
Полная версия:
Маланима

Розита Манугерра
Маланима
Эта повесть – плод авторской фантазии. Места, события и персонажи – которые действительно существуют или существовали – преображены в соответствии с творческим замыслом. В остальном любое сходство с реальными людьми и событиями является чисто случайным.
Моему дедушке – самому лучшему рассказчику из всех, кого я знала
Мне хотелось, чтобы он наконец признал, что не может избавиться от этого места.
Хотя постоянно твердит, что все давно в прошлом.
«Да, я не могу выбросить его из головы, – наконец устало произнес он, – но я борюсь. И рано или поздно выиграю эту маленькую битву. Я от него освобожусь».
«Огни, пылающие в ночи», ЭРМАННО РИ[1]Originally published as Malanima in Italy in 2025 by Feltrinelli Editore.
This edition is published in agreement with Piergiorgio Nicolazzini Literary Agency (PNLA).
Questo libro e stato tradotto grazie a un contributo per la traduzione assegnato dal Ministero degli Affari Esteri e della Cooperazione Internazionale italiano.
Эта книга переведена благодаря финансовой поддержке, предоставленной Министерством иностранных дел и международного сотрудничества Италии.
Дизайн обложки Дианы Левандовской
В оформлении обложки использована фотография Abhinav Bhardwaj / Unsplash
Copyright © 2025 Rosita Manuguerra
© Оксана Рогоза, перевод на русский язык, 2026
© Издание на русском языке. Livebook Publishing LTD, 2026
Ночь новой луны
Папа и мама встретились под водой, и более подходящего способа знакомства двух островитян представить невозможно. Мама всегда плавала с закрытыми глазами, чтобы уберечь их от морской соли. Она заранее намечала маршрут и плыла по прямой, почти у самого дна, насколько хватало дыхания. Однажды на ее пути оказался мой отец. По словам мамы, именно он прервал ее заплыв, оказавшись ровно посередине между нею и рифом, который она выбрала в качестве конечной точки. Сам отец говорил об этом так: если плыть, не глядя куда, рано или поздно с чем-нибудь или кем-нибудь столкнешься. И что моей маме повезло, что на ее пути оказался именно он.
Глядя на их фотографии тех лет – ей недавно исполнилось восемнадцать, слитный купальник в вертикальную полоску, копна вьющихся волос, обрамляющих лицо, ему двадцать пять, острые скулы мальчика, которому слишком быстро пришлось повзрослеть, – я нередко думала о том, что родители эту историю выдумали. В тот июль мама и папа всегда встречались на одном и том же утесе, который служил запасным местом высадки на остров, если дул сильный мистраль. И когда я говорю «встречались», то имею в виду, что они приходили туда каждый со своей компанией. Проводить время наедине – об этом не могло быть и речи. И уж точно не там, где даже у стен имелись уши.
Казалось бы, хорошо продуманный план, но вскоре он вызвал подозрение у их друзей, которые, сами не понимая почему, постоянно купались в одном и том же месте. Сначала они заметили их взгляды, затем позы: мама и папа были всегда повернуты только друг к другу, словно ненормальные подсолнухи. После каждого купания их полотенца незаметно приближались, и на закате влюбленные уже лежали рядом, едва касаясь друг друга мизинцами. Друзья кружили рядом, не смея потревожить эту парочку, уверенные, что между ними что-то происходит.
Первым спросить об этом отца отважился Каракатица. И поскольку этот папин друг никогда не отличался особой проницательностью, сам факт вопроса был явным признаком того, что поезд уже летит полным ходом.
– Ческо, – сказал он, – чего ты хочешь от Терезы?
– Я хочу узнать ее поближе, – честно ответил папа.
– Имей в виду, она помолвлена с молодым Принчипино, – не без некоторого удовлетворения сообщил Каракатица.
Окончив среднюю школу, Тереза продолжала существовать в закрытом мирке родительского дома. Продолжать учебу она не могла – как женщина и как островитянка, поскольку это означало бы – пересечь море. К тому же мама легко убедила себя, что такая жизнь ей нравится. Она просыпалась каждое утро ровно в шесть, складывала откидную кровать, прятала ее в шкаф, не забывая стереть тряпкой следы на его дверцах, и ее комната вновь превращалась в гостиную. Потом мама шла на кухню, ставила на плиту кастрюльку с молоком и, еще до того, как оно закипало, успевала покормить кошек, нетерпеливо поджидавших ее во дворе.
