Сузаку, напоминая бездомную собаку, никому не нужную и одинокую. Но именно тогда он был счастлив, лелея свою единственную мечту – досыта наесться бататовой каши. Теперь же, осознав, что ему больше не нужно есть ни ложки этой каши, он чувствовал облегчение, а пот, покрывавший его лицо, начиная с кончика носа, постепенно высыхал. Несмотря на ясную погоду, утро в Цуруге было пронизывающе холодным. Чиновник поспешно прикрыл нос рукой и громко чихнул прямо в серебряный котелок.

Август, 5-й год Тайсё

7. Mensura Zoili

Я сидел за столом в кают-компании корабля напротив странного человека.

Однако подождите. Я не могу со всей уверенностью утверждать, что это была кают-компания. На такую мысль меня навели интерьер помещения и морской пейзаж за окном, но, боюсь, на самом деле я находился в куда более посредственном месте. Нет, все-таки это кают-компания. Иначе комната бы так не качалась. Я не ученый Мокутаро Киносита, чтобы с точностью до сантиметра определить амплитуду движения, но комната определенно качалась. Чтобы убедиться в том, что я не лгу, достаточно посмотреть из окна на то, как поднимается и опускается горизонт. Небо было затянуто облаками, поэтому простиравшееся бескрайнее море имело мутный зеленоватый оттенок, и в месте, где оно соединялось с серыми облаками, круглая оконная рама делилась надвое. Пейзаж дополняло нечто плавно летящее, того же цвета, что и небо, скорее всего чайка.

Итак, я сидел напротив странного человека, который, нацепив очки для близоруких на кончик носа, со скучающим видом читал газету. У него были густые усы и квадратный подбородок – меня одолевало чувство, будто я уже где-то его видел, но как ни старался припомнить где, так и не сумел. Судя по его растрепанным отросшим волосам, он, вероятно, из класса писателей или художников. Однако его коричневый пиджак почему-то не вязался с этим образом.

Я украдкой поглядывал на него, понемногу потягивая из крошечной чашечки сладкий западный алкоголь. Поскольку меня одолевала скука, очень хотелось завязать разговор, но лицо этого человека выглядело крайне неприветливым, и я еще некоторое время колебался.

Тут господин с квадратным подбородком вытянул ноги и, будто сдерживая зевок, протянул:

– Ах, какая скука.

Затем мельком глянул на меня из-под очков и снова вернулся к чтению газеты. В этот момент я с еще большей уверенностью осознал: где-то я этого человека точно встречал.

В каюте, кроме нас двоих, никого не было.

Спустя некоторое время этот странный мужчина вновь пожаловался:

– Ах, ну и скука.

С этими словами он бросил газету на стол и рассеянно начал наблюдать, как я потягиваю свой напиток. Тогда я наконец заговорил:

– Как насчет того, чтобы присоединиться ко мне и выпить?

– Ах, премного благодарен.

Не делая никаких комментариев по поводу того, будет он пить или нет, мужчина склонил голову и сказал:

– Спасибо, здесь действительно скучно. При таком раскладе я умру от скуки еще до того, как доберусь до места назначения.