
Полная версия:
Маланима
В нашем классе я была не единственной, кого заинтриговала Марина. Сидевшие передо мной Анна и Джулия время от времени тоже бросали на нее пристальные взгляды. После последнего отказа Марины они перестали ее куда-либо приглашать. Они наконец поняли, что новенькая не хотела становиться частью их компании. И за это они ее возненавидели.
– Что с ней не так? – то и дело повторяли Анна и Джулия, пронзая Марину оценивающими взглядами.
– Посмотри, как она одета!
– Интересно, что она все время пишет в своем блокноте?
К их шепоту присоединялись остальные одноклассники. Они даже не пытались это скрывать, словно между ними и Мариной простиралась целая вселенная и она не могла их услышать. Обсуждения дошли до предела в начале третьей недели. В тот день Марина приехала в школу не на белом «Типо». Она вышла, поправляя рюкзак, из машины родителей Альдо. Распущенные волосы скрывали выражение ее лица. Марина махнула рукой водителю и, проходя мимо Альдо, бросила короткое «чао», чтобы до конца дня больше не сказать ему ни слова.
* * *Ученики, жившие в городе, обычно возвращались домой пешком или на велосипедах. И эта пятнадцатиминутная прогулка становилась поводом для откровенного разговора. В тот день меня догнал Нелло. Он просто молча пошел со мной рядом. Я уже собиралась спросить его, что случилось, но поняла, что момент неподходящий, и решила подождать.
Нелло плотнее запахнул ветровку и застегнул молнию до самого подбородка, чтобы защититься от сильных порывов мистраля. А потом нервно принялся срывать высокие стебли, растущие по обочинам дороги. Однако такое занятие ему быстро надоело, и, притормозив, он уселся на ступеньки первого попавшегося нам дома. Глубоко вздохнув, Нелло проговорил:
– Джулия спросила меня, почему я все время смотрю на Марину.
Я села рядом, положив на колени рюкзак и обняв его.
– Они тоже на нее смотрят. Как и все остальные. В чем проблема? – спросила я.
– Джулия думает, что Марина мне нравится, – ответил Нелло.
– Даже если и так?
– Не знаю. Наверное, она ревнует.
– А тебя и вправду волнует, что она о тебе думает?
– Нет. То есть да.
– Почему? – поинтересовалась я.
Нелло задумался, не зная, отвечать или нет. Он продолжал смотреть в пространство, теребя пальцами травинку.
– Помнишь, что произошло, когда она узнала про Марио?
– Еще бы, – ответила я.
– Ну… я не хочу, чтобы она всем об этом рассказывала. Вдруг она решит мне отомстить?
Это был первый раз после ссоры с нашими подругами, когда Нелло заговорил о Марио.
– Значит, это правда? – спросила я.
До того момента я не собиралась задавать ему этот вопрос – ответ на него ничего не изменил бы между нами.
– Это неважно. Все, что говорят люди, рано или поздно становится правдой. Ты сама знаешь, как это происходит: если достаточное количество людей что-то утверждает, рано или поздно это принимается за истину, – ответил Нелло.
Его слегка трясло. Он делал глубокие вдохи, чтобы успокоиться, но ему это не удалось. Мне оставалось лишь терпеливо ждать, положив руку ему на плечо.
– Я на твоей стороне, – сказала я. – Для меня правда в том, что говоришь ты.
Нелло потер глаза, будто хотел вытереть слезы, которых не было, и впервые за все время, что мы сидели рядом, посмотрел на меня.
– Интересно, как она себя чувствует? – произнес Нелло, бросая на землю завязанную в узел травинку и поднимаясь на ноги.
– Кто?
– Марина. Она просто хотела побыть в одиночестве, а все ее за это возненавидели.
Я задумалась.
– Не думаю, что Марина так уж мечтает остаться одна, – ответила я. – У меня такое впечатление, что она по какой-то причине боится с нами дружить.
Немного помолчав, Нелло спросил:
– А ты? Почему тебе во что бы то ни стало хочется стать ее подругой? Ведь ты ее совсем не знаешь.
– Думаю, что это одна из тех вещей, которые ты просто чувствуешь, – ответила я, улыбнувшись. – Вот ты, например, почему захотел со мной дружить?
– Потому что я никогда раньше не встречал такой, как ты, – искренне ответил Нелло.