В том году Косоглазка родила четырех котят, все белые и слепые. Мама наблюдала за ними, сидя на крыльце. Гадала, выживет ли на этот раз хоть один из них. Косоглазка не была хорошей матерью: она часто уходила по своим кошачьим делам, надолго оставляя котят одних. Иногда их убивал голод, иногда забивали чайки. Мама уже потеряла счет маленьким тельцам, от которых приходилось избавляться. Она складывала их в мешочек и бросала в море. Каждый раз мама умоляла родителей оставить котят в доме, но безуспешно. Моя бабушка неизменно отвечала, что кошки рождаются свободными и должны оставаться такими.
По отношению к самой маме это правило не работало. Бабушка даже не вспомнила о нем, когда родители Принчипино пришли к ним в дом с фотографией сына и предложением о помолвке. Мама не стала возражать. Она подумала, что, в конце концов, в семнадцать лет это и есть следующий шаг и что, когда она познакомится с женихом, он может ей понравиться.
Семьи договорились о помолвке. Каждое воскресенье, завершив утренние дела по дому, мама шла в церковь. Затем она гуляла с кузинами Принчипино. Все были разнаряжены так, будто Всевышний непременно наказал бы их, явись они на мессу в повседневной одежде. После фланирования от одной площади до другой – не более десяти минут туда и столько же обратно – мама спешила домой к будущим свекрам, которые уже ее ждали.
Она входила в дом, оставляла свое лучшее пальто на кровати в спальне, и ее ноздри наполнял запах комнаты, содержащейся с музейной тщательностью. Вскоре наступало время обеда: мама помогала на кухне, накрывала на стол, а позже убирала со стола, демонстрируя те умения, которыми должна обладать будущая жена.
Сам жених в эти дни отсутствовал: он проходил военную службу. Связь между ним и мамой поддерживалась письмами. Его послания были чрезвычайно длинными и содержали обязательные признания в любви, которые она находила несколько чрезмерными, учитывая то, как мало они знали друг друга. Однажды, в тех нескольких строчках, которые мама писала в ответ, она высказала свои сомнения:
– Я не хочу тебя обидеть, но, возможно, я тебя не люблю.
Принчипино откликнулся так:
– Это не имеет значения. Пока мне достаточно того, что я люблю тебя.
С тех пор как они обручились, он приезжал в отпуск всего раза три. И каждый раз у мамы поднималась температура, которая была такой высокой, что не позволяла ей выйти из дома. Моя бабушка, ухаживавшая за ней в эти дни, с трудом удерживалась от упреков. Она прикладывала ко лбу дочери холодные компрессы, ждала полчаса и снова измеряла температуру. Если жар не спадал, бабушка повторяла эту процедуру до тех пор, пока не начинала задаваться вопросом, адресованным неизвестно кому: что же ей делать с этой несчастной дочерью, которая заболевает каждый раз, когда должна встретиться со своим женихом. А ведь он был такой прекрасной партией! Потом бабушка шла на кухню, чтобы, как она говорила, сварить бульон, открывала холодильник и вдруг начинала плакать. «Бедные мы, бедные», – приговаривала она, всхлипывая, а дочь слушала ее из гостиной.
Когда мамина лихорадка случилась в третий раз и совпала с ее восемнадцатилетием, доктор наконец поставил диагноз:
– Маланима, – сказал он.
Загадочная болезнь, которая поражает тех, кто живет в том месте, где ему не хочется находиться.
– И чем она лечится?
– Лечится… лечится морем.
На острове море лечило все.
Тогда мама добавила к своим ежедневным делам прогулки на тот самый утес – каждый день в три часа пополудни. Не знаю, было ли это благотворным влиянием морского воздуха или возможности вырваться из привычной рутины, но что-то в ее миропонимании вдруг изменилось. Одним воскресным утром, которое обещало быть таким же, как и все остальные, мама вдруг словно прозрела и наконец приняла решение. Попрощавшись с матерью, она направилась к родителям жениха, держа в руке конверт. Поблагодарив их за проведенное вместе время, мама положила на стол письмо с просьбой передать его Принчипино, а затем навсегда покинула этот дом. Оставшись одни, супруги вскрыли конверт и прочитали то, что было внутри. Там говорилось примерно следующее: «Прости, но важно то, что я тебя не люблю».
