Читать книгу Маланима (Розита Манугерра) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Маланима
Маланима
Оценить:

3

Полная версия:

Маланима

Она умерла одним августовским утром, и, если у нее и было что нам сказать, она так этого и не сделала. Меня пришлось оттаскивать от нее силой: я отчаянно прижалась к бабушке в тот момент, когда поняла, что она больше не дышит. Тетя Ньетта, стоя у кровати, плакала и дрожала; ее волосы, обычно собранные в пучок, сейчас были распущены, и мне показалось, что седины в них гораздо больше, чем прежде. Папа стоял неподвижно, почти не дыша. По его щекам текли слезы. Так они оставались до тех пор, пока в комнату не вошла мама. Она привела с собой женщину по имени Амалия, которая должна была подготовить бабушку к погребению.

– Давайте уберем девочку, – решительно сказала она, и я не сразу поняла, что речь шла обо мне.

3

Тетя Ньетта уехала через пару недель, оставив дом, где она и мой отец жили с детства. Мне не удалось уговорить ее остаться. Я впервые оказалась наедине с родителями. Папа решил избавиться от бабушкиного кресла – он не мог смотреть на него спокойно. Потом он запер комнату Ньетты.

– Она вернется, – сказал папа, ни к кому конкретно не обращаясь.

Меня решили переселить в более просторную бабушкину комнату. А в ту, где я спала до этого, мама перетащила старую машинку «Зингер», которая все эти годы ютилась в сарайчике рядом с огородом.

– Я не знала, что ты тоже умеешь шить, – сказала я ей однажды днем.

Она только что принесла мне новое платье – такое же, как то, что было на мне в день бабушкиных похорон, только джинсовое, со сборкой на груди.

– Мы с твоей тетей познакомились благодаря шитью, – ответила мама, впервые упомянув Ньетту после ее отъезда.

И мне вдруг подумалось, что все эти годы мама могла страдать от ревности. Должно быть, она угадала мои мысли, потому что, не поднимая на меня глаз, нервным жестом указала на платье и предложила примерить. Я открыла зеркальную створку шкафа, разделась и стала надевать платье, но молния остановилась на середине спины. Моя грудь выросла, а я этого даже не заметила. Мама подошла и помогла мне снять платье. Затем, аккуратно сложив платье, она убрала его в сторону.

– Подожди, – сказала мама, направляясь в свою спальню.

Я слышала, как она роется в ящике комода. Когда мама вернулась, в руках у нее был лифчик.

– Вот ты и выросла, – произнесла она, протянув его мне.

В ее голосе звучала легкая грусть, но на губах играла улыбка.

* * *

Из последующих дней мне больше всего запомнилась тишина. Она витала в воздухе и оседала на всех поверхностях в доме. Мы всегда жили вместе, но никогда еще не находились в такой близости друг от друга, и теперь просто не знали, что с этим делать.

Я смотрела на мать и отца и задавалась вопросом, была ли их любовь соразмерна установившемуся между ними молчанию. За все эти годы я не могла припомнить ни поцелуя, ни ласкового жеста. Размышляя о их совместной жизни, я приходила к выводу, что, скорее всего, особых нежностей между ними никогда не было. Мне было неприятно это осознавать, и, чтобы больше не думать об этом, я уходила из дома и шла искать своих приятелей – Анну, Джулию и Нелло.

– А, ты и о нас вспомнила? – упрекнула меня Анна, когда я позвонила ей в первый раз после долгого перерыва.

Но все-таки сказала, где их найти. В конце концов, мы были привязаны друг к другу, хотя, наверное, это было сродни тому, как привыкают к расположению мебели в собственном доме. Честно говоря, нам никогда не приходило в голову говорить о наших отношениях вслух.

Летом мои приятели ежедневно проводили время у моря. Но теперь, когда наступил сентябрь и в три часа было слишком прохладно, чтобы оставаться в мокрых купальниках, они променяли пляж на прибрежные скалы, а плавание – на игру в бутылочку.

Я перелезла через невысокую каменную стену там, где она просела, и пошла к мысу. Там, в прибрежных скалах, скрывалась неглубокая пещера – из нее доносились голоса. Мои друзья разместились на каменной плите, отполированной ветром и водой настолько, что на ней можно было с комфортом не только сидеть, но и лежать. Перед нами, если смотреть в сторону моря, выстроились острые скалы, в отдалении сливаясь с бьющими в них волнами.