Я смущенно умолкла. Через несколько секунд я поднялась и жестом позвала его идти дальше. Когда мы подошли к моему дому, Нелло слегка коснулся моей руки.
– Есть еще кое-что, что тебе следует знать, – произнес он. – Марину не любят в классе не только потому, что она их избегает.
Я посмотрела на него с удивлением.
– А почему же еще?
Нелло вздохнул.
– Я не уверен, – наконец сказал он, – но слышал, как они разговаривали на уроке. Ходят слухи о том, что произошло до приезда Марины на остров. Но я не знаю, что именно и как они об этом узнали.
8
Наша школа находилась в одном квартале от моря. Из открытого окна мы могли улавливать его запах и даже слышать шум волн. Я порой задавалась вопросом, было ли время, когда море можно было еще и увидеть, хотя знала, что школа и окружавшие ее дома были построены примерно в один и тот же период.
В школьном здании было три этажа, но сейчас использовались только два – у жителей острова рождалось все меньше детей. Верхний этаж постепенно приходил в запустение. Мы спускались к школе по склону, ведущему от асфальтированной дороги через сад, за которым ухаживали сами ученики. Такое правило установил несколько лет назад директор школы, понимая, что, если о саде никто не будет заботиться, вскоре от него мало что останется.
Мы прозвали директора Маятником из-за его шаткой походки, по которой никогда нельзя было угадать, в какую сторону он направляется. Несмотря на прозвище, мы слишком любили нашего учителя, чтобы смеяться над ним, поскольку работа в школе была для него настоящим призванием – она полностью заполняла его дни и была созвучна со всей его жизнью. Каждое утро Маятник собственноручно открывал двери школы и закрывал их поздно вечером, независимо от того, дул ли сирокко или мистраль. Если учителя не могли добраться до острова из-за непогоды, директор собирал всех нас в один смешанный класс и вел на ту сторону сада, которая была защищена школьным зданием от ветра. Там он принимался объяснять нам, как ухаживать за разными растениями. В тот день Маятник остановил свой выбор на агавах, разросшихся вокруг школы по всему периметру. Он показывал нам, как обкапывать корни, чтобы извлечь боковые побеги. Если какой-то из отростков оказывался слишком крупным, директор приходил на помощь с острым ножом, срезая его энергичным движением руки.
Я воспользовалась случаем и пристроилась работать рядом с Альдо, который учился в параллельном классе, – подошла к нему как раз в тот момент, когда Маятник делил нас на группы. Марина же, как обычно, держалась особняком. Директор попытался убедить ее поработать с кем-то в паре, но она молча вытащила из земли довольно большой побег агавы, словно показывая, что обладает достаточной ловкостью, чтобы справиться самостоятельно. Маятник не стал настаивать и отошел к другим ученикам. Но, возможно, что-то в выражении лица пожилого учителя заставило Марину почувствовать, что она была с ним слишком резкой. Тогда она окликнула директора тем своим особенным голосом, который напоминал мне бархат, меняющий оттенок в зависимости от того, в каком направлении проводят по нему рукой. Маятник сразу же вернулся.
Я увидела, как Марина показала ему на самые крупные агавы, из центральной розетки которых, между удлиненными мясистыми листьями, уже высились стебли в метр высотой.
– Скажите, а правда, что после цветения агава погибает? – услышала я ее голос.
Маятник внимательно посмотрел на Марину. Это была одна из тех вещей, которую мы все знали, но она, очевидно, нет.
– Да, это так, – ответил директор. – Размножение – вот цель их жизни, как, впрочем, и у всех остальных растений. Агавам больше нечего добавить. Поэтому мы удаляем цветоносы, а еще извлекаем отростки для пересадки – чтобы обеспечить агавам существование после смерти.
Казалось, Марина удовлетворилась ответом и вернулась к работе. Мне захотелось подойти к ней и спросить, зачем она задала этот вопрос, но что-то меня удержало. Возможно, я опасалась, что не найду нужных слов, а может, боялась обнаружить, что на самом деле Марина держится в стороне, потому что никто из нас ей попросту не интересен. В конце концов, что такого особенного я могла ей предложить?
