Не для общего просмотра

— Погоди. Ты кому-нибудь уже отдал список?

— Нике. Первый.

Руднев опёрся руками о стол и посмотрел на экран.

— Тогда сначала исправление ей. Иначе у неё будет один коридор, у тебя другой, а виноватой окажется дверь.

Михаил улыбнулся не сразу.

— Я мог бы просто прислать новый.

— Мог бы. А она уже начала по старому. Напиши, какая строка заменена и почему. Сам исходник не трогай.

— Там нормальный звук. Я слушал.

— Я не про качество. Следующий человек должен понимать, откуда он взялся.

Аркадий видел только оборот ведомости. Он не знал, как назван файл и что именно успела сделать Резникова, но узнал движение внука: тот уже потянулся исправлять всё одним разом, чтобы поскорее перестать быть человеком, допустившим ошибку.

Руднев отодвинул стул.

— Садись. Открой запись, найди начало. Проверим один раз, потом отметишь. Не надо из-за названия переделывать весь сегодняшний день.

Михаил надел наушники. Руднев слушал через вторую пару, изредка показывая пальцем на строку. Они помолчали, затем Михаил что-то вписал от руки и подозвал Резникову.

— У тебя в первом списке третья строка неправильно подписана. Вот исправление. Сам файл тот же.

— Я до неё не дошла, — сказала она. — Хорошо, что сказал. Только дату редакции сверху поставь.

На этом неприятность закончилась. Никто не произнёс речи о внимательности, никто не посоветовал сначала вырасти.

Аркадий поднялся, когда Руднев отошёл к двери.

— Миша, ты матери написал, что…

— Дед, подожди, пожалуйста. Я сейчас сверяю, пока открыто.

— Я только про вечер.

— Через пять минут.

Михаил не раздражался. Он даже повернулся на секунду, чтобы просьба не прозвучала в затылок, и снова посмотрел на экран.

Аркадий взял сумку.

— Я в коридоре буду.

— Хорошо.

У двери он остановился: снаружи к стене прислонили длинный свёрток, и пройти с сумкой было неудобно. Руднев перенёс свёрток в комнату напротив кабинета.

— Скоро освободится, — сказал он Аркадию. — Сейчас ему лучше закончить.

— Я понял.

— Перерыв у него есть. Мы его не отменяем.

Аркадий кивнул и вышел.

В коридоре пахло мокрой одеждой и нагретой пылью. Он некоторое время стоял у окна, чувствуя себя человеком, который пришёл слишком рано и не сумел вовремя уйти. Потом через дверь увидел, как Михаил передал Резниковой исправленный лист. Внук не посмотрел вслед — ни проверить, одобрил ли дед, ни узнать, не обиделся ли.

Аркадий расстегнул куртку. До сих пор Михаил чаще всего работал при нём для него: находил запись, показывал приложение, объяснял, куда ушла пересылка. Здесь у него был другой адресат. И дедов вопрос о том, кто заберёт его вечером, действительно мог подождать пять минут.

Воронцова вышла из дальней комнаты с пачкой бумаги.

— Вы всё проверили?

— Две подписи. Ника исправила.

— Тогда можете пока пройтись. Только к пяти двадцати возвращайтесь.

Аркадий посмотрел в окно. За стеклом снег лип к старой бетонной ограде; дорожка к товариществу блестела водой.

— Я лучше здесь посижу, если не мешаю.

— В зале пока двигаем. У меня есть стул напротив.

Она показала на комнату документов, но не пригласила его внутрь. Стул вынесла сама и поставила у окна в коридоре.

К двадцати минутам пятого стулья в зале наконец перестали скрипеть по полу. Серов закрепил камеру на невысоком штативе, проверил край кадра и попросил убрать из-под стола пакет.

— Это в фильм? — спросил Аркадий.

— Это чтобы завтра не выяснять, куда мы сегодня всё поставили.

На экране камеры виднелись край стола, окно и несколько кофров. Дальняя половина зала оставалась за кадром. Серов чуть повернул штатив, затем вернул обратно.

— Так нормально. Проход мне не нужен.

Михаил вышел с бутылкой воды.

— Мама заберёт после сдачи. Мы договорились. Я ей написал ещё до начала.

— Я хотел спросить, ужинать дома будешь или у меня.

— Дома. Завтра рано.

— Хорошо.

