Не для общего просмотра

За спиной Аркадия скрипнул стул. Зоя приехать не смогла; её отсутствие он впервые почувствовал как неудобство, хотя мог возразить и сам. Он дописал: «Макет — ряд остался исторический».

Следом Берестов, теперь уже в кадре, спросил Семёна:

— Вы доверяете людям, с которыми здесь живёте?

Потом показали Семёна в звуковой комнате. Он сидел в расстёгнутой куртке, придерживая папку ладонью.

— Не всем. Бывало, и свои подводили. Сейчас легко говорить, что надо было сразу встать и сказать. Тогда я не встал.

Семён в зале поднял голову.

— Это про бригаду.

Голос прозвучал достаточно громко. Резникова потянулась к компьютеру, но Берестов сделал ей знак продолжать.

— Семён Ильич, запишем. Всё обсудим.

— Я сейчас не обсуждаю. Я на другой вопрос отвечал.

На экране его рассказ уже сменился видом закрытых ворот. Музыки по-прежнему не было, только ветер и далёкий стук металла. Аркадию прежде нравилась эта сдержанность. Теперь он заметил, как хорошо пустая дорожка подходит к только что произнесённому «не всем».

Семён вынул из папки лист, но в темноте не стал его разворачивать. Остался сидеть с листом в руке.

Фильм шёл дальше. Были слова Орловой о суммах, которых не хватает на полный ремонт, и спор у правления о том, что можно отложить. Один из владельцев говорил, что продал бы участок, если бы получил цену, позволяющую купить жильё поближе к дочери. Эту фразу Аркадий знал: человек говорил то же самое без камеры. В фильме она прозвучала спокойно, без насмешки.

Потом вновь появился Антон, за ним — книжный шкаф Веры.

Она вынимала тома с нижней полки, смотрела на корешки, отделяла книги с разбухшим картоном. Аркадий помнил этот день. Они разбирали то, что ещё можно было вернуть в шкаф, и Вера попросила его придержать дверцу. На экране он держал её слишком старательно, обеими руками; Вера что-то сказала, он улыбнулся. Слов не было слышно.

Ему понравилось это молчание.

Он не знал, что они так выглядят вместе. Не как люди, которые осторожно выбирают, можно ли подойти ближе, а как двое, давно занятые общим делом. Вера достала книгу, он подвинул пустую коробку. Она положила ладонь ему на плечо, потянувшись к верхней полке, и оставила чуть дольше, чем требовалось для равновесия.

Аркадий перестал держать карандаш.

«Смерти и потери изменили здесь почти каждую жизнь, — произнёс голос Берестова. — Но трагедии дали не только разобщение. Для кого-то они стали дорогой к новой близости».

Книжный шкаф сменился их коротким разговором на крыльце. Вера смеялась. Аркадий смотрел не на камеру, а на неё.

В зале кто-то тихо сказал:

— Хорошо ведь.

Аркадий почувствовал, как у него потеплели щёки. Ему хотелось посмотреть на Веру, разделить с ней это неожиданное удовольствие. Он повернулся.

Она сидела очень прямо. Плащ был аккуратно сложен, обе руки лежали поверх него.

— Это они зря так сказали, — шепнул он.

— Не только сказали.

Он не ответил. На экране уже появились вечерние окна синего дома, снятые со стороны дорожки. Потом — тёмные стволы сада и свет за ними. Последняя фраза была о способности начать снова.

В 18:20 Резникова включила верхний свет. Люди щурились, словно вернулись не из другого времени, а с улицы, где было заметно темнее.

***

Берестов не стал спрашивать, понравилось ли.

— Давайте по конкретным местам. Ника записывает. Это ещё рабочая версия, и именно для этого мы вас пригласили.

— Тогда начну с конкретного, — сказала Вера. — Эпизод со мной и Аркадием Сергеевичем нужно убрать.

Резникова подняла ручку.

— Весь у шкафа?

— Из этого личного финала — весь. Работу с книгами я разрешала снимать для рассказа о шкафе. Объяснять через неё мои отношения я не соглашалась.

— Мы не раскрываем никаких подробностей, — сказал Берестов. — Вы вместе. Это видно и без нашего текста.

— Я не просила делать это невидимым.

Аркадий положил карандаш в блокнот.

— Может быть, действительно заменить комментарий? Кадры сами по себе…

Вера повернулась к нему.

— Что — сами по себе?