* * *Альдо, похоже, оценил мой план и, узнав, что нам предстоит работать в паре, улыбнулся. С того момента, когда он попал мне в голову мячом, я часто ловила на себе его взгляд, но не могла понять, что это значит. Мы – оба в садовых перчатках – стали копаться в земле, стараясь держаться в тени оливкового дерева и договорившись, что тот, кто первым доберется до корней, позовет другого на помощь.
Мы работали уже с четверть часа, когда Альдо заметил мои быстрые взгляды, которые я время от времени бросала на Марину.
– Не понимаю, что в ней такого особенного, – проворчал он.
Я покраснела и, переводя взгляд на агаву, сказала:
– Мне просто любопытно.
И пожала плечами, всем своим видом стараясь показать, что не придаю этому особого значения. Любопытство было обычным делом на острове, где все хотели знать все обо всех. Однако для Альдо такого ответа оказалось недостаточно. Мой напарник взглянул на меня пристально, и я заметила, как в его широко расставленных карих глазах, заплясали смешливые огоньки. Он признался, что не понимает, как меня может так заинтересовать человек, который либо грубит людям, либо их игнорирует.
– Марина странная, – подытожил Альдо. – Хотя, впрочем, красивая. Таких красивых девушек я еще не встречал.
И он тоже стал наблюдать за ней издалека. Марина сидела на траве и ела яблоко. В тот день ее длинные волосы были собраны в хвост, что еще больше подчеркивало тонкие черты лица. У нее были высокие скулы и россыпь милых веснушек. То, что Марина была красавицей, я и сама понимала. Но мне было трудно согласиться с тем, что ее считали грубой. Впрочем, даже если бы мне удалось это признать, этого все равно было недостаточно, чтобы унять мое любопытство.
Я снова повернулась к Альдо, решив больше не тянуть время и поговорить о том, ради чего я решила поработать с ним в паре.
– Почему она теперь приезжает по утрам на вашей машине? – спросила я.
Альдо метнул на меня недовольный взгляд.
– Так вот зачем я тебе нужен!
Я почувствовала, что мои уши запылали. Казалось, Альдо может читать мои мысли, и, сказать по правде, меня это напрягало.
– Просто люди уже кое-что говорят, – заметила я, сделав вид, что проигнорировала его последнюю реплику.
– Люди всегда болтают больше, чем надо, – ответил Альдо, вновь принимаясь за работу, словно давая этим понять, что разговор окончен.
Однако я продолжала смотреть на него, не собираясь сдаваться.
– Ну так как? – наконец не выдержала я.
– А никак, – услышала я в ответ. – Все-таки правду о тебе говорят, – добавил Альдо, подняв на меня глаза.
– В смысле?
– Что ты упрямая.
– Ты собираешься мне ответить или будем ходить вокруг да около? – вспыхнула я.
– Ладно, ладно, – примирительно сказал Альдо, – я отвечу. Но имей в виду – ты теперь у меня в долгу, и когда-нибудь я об этом вспомню.
Я молча кивнула, и Адьдо с довольным видом продолжил:
– Я не приглашал ее ездить со мной по утрам. Просто мать Марины попросила мою об одолжении. Как по мне, она могла бы и пешком пройтись. Моя мать, кстати, тоже так думает. Просто согласилась, потому что нам все равно по пути.
Альдо замолчал и начал стягивать садовые перчатки. Потом достал из рюкзака кепку и, надвинув ее на лоб, опустился рядом со мной. Кожа вокруг его бровей покраснела от солнца. Только теперь я заметила, что мы больше не в тени. В ту же секунду я ощутила, что мое лицо горит. Я слегка надавила пальцем на кожу предплечья и увидела, что там появился белый след, который тут же исчез. Я решила, что позабочусь об этом позже. Тем временем Альдо снова занялся луковицами и корешками. Он почти выдернул из земли очередной отросток, и я помогла ему довести дело до конца. Мы ненадолго остановились, чтобы перевести дух. Вдруг Альдо повернулся ко мне и, понизив голос, словно делился важным секретом, произнес:
– Марина, конечно, странная… но до матери ей далеко.
– При чем здесь ее мать? – опешила я, удивленная новым поворотом разговора.
– Когда мать Марины пришла к нам домой, дверь открыл я, – начал Альдо. – Она выглядела как одна из тех кающихся мадонн – одета во все черное. И волосы у нее с такой же седой прядью, как у Марины.
– И что она тебе сказала?
