В тени Гелиоса. Эхо пустыни

Она повернулась к Кай.

— Ну у тебя и мужчина, Каюсик! Ничто его не остановило! Такого я ещё не видела!

Она болтала ещё пару минут, потом вдруг подпрыгнула, схватила полотенце, которое забыла на спинке стула.

— Ой, я же за полотенцем! А то Кристи ждёт, мы уже договорились. Слушай, Кай, я сегодня тоже у Кристи переночую. Не буду вам мешать. Каюсик, вы оставайтесь вдвоём, наслаждайтесь обществом друг друга!

Она подмигнула Кай, улыбнулась мне, вылетела за дверь и закрыла её за собой.

Мы доели завтрак. Я пил кофе, смотрел на Кай и думал о том, что случилось за эти месяцы.

— Я не хочу спорить с тобой в первый же день, — сказал я. — Мы оба устали. Давай просто побудем вместе. Остальное — потом.

Она кивнула и положила голову мне на плечо.

— Я так скучала по тебе, — сказала она.

— Я тоже, — ответил я. — Я так боялся, что не найду тебя.

— Ты нашёл. Теперь мы вместе.

Вечером того же дня мы сидели в её комнате. Я смотрел на экран информационной и мультимедийной панели, где была включена внешняя камера станции. На экране виднелось красное небо Сирокко и бесконечные пески с редкими скалами. Вид открывался с высоты станции — пустыня казалась бесконечной, безжизненной, но в этом была своя красота.

Мы смотрели на пустыню и молчали.

— Максим, — вдруг тихонько позвала она.

— Что, любимая? — спросил я, приподнимаясь на локте.

— Я хочу показать тебе кое-что завтра, — сказала Кай. — Вернее, есть люди, с которыми я хотела бы тебя познакомить.

— Кто они?

— Мои коллеги. Которые тоже думают, что система должна измениться.

Я молчал. И внутри меня колыхалось понимание, что Кай просто так не отступится. И я не мог просить её отказаться от того, что она начала.

— Я встречусь с ними, не проблема, — сказал я. — Но я всё равно хочу, чтобы мы уехали.

— Мы обсудим это позже, — сказала она и прижалась ко мне.

Я обнял её и смотрел на экран, где красное небо Сирокко простиралось до горизонта.

Глава 3: Тень Гюрзы

Я проснулся от шагов в коридоре. Тонкие стены — даже на современной станции строители не хотят делать их толще. Кто-то прошёл мимо, звякнул ключами, кашлянул. За стеной загудел смыв — соседка проснулась. Я лежал неподвижно, прислушиваясь к звукам Сирокко-6, и думал о том, как странно устроен мир: я провёл недели в пустыне, спал в машине, под открытым небом, в мобильном жилом блоке Джека, где ветер выл так, что стены, казалось, сейчас сложатся. А теперь лежу в постели женщины, которую люблю, и меня будят соседи, идущие на смену.

Кай спала у меня на плече, поджав коленки. Она сопела — тихо, почти беззвучно, — и я смотрел на неё, не решаясь пошевелиться. Её волосы — длинные, тёмные — разметались по подушке, и я видел, как при слабом свете, просачивающемся из-за пластика световой панели, поблёскивают отдельные пряди. Она была прекрасна в этом утреннем полумраке. Беззащитная. Моя.

Я вспомнил, как впервые увидел её на Земле. Она тогда стояла рядом с Бородой, что-то делала, хмурилась, и я подумал: «Эта женщина слишком серьёзна для такой работы». Потом она улыбнулась мне — и я понял, что ошибался. Она была серьёзной, да. Но в ней было столько жизни, столько огня, что я не мог отвести взгляд. С тех пор я искал её повсюду. И нашёл.

Металлический бортик кровати больно впивался в рёбра. Я терпел. Не хотел тревожить её крепкий утренний сон. Она спала так мирно, так доверчиво, что я боялся даже глубоко дышать. Но бортик становился невыносимым — тонкая полоска металла, обтянутая дешёвым пластиком, врезалась под рёбра с каждой секундой всё глубже. Я чуть сдвинулся. Кай заворочалась, пробормотала что-то неразборчивое, но не проснулась.