* * *Через два года и два месяца у Ческо и Терезы родилась я. Свадьба была скромной: никто из них не любил понапрасну тратить деньги, которых к тому же и не было. А если бы пришлось приглашать всех знакомых, праздник охватил бы весь остров.
* * *Первая ночь моей жизни была безлунной. Согласно поверью, это означало, что после меня у родителей не будет других детей. И, честно говоря, моя мама была этому рада. Именно тогда, когда она искала глазами в небе отсутствующую луну, делая первые неуверенные шаги после целого дня испытаний, мама приняла решение, какое имя мне дать. Она назвала меня Мией[2], потому что чувствовала, что до этого момента ничто в жизни по-настоящему ей не принадлежало, и надеялась, что с моим появлением все изменится.
1
На острове не все появлялись и исчезали одинаково. Например, были те, чье присутствие я связывала с природными явлениями. Они прибывали с майским солнцем и уезжали с первыми сентябрьскими дождями – такими, которые лишь слегка уплотняют почву, чтобы не поднималась пыль. Мне казалось, эти люди просто не воспринимали остров вне его летней красоты, когда солнце уже не царило над всем вокруг, уступая место всепроникающим ветрам. Возможно, они уже знали секрет, который до определенного времени был мне неведом: оставаться только до тех пор, пока условия благоприятствуют.
Многие жители острова ежедневно переправлялись по воде туда и обратно. Они покидали свои семьи ранним утром и пересекали море, направляясь на работу в прибрежные города, чтобы вернуться домой поздно вечером. Одна нога на том берегу, другая на этом – без размышлений, к какому из берегов они на самом деле принадлежат. Для некоторых островитян домом стало море. Они проводили целые ночи на борту рыбацких лодок, возвращаясь на берег только для того, чтобы опустошить сети, закрыть ставни на окнах и лечь спать в ожидании следующей ночи. А были и те, кто даже не задумывался об отъезде.
Марина появилась на острове в начале лета, но, когда пришло время уезжать, она осталась. Впервые я увидела ее в таком месте, куда туристы забредали нечасто. Этот пляж располагался сразу за городом, но даже местные приходили сюда лишь изредка – только когда дул сирокко. Это было единственное место на побережье, скрытое от ветра. Обычно все обходили этот пляж стороной, потому что сразу за ним находилось кладбище, а приливы здесь были такими, что грозили унести с собой в море ближайшие мраморные надгробия – покрытые коркой морской соли, потому что за ними давно никто не ухаживал. До пляжа было всего двадцать минут ходьбы, поэтому я предпочитала оставлять свой велосипед дома и добираться до него пешком. Мне нравилось неспешно гулять по дороге, любуясь растительностью, которая выглядывала из-за обрамляющих ее каменных стен. В это время года здесь цвели в основном опунции с их сочными плодами оранжевого и амарантового цвета – того же оттенка, что и губная помада тети Ньетты. Чем больше плодов я замечала на кактусах, тем яснее осознавала, что конец лета близок. Об этом возвещали и первые дожди.
То, что дождь делает с землей, шторм проделывает с морским дном. Сначала его поверхность вскипает, и песок распыляется в воде. Затем все оседает, и море вновь становится прозрачным – настолько, что можно разглядеть каждую деталь на дне, словно смотришь через стекло. Всякий раз, когда заканчивался шторм, мне не терпелось самой в этом убедиться, и я знала, что бухта Сан-Никола – самое подходящее место для моих наблюдений.
Туфовые бассейны, расположенные в бухте, не были природного происхождения. Но море со временем окрасило горную породу в черный цвет и сгладило ее края настолько, что тот, кто не знал, что эти карьеры – творение человеческих рук, ни за что бы об этом не догадался. Штормовые волны наполняли бассейны водой, а потом наступал момент ее возвращения в море. Вода просачивалась сквозь трещины в известковых стенах, оставляя то, что принесла с собой: коряги и обломки ловушек на омаров.