– Что ее зовут Лия Амато. Тебе это имя ни о чем не говорит?
И он посмотрел на меня так, будто поделился невероятным откровением.
– Нет, а что?
Альдо заметно нервничал.
– А то, что на острове когда-то жила семья Амато. Новенькая задирает нос, будто она неместная, но на самом деле ее корни отсюда.
Я задумалась над словами Альдо. Мне казалось, он все сильно преувеличивает.
– Никогда не слышала о здешних Амато, – ответила я.
И, поднявшись, взяла выкопанный Альдо побег, чтобы отнести его в другую часть сада, где мы раскладывали их на специальной решетке, чтобы немного подсушить перед пересадкой.
Альдо пошел за мной.
– А я тебе говорю, что они местные, – упрямо повторил он.
– Почему ты в этом так уверен? – спросила я, стряхивая с перчаток комочки земли.
– Потому что мы соседи. Все эти годы я каждый день видел табличку с этой фамилией. И когда Марина и ее мать несколько месяцев назад вернулись на остров, они ее не сменили. Не думаю, что это совпадение. Они поселились на вилле Дей-Мори. На самом деле там две одинаковые виллы – рядом друг с другом, ты наверняка их видела. Одна почти развалилась, Марина с матерью живут во второй.
– И все же я впервые слышу фамилию Амато.
Альдо фыркнул.
– Да потому, что на острове о них не вспоминают уже лет десять. Из их семьи здесь больше никого не осталось. Все произошло, когда мы с тобой только родились. Я знаю об этом, потому что моя мать долго обсуждала это с друзьями и знакомыми, а потом перестала… как и все остальные. Теперь об этом ходят лишь кое-какие темные слухи.
– О чем «об этом»?
Альдо огляделся по сторонам и заговорил почти шепотом.
– В том доме много лет назад умер старик. Его нашли туристы, которые почуяли ужасный запах. Говорят, с момента смерти прошло столько времени, что его тело успело мумифицироваться, как и тело его кошки. Некоторые даже утверждали, что рядом была высохшая лужа крови, но не знаю, правда ли это.
– И какое отношение это имеет к Марине?
– Самое прямое. Старика звали Тонино Амато. Если ее мать – Лия Амато, то он вполне может приходиться Марине дедом. Думаю, именно поэтому моя мать сначала не хотела соглашаться, чтобы Марина ездила с нами в школу.
– Почему?
– Говорят… это его дочь, мать Марины, убила старика. И уехала с острова, – прошептал Альдо, и его глаза расширились.
– Как ты думаешь, она об этом знает? – спросила я тоже шепотом.
– Кто? Марина? Не уверен… Но, если знает, меня совсем не удивляет, что она ни с кем не хочет сближаться.
Я больше не стала задавать вопросов. Сняв перчатки и убрав на место рабочий инвентарь, я пошла мыть руки. Проходя мимо Марины, я подняла на нее глаза, и наши взгляды встретились.
9
На самом деле на острове многие помнили Тонино Амато, прозванного за его седую прядь Вихром. Как вспоминали старики, он охранял свои земли с дробовиком в руках и однажды даже чуть кого-то не застрелил. Для Амато не существовало ничего важнее чести – той самой, во имя которой он фактически разрушил семью, и той самой, которая не позволяла даже близким людям понять чувства, скрывавшиеся за почти всегда хмурым лицом. Но все это я узнала гораздо позже.
Первым, кто рассказал мне об этом, был дядя Мими́. Я решила пойти к нему, припомнив совет, который он дал мне и Нелло несколько дней назад. Потом я часто задавалась вопросом: было ли это простым совпадением или проявлением его почти шаманской способности раньше других соединять все детали в единую картину.
Приближался праздник святой покровительницы, и на острове уже были развешаны первые иллюминации. В гавани гирлянды мерцающих лампочек очерчивали силуэты рыбацких лодок, отражаясь серебристыми нитями на гладкой воде. От побережья их сияние поднималось вверх по улицам города, переплетаясь с карнизами и решетками балконов и освещая путь, по которому Плачущей Маруннуцце предстояло пройти от своего земного пристанища к морю.