Я смотрел на неё и думал о том, сколько всего случилось. Караван. Гюрза. Гунн. Вовка. Пустыня. Моя машина, которую засыпало песком во время бури на полпути к Сирокко-6. Я мог умереть там, мог остаться навсегда под этим проклятым солнцем. Мог погибнуть ещё раньше, когда впервые попал в бурю и думал, что это конец. Но я не умер. Я добрался. Я нашёл её. И теперь она спала у меня на плече, я чувствовал тепло её тела, и мне казалось, что весь этот путь — через пустыню, через страх, через смерть — стоил того, чтобы оказаться здесь, в этой тесной комнате на Сирокко-6, слушая её дыхание.

Потом мультимедийная панель на стене засветилась — мягкий, постепенно нарастающий свет, похожий на рассвет. И заиграла музыка. Лёгкая мелодия, смешанная с лесными звуками — пением птиц, шелестом листьев, журчанием воды. Я вздрогнул от неожиданности. На Сирокко услышать такое было почти нереально — как будто кто-то пытался создать для тебя иллюзию леса. Или океана. Того, чего здесь не было и никогда не будет.

Кай вздрогнула во сне, потом завозилась, нахмурилась, словно кто-то мешал ей досмотреть сон, и через несколько секунд открыла глаза. Посмотрела на меня. Сонная, растрёпанная, с красными глазами — и улыбнулась.

Я видел эту улыбку каждый день на Земле, но здесь, в этом утреннем полумраке, она была другой. Более тёплой. Более настоящей.

— Я до сих пор не могу поверить, что ты здесь, — сказала она.

Её голос был хриплым со сна, низким, и от этого слова прозвучали как-то особенно интимно. Она обняла меня, прижалась, поцеловала в шею — туда, где бился пульс. Я почувствовал, как её дыхание щекочет кожу.

— Я здесь, — ответил я, улыбнувшись. — Как видишь, не испарился, как утренний туман.

Она хмыкнула, и я почувствовал, как её губы растянулись в улыбку у моей шеи.

— А что это за мелодия? — спросил я, кивая на стену, где информационная панель всё ещё играла лесные звуки.

Она лениво приподняла голову, взглянула на панель одним глазом, потом снова уткнулась носом мне в плечо.

— Не обращай внимания. Это мой будильник. Мне сегодня на смену.

Она сказала это и зарылась в одеяло ещё сильнее. Я усмехнулся. Там, дома, она вскакивала по первому сигналу коммуникатора, даже если спала всего три часа. Здесь она стала другой — более расслабленной, более домашней. Или это я на неё так действовал? Мне хотелось верить, что именно я.

— Ты же сказала, что у тебя смена, — напомнил я.

Она не ответила. Только прижалась ко мне крепче.

— Я слышала, — пробормотала она в мою ключицу.

— И?

— И я ещё посплю пять минут.

Я посмотрел на часы, встроенные в стену над панелью. Там горели цифры: 08:14.

— Ты уже говорила это пятнадцать минут назад.

Кай хмыкнула.

— Я передумала. Пять минут — это как пятнадцать. Время относительно.

— Ты цитируешь Эйнштейна в восемь утра?

— Я цитирую себя. Это моё новое правило.

Она задрала голову и посмотрела на меня — наглая, сонная, счастливая. Я поцеловал её в лоб, и она закрыла глаза, удовлетворённая.

Мы лежали так ещё некоторое время. Я слушал, как за стеной кто-то включил воду — соседка мылась, — как где-то далеко, в коридоре, хлопнула дверь, как загудел вентиляционный люк над головой. Обычные звуки станции. Я привык к ним за те несколько дней, что был здесь, но всё равно каждый раз ловил себя на мысли, что это не мой дом. Мой дом — пустыня. Моя кабина, моя машина, моя станция под номером три. Здесь я был гостем. Чужим. Но рядом с Кай я начинал чувствовать себя как дома. Она была моим домом на этой планете. Единственным местом, где я мог быть собой.

Через полчаса она всё-таки встала — нехотя, зевая и потягиваясь — пошла в душ. Я смотрел, как она идёт по комнате, как её босые ноги ступают по холодному полу, как она снимает футболку, не стесняясь меня. И думал о том, что никогда не устану смотреть на неё.