— В них нет ничего дурного.

— Я и не говорю, что в нас есть что-то дурное.

Он услышал смешок — не издевательский, скорее неловкий. Галина сразу опустила глаза к планшету.

— Аркадий Сергеевич имеет в виду, что можно снять излишнюю причинность, — быстро подхватил Берестов. — Не связывать напрямую с трагедиями. Оставить человеческий итог.

— Моей жизни? — спросила Вера.

— Нашего фильма.

— Именно. Я не обещала быть его итогом.

Она достала из сумки сложенную копию приложения. Аркадий узнал лист, который Вера забрала с первой встречи. На полях были её короткие пометки.

— Здесь обозначено: восстановление книжного шкафа, работа с книгами. Личные отношения не обсуждались. Отдельного согласования не было. Я прошу не смягчить фразу, а убрать это использование.

Резникова записала несколько слов, затем посмотрела на Берестова.

— Ставлю: личный блок снять, книжный материал отдельно на согласование?

— Да, — ответила Вера.

Берестов помедлил.

— Зафиксируйте требование. Решим конструкцию.

— Требование не зависит от того, найдётся ли другая конструкция, — сказала Вера.

Орлова пододвинула ей упавший край листа. Аркадий смотрел на собственный блокнот. Он хотел помочь убрать неловкую фразу, а получилось, что они с режиссёром уже вдвоём объясняли Вере, почему её просьба чрезмерна. От этого он рассердился — пока ещё больше на то, как неудачно вышел разговор.

Семён поднял свой лист.

— У меня не про личное. Вопрос верните.

— Какой именно? — спросила Резникова.

— На который я отвечаю. Не доверяю ли я нынешним соседям, а почему тогда промолчал на работе. Про бригаду разговор был. Про Павла Андреевича.

— Это тематическое соединение, — сказал Берестов. — Вы же действительно говорите о доверии.

— Нет. Я говорю о том, как сам поступил. А у вас выходит, что я тут всем не верю.

Он наконец развернул лист. Это была распечатка условий использования новой беседы.

— Тут написано: с вопросом и соседними кусками. Я не требую меня добрым делать. Я там не добрый. Только это мой ответ на мой случай.

Руднев, до сих пор стоявший у двери, подошёл к столу Резниковой.

— Ника, отметь начало ответа. Поставим исходный вопрос и дадим перед ним место. У нас на беседе это есть.

— Тогда ломается переход к воротам, — сказала она.

— Значит, переход отдельно.

— Хорошо, — сказал Семён. — Ворота пусть отдельно. Они у нас никому не отвечали.

Кто-то улыбнулся. Сам он не улыбался.

Алла дождалась, пока Резникова закончит писать.

— А мне надо, чтобы вы не делали из меня дурочку.

— Алла Викторовна, такого намерения…

— Про намерение я не знаю. Я сказала, что она мне помогла. А вы после этого объясняете, будто я теперь поняла, зачем она помогла. Я не поняла такого.

Берестов сел на край свободного стула.

— Но после того, что установлено, прежние поступки неизбежно видятся иначе.

— Вам, может, видятся. Мне тогда надо было за руку держаться. И постель нужна была. Не для её власти, а чтобы лечь.

Аркадий увидел, как Полина прижала губы. Алла сидела рядом с ней, но не искала поддержки.

— Я про Глеба не спорю, — продолжила она. — Не надо опять начинать, будто я спорю. Она его убила. А меня в ту ночь поддержала. Я обе вещи могу сказать. Вы одну оставляете, а другую мне объясняете вместо меня.

В зале стало тихо. Из коридора донёсся глухой стук — Серов убирал что-то с прохода. Он заглянул в дверь, увидел, что все сидят, и вернулсяк работе.

— Запишите, — сказал Берестов Резниковой. — Убираем вывод о мотивах помощи. Оставляем её опыт.

— Мой опыт тоже не весь, — сказала Алла. — Я вам не весь рассказывала.

Воронцова вытащила из папки несколько листов и передала Полине.

— Пока мы здесь, посмотрите, пожалуйста, уточнённое разрешение. Чтобы не возвращаться ещё раз только ради подписи.

Полина прочла первую страницу, затем вторую. Положила их обратно на край стола.

— Это не уточнённое. Здесь больше.

— Добавлены короткие формы и сопровождение.

— И семейная история. И решения о дальнейшем проживании. Я этого не давала.

— Короткие материалы могут собираться из того же интервью.