Как самый искусный скульптор и резчик, дядя Мими́ по единодушному согласию был назначен ответственным за подготовку статуи. Четверо рабочих помогли ему снять Маруннуццу с пьедестала. Я наблюдала, как они укутали ее в одеяла, словно опасаясь, что она может замерзнуть, и крепко обвязали веревками. Действуя с предельной осторожностью, мужчины перевернули статую и уложили ее на повозку. Я следовала за ними по улицам до деревянного настила, ведущего в Эдем – сад дедушки Мими́, – где должна была проводиться реставрация. Доставив Маруннуццу в целости и сохранности, ее аккуратно перенесли на туфовый постамент и принялись распаковывать. Рабочие сняли со статуи одеяла и, преклонив перед ней колени, перекрестились. Несколько мгновений мужчины оставались неподвижными в золотых лучах заходящего солнца, затем самый молодой из них – тот, что во время работы снял свою клетчатую рубашку и оставил на земле, – затянул старинный напев:
Маруннуцца плачет и плачет,Ее сын на кресте, чтобы наши грехи искупить.И покоя ей нет, и боли она не прячет —Только слезы, соленые слезы приходится лить.Двое рабочих стали подпевать ему своими хриплыми голосами, другие еле слышно шептали. Закончив, они крепко пожали друг другу руки. Я дождалась, пока дедушка Нелло включит один из прожекторов, а затем присела рядом с ним на деревянную колоду, взятую из сваленных у ограды бревен. Дядя Мими́ не спеша разложил на столе инструменты, которые могли ему понадобиться: стамески, молотки, напильники. Я вызвалась помочь ему в том, чему он сам меня научил, но Мими́ лишь отрицательно покачал головой: это была ответственная задача для него одного. Тогда я стала молча разглядывать Маруннуццу. При вечернем освещении следы, оставленные на туфе соленой водой, приобрели красноватый оттенок, создавая впечатление, будто статуя плачет кровавыми слезами. Соленая влага прорезала длинные борозды, которые тянулись от глаз Пресвятой Девы до самых стоп.
Дедушка Нелло обмакнул щетку в смесь воды и пищевой соды и начал энергично тереть статую, но туф все не светлел. Так продолжалось некоторое время, потом Мими́ повернулся ко мне и показал на одно из освещенных окон.
– Нелло в доме, – сказал он.
Я проследила взглядом за направлением его пальца, но не двинулась с места.
– Я здесь не из-за Нелло. Мне нужно вас кое о чем спросить.
Мими́ сделал широкий жест рукой, словно говоря: «Давай!» Тогда я устроилась поудобнее и, глядя ему прямо в глаза, произнесла:
– Я хочу узнать о семье Амато.
Дедушка положил щетку на стол.
– И почему они тебя так интересуют?
– Насколько я знаю, маму Марины зовут Лия Амато, – ответила я.
– А, вашей новой одноклассницы, – сказал дядя Мими́.
Увидев, что я продолжаю неподвижно сидеть на колоде, он глубоко вздохнул.
– Вы, молодежь, с ума меня сведете, – произнес он, отчасти весело, отчасти сердито. – В мое время, если нам говорили «нет», это означало «нет» и точка.
Я покраснела.
– Простите, я не хотела показаться назойливой.
И поднялась, чтобы уйти. Но Мими́, как оказалось, уже передумал.
– Да оставайся уже! – сказал он со вздохом. – Сделай что-нибудь, поменяй воду в этом ведре… Думаю, мне придется приготовить еще одну смесь. А когда вернешься, я расскажу тебе то, что ты хочешь знать. Хотя, сказать честно, об этой истории уже давно никто не вспоминает, и, поверь, это к лучшему.
Я сделала, как он просил: вылила остатки воды на клумбу, подошла к каменному бассейну и наполнила ведро до краев. Потом вернулась к дяде Мими́, стараясь по дороге не расплескать воду, поставила полное ведро на стол и снова села.
– Когда-то Амато владели половиной Боско, – начал Мими́, зачерпывая половником из большого мешка порошок соды. – Они первыми поняли, что на туфе можно хорошо заработать, и стали продавать его направо и налево. Дома из нашего белого туфа встречаются даже в Тунисе, вот так.
Дядя Мими́ говорил, пристально вглядываясь в меня своими пронзительными голубыми глазами из-под отяжелевших от старости век.
– Они были богаты, но из тех богачей, которые ведут себя как бедняки. Об их состоянии можно было судить только по количеству земли, которой они владели. Потом Амато пришла на ум идея строить дома из дерева, и они принялись вырубать лес.