В тот день морская вода оставила после себя черную, похожую на кусок смолы объемную массу, которую я заметила еще с дороги. Мне пришлось подойти ближе к краю каменного обрыва, чтобы понять, что это лежащий на боку дельфин. Вода покрывала его лишь наполовину. Другая часть тела чернела, высушенная горячим воздухом. Для дельфинов воздух и вода – две родные стихии, но сейчас они расположились так, что не оставили ему шансов выжить. Я уже нащупала ногами трещины в стене, собираясь спуститься вниз, когда вдруг увидела Марину, появившуюся из-за скалы. Тогда я спряталась, решив понаблюдать за ней.
На вид Марина была примерно такого же возраста, что и я. Мне сразу бросилась в глаза белая прядь в ее темных волосах. Неся в руках охапку длинных палок, Марина вошла в воду, намочив отвороты бермуд. Не обратив на это никакого внимания, она приблизилась к дельфину, подсунула палки под его тушу и стала давить на них, как на рычаг. Издалека я могла видеть очертания ее лопаток над полоской купальника, которые поднимались и опускались в такт ее усилиям. Марине понадобилось несколько попыток, чтобы понять необходимость навалиться всем телом. В конце концов ей удалось перекатить дельфина через край бассейна в открытое море. При этом сама она поскользнулась на мокрых водорослях и оказалась в воде. Опершись на ладони, Марина поднялась как раз в тот момент, когда дельфин на мгновение всплыл на поверхность, прежде чем нырнуть в глубину. Я наблюдала, как она стояла неподвижно, глядя на то место в воде, где он исчез. Затем Марина медленно выбралась из бассейна, подобрала оставленную на берегу сумку, села на камень и закурила. Меня она не заметила, а сама я к ней не подошла. Я думала, что она одна из тех, кто вскоре покинет остров.
2
В те дни я пользовалась любым предлогом, чтобы выйти из дома. Нужно было пойти за хлебом – и я шла. Вернувшись, я клала его в буфет, где ранее купленные булки уже начинали плесневеть, но никто так и не удосуживался их выбросить. Все наши домашние заботы вращались вокруг моей бабушки по отцовской линии, и это было особенно заметно в ее последнее лето – то, когда она сдалась.
Долгое время я воспринимала свою бабушку только как слабую и хрупкую женщину, перетягивающую на себя внимание, которое, по моим детским представлениям, по праву должно было принадлежать мне. Она носила розовую шаль ручной работы – ту самую, которая сразу приходит на ум при слове «старая». Уже много лет бабушку, как все это называли, «не держали ноги» – с тех пор, как после второго инсульта ей сначала пришлось пользоваться тростью, затем передвигаться в инвалидной коляске, и в конце концов ее стали переносить на руках с кровати на кресло и вечером обратно в кровать.
Я не помнила те времена, когда бабушка ходила и разговаривала. В детстве, выйдя утром из своей комнаты, я первым делом шла ее поцеловать – сначала в одну щеку, потом в другую. Меня так научили. Бабушка в ответ прижималась губами к моим скулам, уже не имея сил чмокнуть как следует и не контролируя свое тело, – на моем лице неизменно оставались капли ее слюны, которые я, отходя, тайком вытирала тыльной стороной ладони. Однажды мой отец заметил это и рассердился, а я не могла понять почему. И только несколько лет спустя вдруг осознала, что эта женщина, которую я считала досадной помехой, была его матерью еще до того, как стала моей бабушкой. Хотя он сам давно перестал с ней разговаривать, смирившись с тем, что она больше не может ему ответить.
Тогда наладить общение с бабушкой попыталась я. Возвращаясь из школы, я садилась с ней рядом. Из ее рта вырывались невнятные звуки – иногда просто слоги, иногда – отдельные слова. Я терпеливо ждала, пока они сложатся в предложения. «Иди сюда, внучка», – эта фраза была одной из самых разборчивых, которые бабушке удавалось произнести. Иногда мне казалось, что только я одна была в состоянии ее понять. Я представляла, что тело бабушки стало темницей для ее разума – еще живого, но уже потерявшего способность управлять физической оболочкой. Мы с ней выработали собственный язык: один раз моргнуть – да, два раза – нет. Бабушка быстро привыкла к этому простому способу общения. Когда мне нечего было сказать, она в нетерпении поднимала глаза к потолку, будто хотела меня поторопить. Тетя Ньетта, сестра моего отца, с любопытством наблюдала за нашими с бабушкой разговорами.