— А я не решала уезжать.

Берестов поднял голову.

— В фильме нет утверждения о продаже вашего дома.

— Он не мой. И дело не только в продаже. Вы ставите моё «сил нет», а потом показываете отъезд. Вы у меня спрашивали, как я занимаюсь платежами и домом. Я на это отвечала.

Она придвинула листы Воронцовой.

— Не подпишу. За маму я не говорю. Про дядино имущество тоже. Свой кусок хочу увидеть без этого продолжения, потом отвечу.

Воронцова собрала страницы, выровняла их о стол. На первую поместила жёлтую закладку.

— Хорошо. Отдельный фрагмент.

Галина подняла руку.

— Можно я не с отказом? Первую часть надо сохранить. Я бы её показала тем, кто считает, что у нас только жалуются. Там видно, сколько сделано.

— Первую часть никто не просит убрать, — сказала Орлова.

— Семён Ильич уже говорил в коридоре, что надо всё забрать.

— Я ещё ничего не решил, — отозвался Семён. — Не записывай за мной.

— Я не записываю. Я к тому, что нам этот фильм может пригодиться. Если каждое неприятное место вынимать, останутся доски и улыбки.

— Неприятное пусть остаётся, — сказал Аркадий. — Дорогу только не надо снова делать старой.

Он показал страницу блокнота.

— Подпись «проектная визуализация» есть. Но перед ней Т-17 и рассказ о первых годах. Потом широкая автомобильная полоса. Вы не объяснили, откуда она появилась.

— Мы убрали слово «историческая», — сказал Корсунов из-за стола у окна.

До этого он почти не участвовал в разговоре. Перед ним лежала узкая тёмная папка с боковым клапаном. Поверх неё — телефон и сложенные очки.

— Слово убрали, последовательность оставили, — ответил Аркадий. — Нечаев это отдельно написал. И в наших материалах пояснение есть.

— Зрителю не нужен весь спор о происхождении изображения.

— Спора уже нет. Происхождение установлено.

Берестов потёр лоб.

— Мы не можем в середине фильма давать архивную справку.

— Не давайте. Назовите современное предложение современным предложением. Отдельно от старого листа.

Орлова кивнула.

— И не делайте из нехватки денег решение о переселении. Это разные вопросы. У нас и сторонники продажи есть. Их можно спросить прямо.

Галина снова подняла руку, но теперь не стала ждать.

— Я за то, чтобы переделали и показали ещё раз. Не за то, чтобы сегодня одобрить.

Общего ответа не последовало. Алла застёгивала сумку; Полина спросила у Воронцовой адрес, на который можно отправить отказ от расширенного разрешения. Семён смотрел в свою распечатку. Вера сложила лист по прежним сгибам.

Берестов поднялся.

— Хорошо. Сегодня разбираем замечания, завтра связываемся по отдельным фрагментам. Но я должен сказать: фильм — не сумма согласованных высказываний. У него должен быть авторский взгляд.

— Пусть будет ваш, — сказала Вера. — Только не называйте его моим.

Руднев подвинул Резниковой второй чистый лист.

— Давайте разнесём. Здесь требования участников, здесь что нужно сделать. Иначе завтра сами не поймём, на что ответили.

Он перечислял коротко, не повторяя весь спор: вопрос к Семёну, переход после Аллы, последовательность у Полины, дорожный ряд, личный блок. Резникова уточняла места по отметкам в файле. Берестов несколько раз перебил, предложил иной порядок, потом махнул рукой:

— Старый проход замечаний уже не годится. Гриша, после списка запишешь новый целиком. С тем, что сейчас приняли, а спорное отдельно обозначь. Ника, тебе нужен один понятный текст, не пять голосовых вдогонку.

— И фон комнаты, — напомнила Резникова. — Я просила после окончательной расстановки.

— Сделаем, — сказал Руднев. — Только сначала решим, что там остаётся стоять. Потом минуту никто не ходит и ничего не двигает.

— Меня предупредите, — отозвался Серов из коридора. — Свет я тоже не бесшумно собираю.

Михаил, стоявший возле стола с ведомостью, не шагнул к ним. Он держал подписанный носитель и ждал, когда освободится Резникова.

Аркадий поднялся, давая Вере пройти. В дверях пришлось остановиться: Полина надевала пальто и не могла вытащить подкладку из рукава. Алла помогла ей, не прекращая спрашивать Воронцову, когда пришлют её отдельный кусок.