Я слушала Мими́, будто он рассказывал легенду, где говорится о событиях, происходивших настолько давно, что начинаешь сомневаться: а было ли это на самом деле. К моим тринадцати годам единственным напоминанием о лесах, когда-то растущих в Боско, осталось лишь его название и небольшая сосновая роща на северо-востоке. А ведь на самом деле были времена, когда деревьев на острове было намного больше, чем людей.
– Когда родился Тонино, многие говорили, что его белая прядь предвещает несчастья. И позже так и случилось. Семья Амато постепенно потеряла все: дома, землю. К тому времени, когда пришел черед Вихра управлять тем немногим, что осталось, даже туфовые карьеры были истощены. Тонино Амато не смог вернуть семье былое богатство, несмотря на его железную хватку. Ты бы видела, как он собирал нас до начала работы, призывая трудиться с усердием. Вон под теми смоковницами он стоял, – сказал Мими́, показывая на деревья, растущие на уровне дороги. – Короче, Вихор потерял все, но благодаря его родителям, которые обеспечили заработком целое поколение, сохранил уважение. Вернее, в его случае… продолжал внушать страх. Все по-прежнему ему кланялись. Поэтому никто даже и не подумал искать Тонино Амато, когда он пропал. А потом в доме нашли его тело. Как выяснилось, оно пролежало там довольно долго. Кто-то говорил, что в смерти Вихра виновата его дочь, которая исчезла незадолго до этого, кто-то – что сам Вихор убил ее, а затем покончил с собой. А некоторые вообще считали, что наконец нашелся человек, решивший отомстить старику за угнетение, или даже сам остров призвал его к себе. В общем, люди много чего болтали, но причину смерти никто не расследовал – списали на естественные причины.
Пока дядя Мими́ говорил, статуя Маруннуццы не стала белее от его трудов. Он критически взглянул на нее и взял в руки один из напильников.
– Пусть это останется между нами, иначе священник меня убьет, – сказал он, подмигнув.
Я слегка улыбнулась и спросила:
– А как вы сами думаете – отчего он умер?
– Трудно сказать. Насколько я его знал, он вполне мог умереть всем назло. Как ты понимаешь, слишком много слухов и о его смерти, и о тех, кто ее желал. Те, у кого совесть нечиста, вечно пытаются свалить вину на других.
Дядя Мими́ замолчал, и мне показалось, что туф, из которого была сделана статуя, стал как будто светлее. Тыльной стороной ладони Мими́ вытер пот со лба, и добавил, словно только сейчас об этом подумал:
– И хватило же у этой Лии смелости вернуться! Даже тех, кто просто уезжает на пару лет, люди уже считают чуть ли не изменщиками. Но вернуться после такой истории… Впрочем, в одном ты права: если Марина – дочь Лии, у нее могут быть свои тайны.
После разговора с дядей Мими́ я решила, что завтра сяду в классе рядом с Мариной.
10
Я проснулась в сбившейся в клубок простыне после ночи мучивших меня кошмаров. Мне приснилось лицо Тонино Амато, в котором угадывалось сходство с Мариной, но ее добрые и мягкие черты сменила маска загадочной смерти. Еще была лужа крови. И голос Анны, повторявший, словно заезженная пластинка: «Если это продолжится, она останется одна». Этот фальшивый напев сопровождал движения кресла-качалки, которое раскачивалось под порывами ветра, влетающими через оставленное открытым окно. В кресле сидел превратившийся старик. В какой-то момент он превратился в Марину. И в окно хлынуло море, сметая все на своем пути, ломая мебель и стены – пока от дома ничего не осталось. Только тело Марины, распростертое на берегу. И над всем этим вдруг раздался голос тети Ньетты: «Виной всему маланима».
…Марина вошла в класс и замерла, увидев, что я занимаю соседнее с нею место. Подойдя ближе, она посмотрела на меня так, словно я вторглась в ее личное пространство. Прищурившись, Марина сняла с плеча рюкзак и поставила его между своим столом и моим. Я наклонилась и пододвинула его ближе к ней.
– Что происходит? – стараясь скрыть удивление, спросила Марина.
– Ничего особенного. Я просто передвинула твой рюкзак, – ответила я.