У Анны и Джулии тоже выросла грудь, но они не пытались это скрывать, а гордо демонстрировали ее, обтянув яркими топами. Я же сутулилась и, несмотря на то что было еще тепло, пряталась под такой широкой толстовкой, что мое тело казалось бесформенным. Мы кивнули друг другу в знак приветствия. Я едва успела положить сумку на землю и расстелить пляжное полотенце, собираясь сесть рядом с ними, как Джулия повернулась к Нелло. За лето мой друг сделался высоким и худощавым, а его торчавшие во все стороны лохматые волосы напоминали разросшуюся спаржу. Моя подруга ткнула в его сторону пальцем и спросила: «Правда или действие?» Нелло без колебаний выбрал первый вариант. Я догадалась, что пришла в самый разгар игры, правила которой были усовершенствованы за месяцы моего отсутствия. Это подтверждала и реакция Джулии. Услышав ответ Нелло, она расправила плечи, и на ее лице появилась насмешливая улыбка. Затем Джулия задала вопрос, который, я была уверена, уже давно сложился у нее в голове:

– Сколько девчонок ты поцеловал за это лето?

Нелло напрягся и процедил сквозь зубы:

– Ни одной.

Взгляд нашей подруги изменился: в нем мелькнуло что-то хищное, а зеленые глаза сузились. Я никогда еще не видела такого выражения на ее лице, и оно меня немного насторожило.

– А парней сколько? – спросила Джулия, не заботясь о том, что по правилам игры можно задавать только один вопрос.

Возможно, этим она хотела подчеркнуть, что в тот момент правила устанавливала она.

– Что?

На лице Нелло читалась злость. А его челюсти напряглись.

– Тебя видели на пляже с Марио, – вмешалась Анна, которая, казалось, ждала этого момента всю жизнь.

– И он целовал тебя в губы, – не унималась Джулия.

Лицо Нелло стало белее мела, а уши покраснели.

– Оставьте его в покое! – возмутилась я. – Это не ваше дело!

Все повернулись ко мне, будто только что вспомнили о моем присутствии.

– Не наше? – с притворным удивлением проговорила Джулия. – А может быть, не твое? Это же ты пропадала целый месяц!

Внутри меня вспыхнула злость. Которая копилась месяцами и никак не была связана с моими друзьями. Хотя, возможно, наоборот – она имела прямое отношение к тому, что происходило.

– Ну прости, что моя бабушка умерла! – с раздражением ответила я. – Наверное, ей нужно было спросить у вас разрешения.

Джулия лишилась дара речи: она никак не ожидала от меня такого ответа. В разговор снова вмешалась Анна:

– Мия думает, что этот идиот в нее влюблен, – сказала она, насмешливо глядя на меня.

– Я никогда не говорил, что влюблен! – горячо возразил Нелло.

– Ты чертов педик, вот ты кто! – выкрикнула Джулия, резко вскочив и подаваясь к нему.

Я привстала и дернула ее за руку, заставив снова сесть.

– Прекращайте! – крикнула я и крутанула бутылку.

Через несколько оборотов она остановилась, указывая горлышком на меня.

– Правда или действие? – бросила мне Анна.

– Действие, – не сомневаясь, ответила я.

– Тогда поцелуй Нелло прямо сейчас, – приказала она, словно такой поступок мог полностью решить вопрос, либо, напротив, обострить его до предела.

Я фыркнула. По правде говоря, мне уже надоела эта игра. Подойдя к сидящей Анне вплотную, я наклонилась к ее уху, будто собиралась что-то прошептать. Но вместо слов резко повернула к себе ее лицо и запечатлела на губах одноклассницы звонкий поцелуй.

– Теперь иди и расскажи всем, что мы лесбиянки.

И, схватив свои вещи, я ушла от них, улыбаясь.

4

Я обреченно ждала начала учебного года. Что касается моих родителей, они, похоже, были рады возможности не видеть свою дочь, уныло слонявшуюся по дому, который они продолжали перекраивать. Накрыв мебель клеенкой, мама и папа принялись сносить стену, разделявшую зал и кухню. Судя по всему, освоение физического пространства помогало им упорядочить собственный внутренний мир.