Поплескавшись, она вышла из душа, замотанная в полотенце, и кивнула на дверь:

— Иди. Там горячая вода, но долго не стой — техники любят мыться, и через час давление упадёт.

Я встал. Пол был холодным. Я прошёл в душ, включил воду — она была горячей, почти обжигающей, и я стоял под ней, чувствуя, как струи разбиваются о мои плечи, стекают по спине. Я закрыл глаза и представил, что стою под дождём. Настоящим дождём. На Земле.

Я никогда не смогу забыть родную планету. Кай тоже вчера рассказывала сквозь сон, что не может о ней забыть. О том, какая она была. Несмотря на любые происки корпоративных деятелей, планета оставалась сильнее. Я вспоминал её зелёные леса и голубые океаны. О том, как пахнет воздух после дождя. О том, как солнце садится за горизонт, окрашивая небо в розовый и оранжевый. Я видел всё это много раз, но никто из нас тогда не ценил того, что видел. И теперь иногда, стоя под горячими струями воды на какой-нибудь станции, я закрывал глаза и пытался почувствовать этот дождь. Пытался представить, что мы с Кай стоим под ним, смеёмся, мокрые, счастливые.

Но открывая глаза, я видел только металлические стены и пластиковые шторы. И понимал, что дождь здесь невозможен.

Я выключил воду, вытерся, оделся и вышел. Кай уже была одета — в рабочую форму техника, светло-синий комбинезон с нашивками на рукаве. Она стояла перед зеркалом и заплетала волосы в объёмную косу.

— Кай, почему ты отрастила волосы? — спросил я.

— На Сирокко-5 не любят коротко стриженых женщин. Там так ходят только трансгендеры и прочие неформалы. Пришлось соответствовать. Чтобы люди к тебе нормально относились, лучше уважать их взгляды и традиции, — ответила она, нащупывая пальцами резинку для волос, лежащую на столике перед зеркалом.

— Понятно. А тут с этим как?

— Тут нормально, можешь хоть лысой ходить. Но раз уж отрастила, жалко теперь стричь.

— Каечка, ты мне так даже больше нравишься, если честно. Да и волосы у тебя роскошные, — уверенно сказал я.

— Спасибо за комплимент. Ты идёшь завтракать? — спросила она, не оборачиваясь.

Я видел её отражение — она улыбалась.

— А ты?

— Я на смену, но я не могу отпустить тебя голодным. Жди здесь.

Она вышла, и я остался в комнате один. Осмотрелся. Маленькая, тесная — но в ней было её тепло. Её вещи: книги на полке, какие-то инструменты на столе, фотография — она с коллегами, смеющиеся, на фоне технического отсека. Я взял рамку в руки и посмотрел на её лицо — счастливое, живое, настоящее.

Затем поставил рамку на место.

Через десять минут она вернулась. С подносом.

На подносе было всё. Я даже не сразу понял, как она смогла столько всего принести на этой небольшой круглой подставке. Два контейнера с творожной запеканкой — золотистые, с корочкой, которую я любил. Тарелка с тонкими блинчиками, политыми чем-то сладким — я не знал, что это за сироп, но он пах мёдом или чем-то похожим. Свежие фрукты — нарезанные ровными дольками, аккуратно разложенные на тарелке. Два стакана чая — горячего, с каким-то цветочным ароматом. И большой кусок яблочного пирога с хрустящей корочкой.

— Ты решила накормить меня на неделю вперёд? — спросил я, садясь на кровать.

— Это не только тебе, — улыбнулась она. — Это нам. Я тоже хочу поесть перед сменой.

Мы сели рядом на кровати. Поднос стоял на коленях у Кай, и мы ели, передавая друг другу контейнеры и тарелки. Она рассказывала о своей работе — о том, как они чинили систему охлаждения на третьем уровне, про то, какой дурак у неё начальник технического отдела, о том, что один из её коллег недавно опять устроил пожар в техническом отсеке, но на этот раз маленький.

Я слушал её, улыбался, кивал. Ел запеканку — она была почти такой же, как та, что я ел во время своего путешествия с караваном. Почти. На Шестой она была чуть слаще, чуть нежнее. Или мне просто казалось, потому что я был счастлив.