За спиной Аркадия Корсунов обратился к Берестову:

— Андрей Максимович, по материалам из этой папки нам ещё нужно закрыть вопрос.

— Я помню.

— Они переданы для работы. Их нужно вернуть.

— После разговора.

— Я бы хотел сегодня.

Берестов забрал со стула свой блокнот.

— Сегодня и поговорим. Сейчас люди выходят.

Аркадий видел папку, но ни один лист из неё не был открыт. Он посторонился, пропуская Аллу. Она держала перед собой пустой чехол от очков и никак не могла вспомнить, куда положила сами очки.

Они оказались у неё на голове. Полина осторожно сняла их и вложила в чехол.

***

В коридоре было прохладнее. Сырая одежда пахла улицей, резиновая дорожка — талой водой. Аркадий нашёл свою куртку под чужим шарфом и подождал, пока Вера застегнёт плащ.

— Я только скажу Михаилу, что ухожу.

— Хорошо. Я у крыльца.

Она вышла без спешки. Дверь за ней закрылась; Аркадий ещё секунду смотрел на матовое стекло, потом вернулся к залу.

Резникова принимала у Михаила материалы. На экране двигалась полоса копирования.

— Третью строку вижу исправленную, — сказала она. — Файл тот же?

— Да. В списке пояснение. И отдельно отмечено, что сегодня записано в пустом зале.

— Хорошо. Дождись проверки, и свободен.

Воронцова положила рядом ведомость. Михаил прочёл её, провёл пальцем по итоговой строке.

— Двенадцать часов. Семь тысяч двести, — сказал он.

— Да. Этот этап закрываем. На оплату отправляю завтра, как говорила.

— Когда ждать перевод?

— Подтверждённую дату напишу. Не буду сейчас обещать то, чего ещё нет.

Он кивнул и расписался. Воронцова сделала копию подписанного листа для него. Аркадий не наклонился проверять сумму: внук уже проверил.

Руднев подошёл с чашкой, из которой, судя по тёмному ободку, давно допили кофе.

— Миша, всё сдал?

— Проверяется последнее.

— Тогда спасибо. Дальше мы сами. Про следующий этап отдельно напишем, сегодня не жди.

— Хорошо.

Руднев коснулся его плеча и пошёл в сторону звуковой комнаты. Дверь была открыта. Аркадий увидел серую ширму, всё ещё развёрнутую к окну, край стола и лежавшие на нём листы. Затем Серов пересёк коридор с металлической стойкой, и Аркадий отступил, освобождая ему дорогу.

Телефон Михаила коротко завибрировал.

— Мама пришла.

— У входа?

— Да. Машину у ворот оставила. Там ей проще развернуться.

На экране Резниковой полоса дошла до конца. Она проверила несколько строк, открыла файл и закрыла.

— Получено. Можешь идти.

Михаил убрал свою копию ведомости в рюкзак, попрощался и только теперь подошёл к деду.

— Ты пешком?

— С Верой Андреевной. До дома.

— Мы мимо правления пойдём. До ворот вместе?

— Там посмотрим.

Снаружи Марина держала в руках перчатки сына. Он взял их молча, без привычного объяснения, что и так не замёрз. Она посмотрела на Аркадия, потом на Веру.

— Как прошло?

— Есть что переделывать, — ответила Вера.

Марина не стала уточнять у крыльца.

— Миш, поехали. Ты ел только днём?

— Я дома поем.

— Дома уже есть.

Было около половины седьмого. Мокрый снег закончился, и вода на утоптанной дорожке начинала подмерзать. Они пошли вчетвером по освещённой стороне двора, затем обогнули низину. За ними у конторы хлопнула дверь; Аркадий не обернулся. В зале оставались Воронцова, Резникова и Корсунов, Серов собирался двигать свет, Руднев — записывать замечания. Берестов обещал разобраться с переделкой сегодня.

У дорожки к правлению Марина с Михаилом свернули к главным воротам. Внук уже рассказывал ей про ведомость, показывая рукой, где ошибся в списке и как исправил. Марина слушала, не останавливаясь. Аркадий успел заметить, что она не спросила, почему он не позвал деда помочь.

Вера шла рядом, выбирая сухие участки. Аркадий подождал, пока они минуют лужу у забора.

— Я не хотел вас уговаривать при всех.

— Но уговаривали.