Прогулки по побережью меня больше не привлекали. Эпизод с девушкой и дельфином стал единственным ярким событием, позволившим вырваться из повседневной монотонности. А потом, с того дня, – ничего. Даже мысль о встрече с одноклассниками вызывала у меня скорее скуку, чем беспокойство. Неудивительно, что, переступив порог класса в первый день учебного года, я меньше всего ожидала обнаружить там новое лицо. Это была она – сидела во втором ряду слева, – с той самой белой прядью, резко выделявшейся на фоне ее темных, до пояса, волос. Мы никогда не видели такого сочетания в наших краях. Иногда мы с подругами пытались осветлить локоны на солнце: для этого нужно было смочить их изрядной порцией пива и подставить под палящие лучи солнца в самые жаркие часы. Но белая прядь седых волос оказалась не единственной странностью. Было что-то особенное в том, как новенькая смотрела на всех остальных.

Учительница представила ее нам:

– Марина.

Пока все засыпали новенькую вопросами, она стояла, держа руки в карманах, и смотрела на них так, словно те говорили на иностранном языке. Время от времени она бросала в ответ короткую фразу или даже отдельное слово.

– Милан. Наследственная особенность. Пару недель назад. Я видела полумертвого дельфина.

Я тоже его видела. Как и ее саму.

И все-таки, когда Марина перевела на меня взгляд, я осталась единственной, кто не ответил на него, и не стала ни о чем ее спрашивать. Анна, сидевшая, как всегда, рядом с Джулией, повернулась ко мне и тихо проговорила:

– Что она о себе возомнила?

Моя подруга была уверена, что хорошо разбирается в людях, и считала необходимым высказывать свое мнение о каждом, особенно о тех, кто не обращал на нее никакого внимания. О таких Анна говорила, что они считают себя выше других. Потом мы видели, как эти люди делали то же, что и все остальные, – в тех же местах, на том же острове. Тогда я приходила к выводу, что они не так уж сильно от нас отличаются. Но в тот момент я не могла сказать, что общего у Марины с нами. Я просто знала, что она другая.

* * *

Как только прозвенел звонок, сами собой сложились несколько компаний. Но Марина осталась сидеть за партой, записывая что-то в блокнот. Когда к ней подошла Анна, новенькая прикрыла страницу ладонью.

– Хочешь к нам присоединиться? – спросила Анна.

Наш утренний ритуал состоял в том, чтобы, стоя во дворе и болтая, разворачивать фокаччу, купленную по дороге в школу. Она была завернута в коричневую бумагу, к которой непременно добавлялся целлофановый пакет, иначе мы рисковали получить книги и тетради, покрытые жирными пятнами, а также насыщенный аромат свежеиспеченного хлеба, который разжигал бы наш аппетит во время урока.

Марина отклонила приглашение.

– Мне нужно учиться, – ответила она.

Было непонятно, что можно учить в первый школьный день. Я вышла во двор за остальными. Нелло тоже подошел к нам. Анна и Джулия по негласному соглашению решили больше не вспоминать о нашей размолвке в пещере. На острове споры либо сразу забываются, либо рискуют продлиться всю жизнь. Я устроилась на ступеньках лестницы, выходящей во двор, и стала прислушиваться к разговорам друзей. Но мои мысли все время возвращались к девушке с дельфином. Даже если сейчас Марина находилась вне поля моего зрения, я знала, что она все еще сидит там, в классе, склонившись над своими записями.

Слева от нас мальчишки играли в футбол, пасуя друг другу мяч и не обращая внимания на солнце, которое грозило испечь их головы за какие-нибудь четверть часа.

– Она считает себя лучше нас, – вынесла свой вердикт Анна.

Джулия энергично кивнула. Глядя на них, можно было подумать, что, помимо причесок с небрежной челкой, у них были еще и одинаковые мозги, которые включались и выключались поочередно после каждой реплики подруги.

– Почему ты так считаешь? – спросила я Анну.

– Потому что мы, в отличие от нее, выросли, бегая босиком по песку, – ответила она, словно этого было достаточно, чтобы сделать из нас представителей чуть ли ни другого биологического вида.

Мне вспомнилась Марина, входящая в воду в бухте Сан-Никола. Я будто снова увидела ее нервное худое тело, ее, пытающуюся вернуть едва живого дельфина в море. Я бы не сказала, что для нее было проблемой ходить босиком.

– Может, ей просто нужно время?.. – попыталась возразить я.

Но не успела закончить фразу, так как мне в голову ударил мяч.

– Прошу прощения, – крикнул Альдо.

Он учился в параллельном классе, и его отец был владельцем мясной лавки.

Я наклонилась и подобрала мяч. На миг у меня возникло желание не отдавать его, прервав игру и вызвав тем самым протесты разгоряченных игрой одноклассников. Но я этого не сделала. Вернув мальчишкам мяч, я повернулась к Анне, Джулии и Нелло, которые ждали продолжения нечаянно прерванного разговора.