Мы говорили о пустяках. О том, как я спал, о том, как она скучала по мне, о том, какие поломки системы охлаждения бывают. Иногда в коридорах станции становится некомфортно — температура держится стабильно, но случаются перепады, и тогда все ходят в куртках, даже в жилых блоках. Я смеялся. Она улыбалась мне в ответ.

Потом она посмотрела на меня серьёзно, и я понял, что сейчас будет разговор. Я чувствовал это — напряжение в её плечах, то, как она сжала вилку чуть крепче, то, как её глаза стали более тёплыми, но более решительными.

— Мне нужно кое-что сказать тебе, — начала она. — Я больше не хочу смущать Клэр.

Я нахмурился.

— Что значит «смущать Клэр»?

— Она уже вторые сутки вынуждена жить с Кристи, пока ты ночуешь здесь. Клэр — моя соседка и подруга. Она хороший человек, но у неё тоже есть своя жизнь, и она не должна страдать из-за того, что я привела гостя. Поэтому, Максим, когда я уйду на смену, сходи на пункт регистрации и попроси себе гостевую комнату на несколько дней.

Я посмотрел на неё. Она говорила это так, будто речь шла о чём-то совершенно обыденном. Но я знал, что для неё это непросто — просить меня уйти. Даже в гостевую комнату. Я видел, как ей трудно говорить об этом.

— Мне дадут? — спросил я. — Я же не учёный и даже не числюсь у вас рабочим.

Она кивнула:

— Дадут. Я когда приехала, сама первые три дня жила в гостевой комнате, пока мне не выделили место в жилом блоке. Это стандартная процедура для всех новичков. Там эта услуга стоит каких-то денег, но я тебе переведу. У тебя к айди номер счёта привязан?

Я кивнул.

— Привязан. Но я могу заплатить сам. У меня есть немного кредитов. Те, что остались после Сирокко-3, остальное я потратил на машину.

Она покачала головой и улыбнулась той лукавой улыбкой, которую я любил.

— Я знаю. Но я хочу сделать это для тебя. Ты проделал такой путь… позволь мне хотя бы оплатить тебе комнату.

Она опустила взгляд, потом снова подняла на меня глаза, и в них было столько тепла, что я не мог отказать.

— Тем более, — добавила она, и в голосе зазвучали игривые нотки, — в гостевых комнатах большущая кровать… а вечером, после смены, мы пойдём к тебе.

Я усмехнулся. Это было так похоже на неё — смешивать серьёзное с игривым, чтобы я не чувствовал себя виноватым.

— Я тебя понял, — сказал я. — А насчёт оплаты — ты уверена?

— Уверена, — твёрдо ответила она. — Давай свой документ, я сразу сделаю перевод.

Я достал свой идентификационный чип — небольшой пластиковый прямоугольник, который носил с собой всегда. Протянул ей. Она взяла его, подошла к информационной панели на стене, провела им по считывателю.

Панель засветилась, на экране появилось моё имя, мой идентификационный номер, моя скудная информация. Кай отключила мелодию будильника, которая всё ещё играла, и натыкала на сенсорном дисплее свой счёт.

Я увидел внушительную сумму на экране. Она действительно заработала здесь немало. Техников на станциях всегда ценили — без них жизнь замирала, системы отказывали, люди оставались без воздуха, без тепла или воды. Она была хорошим специалистом, я знал это. На Сирокко-5 она сделала столько, что её помнили до сих пор.

Она вбила в поле перевода мой идентификационный номер и сделала перевод. Я знал — сумма была больше, чем стоила комната на неделю. Она добавила лишнее. Наверное, на еду. Или на то, чтобы у меня были деньги на случай, если что-то пойдёт не так.

— Как видишь, я успела немало скопить за время работы, — сказала она, будто оправдываясь. — Да и у техников зарплаты неплохие. И потом, если у тебя будет своя комната, мы сможем встречаться, не беспокоя моих подруг и не вызывая их лишних пересудов.

— Ладно, — сказал я. — Уговорила.