Оказалось, больше спрашивать было не о чем. Аркадий предложил ему яблоко, которое взял с собой; Михаил принял, вытер о бумажную салфетку и сел на подоконник. Некоторое время они ели молча — каждый свою половину.

— Ты из-за списка расстроился? — спросил Аркадий.

— Немного. Хотел быстро исправить.

— Исправил же.

— Да. Только Григорий Павлович правильно сказал: если другой уже пользуется, нельзя делать вид, что так и было.

Аркадий собрал огрызки в пакет.

— У меня карандаш для таких случаев был красный.

— Здесь цвет не спасает. Если лист не откроют.

Он сказал это без снисхождения, просто добавил ещё одно условие. Аркадий кивнул.

Руднев выглянул из звуковой комнаты.

— Миш, перерыв закончишь — подойди. Будем пробовать полный проход.

— Две минуты.

— Есть две.

***

В половине пятого Руднев принёс несколько страниц с пометками и положил на стол возле микрофона. Аркадий стоял у открытой двери: его попросили не уходить далеко на случай ещё одного вопроса о зимних работах.

— Это для фильма говорите? — спросил он.

— Нет, для монтажа. Пройду всю сборку по порядку. Где держать кадр, где убрать, где ещё не хватает звука. Нике удобнее сначала послушать целиком, чем разбирать мои стрелки.

— Мне удобнее, чтобы стрелки тоже остались, — отозвалась Резникова из зала.

— Останутся.

Руднев переложил верхнюю страницу вниз и обратно. В комнате уже стояла серая ширма, развёрнутая к окну; край её оставлял проход к столу. На подлокотник стула он повесил куртку, потом передумал и снова надел: у окна тянуло.

Михаил держал ведомость на планшете с зажимом. Руднев проверил устройство сам, попросил внука Аркадия прочитать название задачи.

— Пробные монтажные замечания. Полный проход.

— Так и пиши. Не «готовый звук».

— Уже написал.

— Хорошо. Сигнал вижу. Дверь закроем после начала.

Аркадий посмотрел на свои часы — шестнадцать тридцать пять. Он не собирался засекать запись, просто прикидывал, останется ли время до просмотра выйти за хлебом. До магазина у трассы с возвращением не успевал. Хлеб можно было купить завтра.

Руднев попросил минуту тишины в коридоре и начал:

— Рабочие замечания к сборке перед просмотром. Начало оставляем до первого прохода по дорожке. На общем плане не надо сразу…

Он прервался.

— Не надо сразу уходить на лица. Сначала пусть будет видно, что они несут.

Михаил, стоявший у двери, опустил взгляд к листу. Из зала донёсся короткий металлический щелчок, и Серов негромко извинился.

Руднев продолжил:

— После насоса… после плана отвода, оговорился. После плана отвода оставить паузу, не подкладывать следующую реплику сразу.

Он говорил ровно, не дикторским голосом. Аркадий слышал, как перевернулась страница. Затем Михаил прикрыл дверь, и слова сделались неразборчивыми.

Из соседней комнаты вышла Воронцова и вопросительно подняла палец. Михаил показал ей на дверь, потом на свой лист.

— Пишут, — тихо сказал он.

Она отложила пачку бумаги на подоконник и ушла обратно. Аркадий сел на вынесенный для него стул. Ему захотелось спросить, почему замечания записывают целиком, а не отдельными кусками, но он решил дождаться конца. За закрытой дверью иногда слышалась интонация, слов он уже не различал.

Время заняло обычные вещи. Пришла Вера, стряхнула снег с плеч и сказала, что до показа зайдёт к Орловой: та оставила для неё копию расчёта. Аркадий предложил свой стул.

— Не садитесь, уйдёте потом с мокрым пальто.

— Тогда я пальто сниму.

Она повесила его на свободный крючок. Они поговорили вполголоса о городской выставке, которую Вера хотела посмотреть до закрытия. В четверг она могла, Аркадий тоже; точного часа пока не выбрали.

Когда дверь звуковой комнаты открылась, на часах было без тринадцати пять.

— Проход есть, — сказал Руднев. — Ника, сейчас отдам копию на разметку. Два места я сам не договорил, там пометил на бумаге.

Михаил дописал строку в ведомости. Резникова подошла к столу, дождалась, пока Руднев проверит сохранение, и приняла от него небольшой подписанный носитель.