Мы обедали ровно в половине первого и ужинали в семь вечера. Тетя всегда накрывала и для бабушки, прекрасно понимая, что та не сможет сидеть с нами за столом. Думаю, эта привычка давала ей утешение, позволяя поверить, пусть даже на пару мгновений, что ее мать все еще такая же, как была раньше. Тканевая салфетка, стеклянный стакан, столовые приборы из приданого – большие, но легкие. Позже я узнала, что они были у бабушки любимыми – еще с тех времен, когда она могла ходить. В доме не осталось ни одной фотографии тех лет. «Было бы неделикатно показывать их ей», – сказал кто-то. Однажды я обнаружила в мамином шкафу альбом, завернутый в полупрозрачную бумагу, и внутри фотографию со свадьбы моих родителей. На ней моложавая бабушка в сером платье стояла рядом с моим отцом, и ее жесткие, туго закрученные кудри казались сделанными из проволоки. Честно говоря, мне с трудом удалось ее узнать.
– Какой была бабушка в молодости? – спросила я маму, показывая эту фотографию.
– Она держала в повиновении всю семью, – услышала я в ответ. – Пока она могла говорить, никто и не думал ей возражать.
Я попыталась сопоставить этот гордый образ с тем, что был у меня перед глазами: жидкие волосы, обвисшая кожа на костлявом лице. Порой мне казалось, что бабушка не говорит с нами не из-за того, что не может, а потому, что ей больше нечего сказать. Словно она наконец-то смирилась со стремительным течением времени, но при этом сохранила в себе некое странное упрямство. Я фантазировала, что рано или поздно бабушка решится и скажет нам что-то важное, а пока она просто приберегает силы для этого момента.
Моя бабушка переехала на остров из любви к дедушке, который умер незадолго до рождения их второго ребенка – моего отца. Поэтому папу назвали в его честь – Франческо. Бабушка вырастила детей одна, трудясь на земле, оставленной ей мужем. Ее помидоры были самыми вкусными на острове, ведь она поливала их соленой водой. После смерти дедушки бабушка могла вернуться на материк – в маленький городок, где родилась и выросла, – но не захотела. С первых дней жизни на острове эта земля, окруженная морем, словно околдовала ее. Именно поэтому бабушка настояла на том, чтобы назвать мою тетю – своего первенца – именем, напоминающим название острова. Это невольно спровоцировало вражду с родственниками со стороны мужа, которые считали, что первая дочь должна носить имя свекрови – Антоньетта. Бабушка согласилась на то, что это будет вторым именем ее дочери, но этого оказалось недостаточно, чтобы успокоить обидчивую родню. Они перестали здороваться с невесткой и называли мою тетю не иначе, как Ньетта. Старшая сестра моего отца всем представлялась только этим именем, потому что остров не любила и часто говорила, что, если бы могла выбирать, никогда бы здесь не осталась. Однако она была вынуждена жить с матерью, которая стала первой женщиной на острове, осмелившейся, к великому возмущению островитян, надеть брюки. Первый инсульт настиг мою бабушку в сорок с небольшим, и с тех пор она больше не могла о себе позаботиться. Не каждый понимает, каково это – не хотеть ничьей помощи и быть не в состоянии без нее обойтись.
Так тете Ньетте и папе пришлось ухаживать за матерью. Хотя мой отец был женат, все продолжали жить вместе под одной крышей. Ньетта всегда была для меня скорее старшей сестрой, чем тетей, – старшей намного: ей исполнилось сорок, когда мне не было еще и десяти. Именно к ней, а не к маме я обращалась, когда мне нужны были помощь или совет.
Ньетта никогда не сидела сложа руки. Когда мои отец и мать сменяли ее в уходе за бабушкой, она шла преподавать в школу кройки и шитья, расположенную в ветхом здании, принадлежащем местной церкви. Вернувшись вечером домой, тетя прятала заработанные деньги в шкатулку для драгоценностей.
– Помни, Мия: привязанности нас губят, – говорила она мне с серьезным выражением лица.
Я кивала, чувствуя нечто среднее между восхищением и замешательством. Уже тогда я ощущала в ней что-то для меня непостижимое, и чем настойчивее я пыталась это ухватить, тем сильнее оно от меня ускользало.