– Может и так, но если она будет продолжать в том же духе, то останется одна, – заявила Анна.

И мне почему-то подумалось, что моя приятельница имела в виду не только Марину, но и меня, а также поцелуй, который я у нее украла.

Прозвенел звонок на урок, и я пошла в класс вслед за остальными. Убедившись, что Анна и Джулия скрылись за дверью, я повернулась к Нелло, который до этого лишь молча слушал наш разговор.

– Неужели так плохо быть одному? – спросила я.

Нелло кивнул.

5

В последующие дни Марина продолжала отказываться от наших приглашений. Кроме коротких фраз, сказанных в день знакомства, она больше ничего о себе не рассказывала. Мы очень редко слышали ее голос, и это давало простор нашему воображению.

– Должно же быть что-то, что ее интересует! – сказала я, обращаясь к Нелло.

Мы сидели на ступеньках у него на веранде. Покончив с домашним заданием, мы принялись обсуждать свои догадки и предположения.

Дом, в котором жил Нелло, стоял на месте заброшенного туфового карьера. Много лет назад, когда стало ясно, что добывать здесь больше нечего, каменоломню засыпали землей и засадили цитрусовыми деревьями. С дороги не было видно даже их верхушек – разве что встать на цыпочки у стены и посмотреть вниз. Это был наш с Нелло тайный Эдем, еще со времен начальной школы, когда мы с ним подружились. Нелло был одним из тех мальчишек, которые каждый день играли в футбол у стен бывшей тюрьмы. Я наблюдала за ними издалека и однажды, набравшись смелости, спросила, можно ли мне поиграть вместе с ними.

– Это не для девчонок, – ответили мне.

Вернувшись домой, я попросила у тети Ньетты мяч, чтобы взять его завтра с собой. Тетя нашла в кладовке один; на нем было несколько разошедшихся швов, но я решила, что он мне подходит. На следующий день я пришла к тюремным стенам раньше всех и стала пинать свой мяч. Сначала ритм ударов был неровным, но вскоре, когда начали подходить другие дети, я – отчасти из гордости, отчасти из упрямства – почувствовала себя гораздо увереннее. Я все била и била мячом о стену, время от времени спотыкаясь и падая из-за вечно развязывающихся шнурков. Но я тут же вскакивала и продолжала тренировку – вплоть до самого заката, когда тени агав стали удлиняться, постепенно захватывая нагретые за день камни. Все ребята уже давно разошлись по домам, но Нелло остался.

– Давай играть вместе, – сказал он.

Позже Нелло признался, что никогда не видел, чтобы кто-то тренировался с таким упорством, даже среди мальчишек.

* * *

В тот день рядом с нами в нашем эдемском саду был и дядя Мими́, дедушка Нелло. На острове любого мужчину старше пятидесяти, в волосах которого начинала пробиваться седина, называли «дядя». Мими́ всю жизнь провел в каменоломнях, извлекая из недр блоки калькаренита. Он был одним из тех, кого мы, островитяне, называли каменными людьми. Они работали в пещерах, простиравшихся на сотни метров под землей, и возвращались в город покрытые слоем белой каменной пыли. Той самой пыли, которой они дышали день за днем, пока она не забивала их легкие.

По вечерам Мими́ и его товарищи собирались у Плачущей Маруннуццы[3], покровительницы острова и каменотесов. Эта статуя была высечена из белого туфа; и в особенно влажные вечера на лице Мадонны проступали соленые слезы. Каменотесы, к восьми вечера уже закончившие работу, выносили из домов деревянные стулья, рассаживались полукругом перед Маруннуццей и начинали петь. Так они благодарили свою покровительницу за то, что и на этот раз им удалось выбраться живыми из-под земли и снова увидеть свет заходящего солнца.

Дружба с Нелло означала для меня и дружбу с дедушкой Мими́. Когда мы, уставшие после игры в мяч, возвращались по узкой тропинке домой, то неизменно останавливались перед Маруннуццей. Мими́ приветствовал нас, раскинув руки и улыбаясь. Его передний зуб, черный как уголь, одиноко торчал из верхней десны – единственный темный штрих в жизни, проведенной в белом цвете. Мими́ протягивал нам конфеты из плодов рожкового дерева, завернутые в вощеную бумагу. Наверное, его зубы почернели именно от сладостей. Мы садились рядом с дедушкой, разворачивали конфеты и жевали их, слушая пение каменотесов.