— Лист тоже мне?

— Снимок сделай. Бумага мне ещё понадобится.

Она вернулась к своему компьютеру, открыла папку и несколько секунд слушала начало. Потом сняла наушник.

— Получила. Иду по этому проходу, не по утренним голосовым?

— По этому. Утренние были про отдельные куски.

Берестов появился в дверях кабинета. В руках у него была чашка, которую он держал за ободок, не за ручку.

— После просмотра всё равно обновлять, — сказал он. — Не трать сейчас время на окончательную чистку.

— Я размечаю, — ответила Резникова. — Не чищу.

— Хорошо. Гриша, новый проход потом с тем, что примем. И фон комнаты при окончательной расстановке не забыть.

— Сначала решим, что меняем.

— Для этого и смотрим.

Берестов отпил из чашки, поморщился и поставил её на подоконник. Аркадий заметил, что она была пустая почти до дна.

В ведомости у Михаила одна строка оказалась заполненной, под ней оставалось место. Он спросил Руднева, нужно ли вписывать будущую работу сейчас.

— Задачу — да. Выполнение — когда сделаем. Текст пока предварительный.

Михаил провёл короткую черту в пустой графе, чтобы не перепутать строки.

Из зала позвал Серов. На столе у него стоял пустой пластиковый ящик — один из тех, в которых во время съёмки переносили разрешённые общие материалы.

— Андрей, у нас нет нормального окончания с ящиком. Руки уходят, а куда поставили — не видно.

Берестов подошёл.

— Аркадий Сергеевич, можете ещё раз принять его у двери и поставить сюда? Мы тогда сняли спину.

— Могу. Только он пустой.

— Так рук и нужно, — сказал Серов. — Крышку не открываем.

Аркадий взялся за край. Ящик был лёгкий, и сразу стало понятно, что с полными папками его так не держали бы.

— Во вторник мы вдвоём несли.

— Тогда вдвоём, — согласился Берестов. — Гриша, помоги.

Руднев подошёл с другой стороны.

— Это к какому месту? — спросил Аркадий.

— Где говорите, что разобрали документы после воды.

— Эти после воды не разбирали. Это зимние рабочие копии. Я во вторник их сюда принёс.

Берестов поставил ладонь на крышку.

— Нам не нужна буквальная иллюстрация каждой фразы. Нужен переход от работы к разговору.

— Переход понимаю. Только если я скажу про осень, а буду носить нынешние бумаги, зритель откуда узнает?

— Зритель смотрит, как люди работают. Он не сверяет накладную.

Серов опустил камеру.

— По весу всё равно не похоже. Либо кладём что-нибудь, либо не делаем перенос.

Аркадий поставил ящик на пол. Он не чувствовал, что с ним пытаются совершить что-то недопустимое; повторить движение для камеры казалось не хуже, чем ещё раз произнести ответ, испорченный шумом машины. Но чужая осень, приделанная к сегодняшнему пустому ящику, ему не нравилась.

— Я могу сейчас действительно убрать его, — сказал он. — Куда он вам нужен?

— В комнату напротив, — ответил Руднев. — Под стол. Но если снять только руки, день вообще не поймёшь.

— Ну вот, — сказал Берестов.

— Поэтому снимем шире, — продолжил Руднев. — Он после записи убирает рабочее. Ника поставит рядом с сегодняшним разговором, а не под осенний рассказ. Без тяжёлого переноса. Просто ящик на место.

Берестов помолчал, глядя на дверь.

— Только не надо отдельной плашки «ящик убран такого-то числа».

— Не надо, — согласился Аркадий. — Достаточно не говорить, что это было тогда.

— Договорились. Лев, берёшь шире.

Руднев показал Резниковой нужную страницу.

— Подготовка к просмотру. Текущий день. К осеннему разбору не ставим.

Она вписала пометку. Серов переставил камеру, попросил Аркадия пока не двигаться и проверил свет. Ящик сняли с первого раза: Аркадий поднял его, прошёл несколько шагов и поставил туда, где он действительно больше не мешал. Ни тяжести, ни совместного спасения бумаг изображать не пришлось.

— Спасибо, — сказал Серов. — Теперь оставьте там. А то мы потом ещё будем искать, кто его вынес обратно.

Аркадий выпрямился и только тут понял, что всё это время Вера стояла у вешалки, уже одетая.