Иногда я помогала Ньетте с домашними делами. В комнате бабушки стоял шкаф, который, когда его открывали, источал сильный запах лаванды. Мы с тетей собирали ее каждый год в июле и раскладывали в маленькие хлопчатобумажные мешочки. Я отделяла цветы от стеблей и отрезала атласные ленты равной длины, чтобы бантики были одинаковыми. Но такими они не получались никогда, и именно в этом заключалась их прелесть. С правой стороны в шкафу висел белый полотняный чехол с бабушкиным свадебным платьем. Время от времени Ньетта доставала его оттуда и выносила на террасу проветрить. Тетя подвешивала платье к кровельной балке, используя длинную суковатую палку. Оно оставалось там до захода солнца, развеваясь на ветру, словно парус.
Иногда я замечала застывший, словно завороженный, взгляд Ньетты, когда она смотрела на свадебный наряд.
– Тетя, о чем ты думаешь? – спрашивала я ее тогда.
– О том, что мне оно уже не понадобится.
Она встряхивалась, выходя из оцепенения, и принималась снимать платье с балки, чтобы повесить его обратно в шкаф. Тетя спускалась по лестнице, держа белый наряд осторожно, словно новорожденного ребенка. В те дни, когда дул мистраль, по террасе порой проносились сквозняки. И тогда платье, удерживаемое тетиными руками, надувалось и шевелило слегка пожелтевшими оборками, напоминая гигантскую медузу. Я бросалась на платье и сжимала его, пока оно не принимало свои обычные размеры. Тетя Ньетта начинала смеяться, но почти сразу же становилась серьезной, приказывая мне быть осторожней, чтобы не испортить платье. Ведь, даже если она никогда им не воспользуется, однажды наступит мой черед. В ее устах это звучало словно угроза. Я была еще ребенком и редко задумывалась о замужестве: для меня оно было скорее вопросом судьбы родственных уз, нежели вопросом белых платьев. Но я слушала тетю, не перебивая, не умея выразить того, что чувствовала, потому что ее слова – и это случалось всегда – уносили меня к горизонту тайны.
Летом, когда мне исполнилось тринадцать, состояние бабушки резко ухудшилось. Папе и тете Ньетте больше не удавалось убедить ее покинуть свою постель. Они переворачивали бабушку каждый час, чтобы на теле не образовалось пролежней. Я перестала выходить из дома. Наблюдая за бабушкой, я думала, что, если бы мне удалось прочесть ее мысли, это была бы череда молитв Господу с просьбой забрать ее отсюда как можно скорее. Но я не умела читать чужие мысли. Все, что мне оставалось, – держать бабушку за руку, ощущая ее длинные тонкие пальцы, которые, как все говорили, я от нее унаследовала.
В последние дни я закрывала бабушкины уши руками, чтобы она не слышала, как папа и Ньетта спорили так громко, будто ее здесь не было.
– Ческо… – начинала Ньетта, но отец словно не слышал ее.
Вернувшись с поля, он неподвижно сидел на диване, поддавшись монотонности часов ожидания. Тогда тетя начинала его трясти.
– Ческо, – повторяла она твердым голосом человека, который много раз прокрутил в голове то, что собирался сказать, – мы должны решиться. Мы не можем оставить ее в таком состоянии. Нужно отвезти ее в больницу.
Папа резко качал головой, словно отгоняя назойливую мысль.
– Тут нечего решать. Ты же знаешь, что она говорила. «Оставьте меня здесь!» – вот ее слова. Я не допущу, чтобы она умерла на материке.
– Значит, ты решил ничего не предпринимать?
– Да. Я прослежу за тем, чтобы все было так, как она хотела.
– Тебе кажется, я сделала недостаточно? – отвечала на это Ньетта, но таким тихим голосом, что даже без моих рук, закрывающих уши, бабушка все равно бы ничего не услышала.
От этих слов мой отец опускал взгляд, словно провинившийся школьник, а я ловила себя на мысли, что, возможно, десять или двадцать лет назад они ссорились точно так же. Тетя уходила в негодовании, чтобы на следующий день снова пойти в атаку. Так, между стычками и ссорами, проходили дни за днями, пока бабушка медленно угасала.