Прошло уже несколько лет с тех пор, как дедушка Нелло в последний раз работал в каменоломне, и поначалу он не знал, чем себя занять. Чтобы как-то заполнить дни, Мими́ принялся высекать разные фигуры из камня – того самого, который добывал всю свою жизнь. Мы с Нелло сидели в тени лимонных деревьев, болтали и наблюдали за тем, как работает дядя Мими́. Он выходил во двор, неся на плече глыбу калькаренита, и опускал ее перед собой на деревянный пень. Затем дедушка Нелло наклонялся и прикладывал ухо к поверхности туфа. Он говорил, что туфовый блок каждый раз шепчет ему, какая форма в нем заключена. Разогнув спину, дядя Мими́ начинал рисовать углем контуры срезов, которые нужно было убрать.

– Я не создаю – я освобождаю, – говорил он.

Иногда это были фигуры женщин, иногда – рыб. Когда работа была закончена, становилось ясно, что это не могло быть ничем иным.

Иногда мы помогали дяде Мими́ отбеливать скульптуры, потемневшие от влажности. Мы делали смесь из воды и соды, а потом терли фигуры щетками. И, словно в обмен на нашу помощь, у дедушки всегда находилось несколько слов, способных развеять любые наши тревоги. Как в тот день, когда мы с Нелло говорили о Марине. Мими́ неспешно подошел к нам и сказал:

– Та девочка, с которой вы хотите подружиться… никто не приезжает жить на остров, если он здесь не родился, или не убегает от чего-то. Подумайте об этом.

Я и Нелло переглянулись, не зная, что ответить. Мысль о том, что Марина скрывается на острове, уже приходила мне в голову. Я представляла, как она в спешке собирает свои вещи в миланской квартире, выбирает наугад самую дальнюю точку на карте, висящей на стене, и решается ехать. С одним чемоданом с кожаной ручкой, такой же стертой, как ее ногти. А может, она запихнула все в вещевой мешок – тот, что завязывается на два шнурка, – вместительную утробу из ткани, таящую в себе обещание новой жизни. Но я знала, что это не так. В тринадцать лет нельзя просто сбежать, решив идти своим путем. Может быть, некоторые смогли бы на это решиться, но точно не мы.

6

Мой папа, вероятно, даже не сознавал, какие чувства всколыхнутся во мне, когда он в первый раз отвез меня к старинному замку, венчающему самую высокую гору из доступных нам гор. Оттуда открывался такой вид, который позволял охватить взглядом весь остров.

Редко случалось, чтобы мы с папой проводили время только вдвоем. Я помню, как долго мы поднимались на машине по серпантину. Все стекла были опущены, чтобы хоть немного смягчить майскую жару, и слабый запах бензина в салоне смешивался с ароматом дикого фенхеля. На мне было нарядное красное платье с оборками на юбке, которая изящно развевалась, когда я кружилась, – совсем как у балерин, выступления которых я любила смотреть по телевизору. Я сидела на заднем сиденье и плакала, сейчас уже не помню почему. Папа был в джинсовой рубашке и солнцезащитных очках, и все волосы у него тогда еще были на месте. Вспоминая его таким – молодым и красивым, – мне хочется вернуться в прошлое и сфотографировать его себе на память. Доехав до конца асфальтированной дороги, папа припарковал машину, взял меня за руку, и еще около получаса мы поднимались пешком.

Есть такой момент перед самым закатом – когда тень от горы накрывает весь город, заставляя всех жителей в Кьяне думать, что уже наступила ночь. Но это не так: солнце еще не скрылось за горизонтом, а только спряталось за горой, рисуя над ней сияющий ореол. Если подниматься достаточно быстро, можно увидеть замок, словно парящий между светом и тьмой, и западную часть острова, называемую Боско из-за росшего там когда-то дубового леса[4], окрашенную в ярко-оранжевый цвет. Отец знал эту особенность и ускорял шаг, преодолевая каждую ступень каменной тропы за один раз.

– Я устала, – захныкала я, запыхавшись от быстрой ходьбы.

Тогда папа посадил меня на плечи, чтобы помочь преодолеть последний участок пути. По мере того как мы поднимались, окружающий нас пейзаж менялся: маки и ромашки уступали место бессмертнику и низким кустарникам. И вот наконец, за последним поворотом, в окружении двухметровой стены, перед нами предстал замок.