— Я к Орловой, — сказала она. — Вернусь к началу.

— Я здесь подожду.

Она кивнула Рудневу и вышла. Берестов уже обсуждал с оператором другой кадр; спор закончился, не став главным событием дня.

***

Без десяти пять Воронцова освободила конец большого стола и разложила ведомости. На каждой сверху стояло имя. Михаил подошёл по её просьбе, Аркадий остался у стены.

— За прошлые выходы отметки есть, — сказала она. — Сегодня до окончания смены пусто. Подпишем, когда сдашь.

— Там ещё список файлов и проверка передачи.

— Знаю. На это время оставлено.

Она сверила часы в двух строках, спросила Руднева о принятой работе. Тот подтвердил, что исправление ведомости сделано, материалы подготовлены и остаётся сдача.

Серов, снимавший со стойки ненужную насадку, обернулся.

— Тамара, а мой расчёт когда?

— По твоему этапу завтра отправляю.

— Отправляешь что?

Она подняла глаза.

— Документы на оплату.

— Я спрашивал про деньги.

В зале на секунду стихли мелкие звуки. Аркадий посмотрел на мокрый след от чьего-то ботинка, чтобы не разглядывать людей во время разговора, который его не касался.

— Срок подтвержу вечером, — сказала Воронцова. — Мне нужно закрыть приёмку.

— У меня в договорённости не написано «после того, как всем понравится».

— Лев, я помню.

— Хорошо. Тогда напиши мне, что помнишь.

Он вернулся к стойке. Воронцова собрала его листы отдельно и некоторое время выравнивала края, хотя те и без того лежали ровно.

Руднев спросил, какие материалы ещё нужны к следующей сдаче.

— Собрать блоки целиком, — ответила она. — Не россыпью хороших сцен. Восстановление, отношения, решения людей. Приёмка по этапам, и каждый раз у нас половина остаётся с пометкой «добавим».

— После обсуждения будет понятно.

— После обсуждения мне нужно не только понять, но и отдать. Это тоже работа.

Для Аркадия в этих словах не было ничего необычного. Он сам не раз просил принести не отдельные удачные листы, а комплект, в котором можно проверить весь путь решения. Воронцова говорила резко, но день у неё состоял из чужих сроков, мокрых плащей и вопросов, на которые она не всегда могла ответить сразу.

Михаил убрал свою ведомость в прозрачную папку. Руднев разрешил ему десять минут перерыва перед последней подготовкой зала.

Они с Аркадием отошли к окну. Снаружи снег перестал; на низком парапете лежала тонкая белая полоса, под ней уже текло.

— У тебя тоже после приёмки? — тихо спросил Аркадий.

— Часы отдельно. То, что приняли, оплатят по ведомости. Мы это ещё до выхода уточнили.

— Двенадцать набирается?

— Если сегодня сдаю в срок — да. Семь двести. А следующие шесть — другая работа. После просмотра решат, что именно размечать и готовить.

— Пока не обещали окончательно?

— Обещали предложить. Это не совсем одно и то же.

Аркадий улыбнулся.

— Уже говоришь как человек с опытом.

— Пока как человек с одним договором.

Михаил достал телефон и показал два объявления о рекордерах. Один был дешевле, но с трещиной у крышки.

— Этот я не буду. Мне сказали, там могли не только крышку ударить.

— А второй?

— Надо слушать входы и смотреть, как питание держит. По фотографии не проверишь.

— Что первым запишешь?

Внук посмотрел на него, словно ждал другого вопроса — о цене или о том, сколько ещё не хватает.

— Хочу мастерскую одну. Не здесь. Там станки старые, и хозяин согласен пустить, когда людей мало. Сначала просто звук. Без ролика.

— А зачем мало людей?

— Чтобы понять, что от какого станка. Потом можно людей. Иначе я всё сразу соберу и сам не разберу.

— Когда договорились?

— Пока только спросил. После этой работы позвоню.

Аркадий вернул телефон.

— Хорошо бы записать, пока станки на месте.

— Вот именно.

Михаил оживился, объяснил, что не собирается покупать ещё и микрофон сразу, что часть можно взять на время на курсах. Аркадий слушал. Он не просил внука заодно оцифровать домашние записи и не предлагал покрыть разницу между двумя объявлениями. Разговор от этого не стал беднее.