— Я думал, дело в этих словах. Про трагедии. Их действительно надо убрать.

— И эпизод тоже.

Он помолчал. У калитки одного из домов горела лампочка, освещая только номер и верх почтового ящика. Из глубины участка слышался стук: кто-то сбивал лёд с ведра.

— Мы там хорошо получились, — сказал Аркадий.

Вера остановилась. Не резко — просто дошла до сухого места и повернулась к нему.

— Я видела.

— Вам не понравилось?

— Мне не понравилось, что из этого сделали. И я вам объяснила.

Он сунул блокнот глубже в карман.

— Я не считаю, что всё случившееся было ради нас.

— Знаю.

Это «знаю» немного облегчило ему разговор.

— Значит, можно найти слова…

— Аркадий Сергеевич, я не ищу слова к этому финалу. Я отказалась от него.

Она говорила негромко. Вера не отворачивалась, не ускоряла шаг, не заставляла догонять. Оттого ему труднее было считать произошедшее недоразумением, которое рассосётся по дороге.

— Я не стыжусь, что мы вместе, — сказала она. — И вам не нужно доказывать мне, что мы хорошо смотримся рядом. Я сама это знаю без фильма. Но я не хочу, чтобы Глеб, Нина, остальные погибшие стали вступлением к моей улыбке на вашем крыльце.

Аркадий посмотрел на тёмную дорожку.

— Я так не смотрел.

— А я смотрела. Мы сидели рядом и увидели разное. Я не требую, чтобы вам перестало быть приятно. Прошу не договариваться за меня, сколько моего отказа можно оставить.

Он хотел сказать, что за неё ничего не подписывал. Фраза была верной и совсем не подходила к тому, что она сказала.

Они пошли дальше.

У сорок пятого участка Вера достала ключ. Аркадий придержал калитку, пока она отводила ногой комок снега от нижнего края.

— На выставку в четверг идём? — спросил он.

Она посмотрела на него.

— Я хочу идти. Время завтра уточним.

— Хорошо.

— Только это не значит, что с эпизодом мы договорились.

— Я понял.

Вера вошла во двор. Он дождался, пока калитка закроется, и пошёл к своему дому. В кармане лежал блокнот с короткими пометками: «переход», «макет», «вопрос». Все они требовали понятной работы — убрать, вернуть, подписать иначе. Даже спор с Берестовым представлялся ему поправимым, если спокойно разобрать каждый кусок.

Дома Аркадий включил свет и положил блокнот на кухонный стол. Из него выпал карандаш. Он поднял его, открыл страницу и остановился возле последней незаконченной строки.

Ему всё ещё казалось, что несколько хороших, точных слов могли бы спасти кадр, в котором Вера держала ладонь на его плече. Она же просила убрать его целиком.

Аркадий не стал дописывать. Снял куртку и пошёл наливать воду в чайник.

Глава 5. После титров

Чайник закипел, пока Аркадий убирал бумаги. Он выключил огонь, налил воды в чашку и обнаружил, что чай так и остался в жестяной коробке.

На кухонном столе лежали блокнот, расписание автобуса и лист с сегодняшними подписями к фильму. Подписи исправили. Возле каждой стояла маленькая галочка Резниковой; это дело можно было убрать. Аркадий сложил лист пополам, но в папку не вложил — решил не мять ещё раз и расправил.

В последней строке блокнота было написано: «Личный эпизод —».

Он подвинул чашку подальше от бумаги.

Можно было завтра позвонить Берестову и попросить прислать именно этот кусок, без комментария. Не для показа, только посмотреть. Аркадий представил, как объясняет это Вере, и заранее услышал её ответ. Она уже посмотрела. Ей не требовался ещё один просмотр, чтобы точнее отказать.

Он закрыл блокнот.

На ужин оставалась гречка. Аркадий переложил её на сковороду, добавил воды, накрыл крышкой. Пока крупа разогревалась, вытер стол и собрал крошки со свободной половины. Снятая куртка лежала на стуле. Обычно он сразу вешал её в прихожей, но теперь всякий раз, проходя мимо, думал, что ещё выйдет — хотя идти было некуда.

Телефон зазвонил в половине восьмого с небольшим.

— Аркадий Сергеевич, вы дома? — спросила Орлова.

— Дома.

— На базе что-то произошло. Берестову вызвали скорую. Полиция тоже едет.

Он опустил ложку на край сковороды.

— Что произошло?

—