Я ожидала увидеть пышность и разноцветные знамена, а еще башню вроде той, где держат в заточении принцесс. Но вместо этого нам открылись лишь решетки и руины. Папа, должно быть, прочел разочарование в моих глазах, потому что, присев на корточки и глядя мне в лицо, сказал:

– Пойдем, я тебе кое-что покажу.

Он снова посадил меня на плечи, и мы вошли в замок. Если вид замковых стен снаружи меня разочаровал, то внутреннее убранство замка огорчило. Слабый свет, струившийся откуда-то сверху, едва освещал вход и лестницу, у подножия которой была навалена груда щебня. Лестница не казалась мне особенно надежной, но отец начал подниматься по ней, пробираясь через завалы мусора, пока мы не выбрались из люка на террасу. Он взял с меня обещание не свешиваться слишком сильно, а потом разрешил приблизиться к балюстраде. Я увидела долину Кьяны, скрывшуюся в тени, и маяк Боско, освещенный солнцем, красноватый шар которого медленно погружался за горизонт. Помню, меня поразило, каким крошечным все казалось сверху. Я могла обвести пальцем границы моего мира: от маяка до маяка, от побережья до побережья.

– Это все? – спросила я, когда мой указательный палец вернулся к исходной точке.

– Да, все, – ответил отец. – Но порой для этого не хватает и целой жизни.

И он снова стал всматриваться в горизонт. Выражение его лица смягчилось. А мне вдруг захотелось оттуда убежать.

7

Марина приезжала в школу на белом «Типо». За рулем сидела какая-то женщина, должно быть, ее мать. Ничего такого, что могло бы навести на мысль о роскоши, но для меня это было подсказкой о богатстве иного рода: Марина жила в Боско. В Кьяне мы мало знали о тех, кто там жил. Это была самая неизведанная часть острова. Говорили, что она имеет лавовое происхождение и возникла в результате извержения подводного вулкана, о котором уже давно никто не вспоминал. До Боско можно было добраться по тропе, идущей вдоль склона горы. Однако следовало быть настороже, чтобы не попасть под часто случавшиеся там камнепады. Когда-то вдоль тропы пытались поставить сети, чтобы сделать путь безопаснее, но это помогало лишь отчасти, потому что главная проблема заключалась не в том, что было наверху, а в том, чего не хватало внизу. Любой, кому доводилось проплывать вдоль этого берега на лодке, знал, что горная дорога держалась буквально ни на чем. Это был своего рода естественный мост, поддерживаемый практически одними молитвами. В какой-то момент здесь начали строить тоннель. Но работы продолжались уже несколько лет, а конца им не было видно. Сам поселок представлял собой скопление разбросанных тут и там домов. Порой они стояли так далеко один от другого, что даже местные знали о своих соседях не больше, чем мы о них в Кьяне. К тому же многие дома принадлежали туристам, которые жили там только летом. И в этой череде приездов и отъездов было непросто угадать, кто приехал погостить, а кто – чтобы остаться.

Я наблюдала за Мариной, идущей по школьному двору. Она всегда приходила в школу в прозрачных колготках. У нас, девочек, было принято носить брюки – джинсовые или льняные, унаследованные из гардероба мам или, в некоторых случаях, старших сестер. Марина в школу брюк не носила. Ее ноги под колготками были изящными и как будто лишенными мышц. Они напоминали гибкие стебли некоторых растений, которые под напором ветра гнутся, но не ломаются. Наша новая одноклассница обладала грацией и томностью поздних летних вечеров, когда солнце, почти исчезнувшее за горизонтом, золотит силуэты облаков, которые для себя еще не решили, исчезнуть ли им совсем или, наоборот, вырасти до размеров грозовых туч. Она входила в класс, ни на кого не глядя, и сразу же шла к своей парте. Ставила рюкзак на пол слева от себя, доставала блокнот и начинала писать – задолго до того, как кто-либо, даже учитель, успевал произнести хоть слово. Время от времени слышалось шуршание страниц и шарканье ее ног по полу. Марина носила черные лакированные туфли. Однажды я попросила маму купить мне такие же. Но она ответила, что это неподходящая обувь для девочки и посоветовала мне выбрать туфли другого цвета, потому что хорошие девочки не носят черное, разве только на похороны. Но Марине черный цвет шел. Наверное, потому, что она не была хорошей девочкой. А может, он просто неплохо сочетался с цветом ее волос. Глядя на ее затылок, я думала: приходилось ли ей, как и мне, ощущать ограниченность своего мира там, где она жила до переезда на остров?

bannerbanner