К пяти двадцати начали приходить жители. Семён принёс ту же папку, с которой был на беседе, но торжественного листа Аркадий больше не увидел. Старожил спросил Руднева, где будет сидеть.

— Где удобно. Только проход оставьте.

— Мне бы с краю. Если выйду, чтобы все колени не собирать.

Руднев передвинул один стул, попробовал его спинку.

— Этот не скрипит.

— Я могу скрипеть, — сказал Семён. — Стулу необязательно.

Он сел, положил папку на колени и, заметив Михаила, спросил:

— Ты здесь тоже начальствуешь?

— Нет. Проверяю, чтобы слышно было.

— Тогда важнее.

Михаил не стал объяснять иерархию. Попросил Семёна сказать несколько обычных слов, послушал через наушники и ушёл к столу. Вера вернулась с Орловой. За ними вошли Алла и Полина; Воронцова встретила их у тамбура, показала, где можно оставить одежду.

Аркадий поднял сумку со своего стула. Теперь ему предстояло сидеть вместе со всеми, а не в отведённом углу.

На экране компьютера Резниковой виднелись три строки с названиями. Аркадий узнал обозначение короткой сборки, которую ему присылали для проверки подписи.

— Мы это уже видели? — спросил он.

— Нет, — ответила она. — Вы видели короткий фрагмент. Вчера была сборка для группы. Сейчас — версия к закрытому просмотру.

— Исправления сегодняшние сюда вошли?

— Ваши две строки — да. Картинки ещё кое-где черновые.

Она открыла небольшой журнал отправок, сверила название, адресатов и время. Аркадий видел только нужные ей строки, не переписку. Возле короткого фрагмента стояло, кому он ушёл; нынешний файл ещё никому из жителей не отправляли.

— Я думал, «черновик» у вас один, — сказал он.

— Я тоже иногда мечтаю.

Резникова закрыла журнал и проверила начало файла без звука. Серов попросил её задержать неподвижный кадр, чтобы настроить изображение. Михаил обошёл первый ряд, убедился, что накладку на кабеле не сдвинули, и убрал с пола пустую бутылку.

На столе возле звуковой комнаты осталась ведомость. Пробный полный проход был вписан в свою строку; у будущей записи стояла только задача. Руднев сложил листы замечаний, прижал их планшетом и выключил настольную лампу.

Аркадий сел рядом с Верой. Она сняла очки, протёрла стекло и снова надела.

— Успели всё, что вам поручили? — спросила она.

— Две подписи и один ящик.

— Ящик видела.

— Он теперь хотя бы на своём месте.

Вера улыбнулась. В половине шестого Воронцова прикрыла дверь зала, оставив проход свободным.

Берестов встал возле экрана.

— Ну что, посмотрим, что у нас получается. Потом будем говорить по порядку.

Резникова убрала со стола чашку, положила перед собой чистый лист для замечаний и погасила верхний свет.

Глава 4. Закрытый просмотр

Первым появился не сад, а конец доски.

Он медленно прошёл над сеткой забора, качнулся, нашёл опору в чьих-то ладонях. За кадром попросили подавать ниже. Потом стало видно Дениса, человека по другую сторону ограды и раскрытую калитку, через которую длинная доска всё равно не проходила.

Аркадий узнал место с зимних фотографий. На экране работа заняла больше времени, чем он ожидал: никто не вырезал неудачную попытку повернуть доску. Один из мужчин потянул раньше другого, они остановились, договорились и начали заново.

— Вот так и было, — тихо сказала Орлова.

Вера сидела рядом, положив сложенный плащ на колени. Его край свесился между стульями; Аркадий поднял его, чтобы не попал под ножку. Она благодарно коснулась его пальцев и снова посмотрела на экран.

Фильм не торопился. После досок показали пустое место под навесом, оставшиеся на снегу щепки, мокрые рукавицы на батарее правления. Антон, стоя у закрытого щита, объяснял, почему нельзя назначать работу только потому, что на неё нашлись желающие. Камера задержалась на его руках: он складывал инструмент, проверял, не осталось ли чего под ногами. Ни тревожной музыки, ни крупного плана старого ожога.

Аркадий чуть откинулся на спинку стула.

Берестов умел смотреть. Это было видно не по красивым видам сада, которых пока не было, а по тому, что он оставлял человеку время закончить движение. Лопата входила в тяжёлый снег, снег не сразу сходил с железа. Орлова на экране искала нужный лист и находила не тот. Галина, у которой зазвонил телефон, сперва дописала последнее слово и лишь потом ответила. Из привычных помех складывалась работа, которую обычно никто не замечал.

Появился Аркадий.

Он сидел за столом правления, немного боком, и говорил о расходах до морозов. Собственный голос показался суше, чем в жизни. Однако Берестов не оставил ни длинного перечисления дат, ни места, где Аркадий потерял слово и полез в тетрадь.

«Мы разделили то, что можно сделать сразу, и то, что сначала нужно обследовать».

Подпись была исправлена: первый этап обследования выполнен, работа продолжается. Следом показали фотографию размеченного участка канавы и зимний выход специалиста. Строка об уточнённых границах тоже исчезла. Аркадий нашёл взглядом Резникову. Она сидела возле компьютера, подсвечивая лист маленькой лампой, и что-то отмечала.

Всё, о чём он говорил днём, здесь учли.

Ему стало неловко за ожидание ошибки.

На экране зашумел дождь. Не нынешний мокрый снег, а длинные осенние струи, снятые кем-то из жителей из-под крыши. Под изображением стояло, от кого получена запись. В кадр попадал край ведра; вода в нём дрожала от новых капель. Затем возникли сегодняшние стены с отметинами сырости, снятые уже при дневном свете.

Алла поправила сумку у ног.

На экране она сидела у окна, в той самой кофте, в которой пришла сегодня. Рассказывала медленно, как будто ещё выбирала, с какого места можно начать.

«Я за неё держалась. У меня ноги разъезжались, а она говорит: на меня смотрите, не вниз. Потом постель приготовила. Я легла и всё слышала, как они там ещё ходят».

Ларису в кадре не показывали. Был пустой стул, сложенное бельё, снятый с петель наличник. Голос Берестова произнёс:

«В месте, где общие системы уже не справлялись, помощь становилась личной. А вместе с ней приходила зависимость от того, кто открывал дверь».

Аркадий услышал, как Алла втянула воздух.

Сама фраза ещё могла относиться к тому, что все они пережили. Вера тоже открывала дом, и от её решения многое зависело. Но затем рассказ о помощи продолжился коротким сообщением об убийстве Глеба. Факт был назван без ошибки. Ошибки не было и в том, что Алла благодарила Ларису. Соединённые, эти два куска заставляли ожидать признания, будто благодарность с самого начала была добыта намеренно.

«Труднее всего оказалось увидеть власть там, где прежде видели только заботу», — сказал голос.

Алла наклонилась вперёд. Воронцова, сидевшая у стены, подняла ладонь — не запрещая говорить, скорее напоминая, что обсуждение будет после. Алла выпрямилась, но сумку больше не отпускала.

Аркадий достал карандаш. На колене, не видя строки, написал: «Алла — переход».

Он ещё считал, что дело в переходе.

Дальше говорила Полина. Камера стояла близко; за её плечом были видны чашка и розетка без рамки.

«Я иногда приезжаю и сижу в куртке. Понимаю, что надо вставать, смотреть, что потекло, что оплатить. А сил нет».

После её слов показали дорожную сумку, закрывающуюся дверь машины и автобус, отходящий от остановки. Аркадий не знал, кому принадлежала сумка. Полина в автобус не садилась — по крайней мере, в показанном кадре её не было.

«Для следующего поколения отъезд становится не предательством, а возможностью начать собственную жизнь».

Полина повернулась к Воронцовой. Та что-то записывала в телефон и не заметила.

На экране уже был сад.

Голые ветки не прикрывали дома. Через них просматривалась северная застройка; камера двигалась медленно, и знакомые расстояния выглядели иначе. Потом старый чёрно-белый снимок сменился фрагментом Т-17, а за ним возник цветной макет с широкой полосой автомобильной дороги.

Аркадий подался к экрану, ожидая подпись.

Мелкая строка внизу называла изображение проектной визуализацией. Но голос над ним продолжал рассказ об устройстве территории в первые годы товарищества:

«Служебные связи между садом, складами и растущим городом теперь приходится выстраивать заново».

Широкая дорога прошла по картинке именно там, где зритель только что видел старый технический лист. Ничто не объясняло, что её ширина и характер пришли из современного задания, а не из Т-17.