Я подошёл к ней, обнял. Она прижалась ко мне, уткнулась носом мне в грудь, и я чувствовал, как сильно билось её сердце. Она боялась, что я откажусь. Что я скажу, что могу сам, что она не должна. Но я принял её помощь, и она была счастлива.

Я поцеловал её в макушку, вдыхая запах её волос — что-то цветочное, свежее. Она подняла голову, поцеловала меня в губы — быстро, но страстно — и отстранилась.

— Мне пора, — сказала она. — Смена начинается через полчаса. Ты иди в регистрацию, возьми комнату. Я знаю, ты не любишь просить, но ничего страшного в этом нет.

Я кивнул. Она собралась, взяла свой контейнер с инструментами, связку ключей и чипов пристегнула на пояс. Натянула рабочую куртку, на голову водрузила голубую кепку, пропустив в отверстие позади свою объёмную косу. И уже у двери обернулась.

— Я тебя люблю, Максим.

— Я тоже тебя люблю, Кай.

Она улыбнулась и вышла.

Я стоял посреди комнаты, чувствуя, как тепло разливается по груди. Она сказала о своих чувствах так проникновенно. За всё время, что мы были вместе, она никогда не говорила этих слов именно так. Раньше, на Земле, мы оба знали, что чувствуем, но не спешили рассуждать об этих волнующих материях вслух. А здесь она сказала. И я ответил.

Я постоял ещё немного, потом взял свой чип, вышел в коридор и направился к пункту регистрации.

Коридоры верхнего уровня Сирокко-6 были светлыми и чистыми. На станции вообще было чисто — никакой пыли, никакой грязи, только металл и пластик, в воздухе лёгкий запах дезинфекции и назойливый аромат цветов. Я шёл по коридору, и мои ботинки гулко отбивали шаги. Мимо проходили люди в белых халатах — учёные, наверное, — и техники в голубых комбинезонах, таких же, как у Кай. На меня никто не обращал внимания, хотя я всё ещё был одет в трико с логотипом «Гелиоса» на груди. Я был здесь чужим, но большинству встречных мой необычный внешний вид был неинтересен.

Пункт регистрации я нашёл на втором уровне — небольшая стойка, за которой сидела женщина лет сорока, с усталым лицом и автоматической улыбкой. Я подошёл.

— Здравствуйте, я хотел бы оформить гостевую комнату на несколько дней, — сказал я, подавая чип.

Она взяла чип, провела по считывателю, и я увидел, как на её экране появилась моя информация. Она нахмурилась, что-то прочитала, потом улыбнулась уже более живой улыбкой.

— А, так вы тот самый, — сказала она.

— Тот самый?

— Кай сказала мне, что вы придёте. Она очень просила дать вам комнату с хорошим видом.

Она кивнула на стену, где был закреплён список свободных комнат.

— У нас есть несколько вариантов. Двести двенадцатая — небольшая, но светлая. Триста двенадцатая — больше, но окна выходят на технический отсек. Двести четырнадцатая — на солнечную сторону.

— Двести четырнадцатая, — сказал я.

— Хороший выбор. — Она что-то нажала на клавиатуре, и мой чип пискнул. — Комната ваша до конца недели. Вот ключ. Оплата списывается автоматически с вашего счёта, в двенадцать часов по полудни.

Я взял ключ, поблагодарил и уже хотел уйти, но женщина остановила меня.

— Постойте, — сказала она, понизив голос. — Вы ведь Максим? Тот самый, с Третьей?

Я насторожился.

— Да. А что?

Она оглянулась по сторонам, потом наклонилась ближе.

— Я слышала, вас кто-то искал. Человек, который связан с другим добытчиком с Сирокко-3 по имени Гюрза.

Моё сердце ёкнуло. Я сжал ключ в руке.

— Откуда вы знаете?

— Слухи, — пожала она плечами, но в глазах мелькнула искорка — что-то живое, тёплое. — На станциях всегда есть слухи. Особенно когда люди вроде вас появляются — чужаки, из пустыни. Говорят, спрашивали о вас.

— Что? — спросил я, чувствуя, как внутри нарастает холод.

— У таких мерзавцев, везде могут быть свои люди. Их часто засылают на разные станции, чтобы собирать информацию. Будьте осторожны, Максим. Ваше имя уже знают.

Я смотрел на неё. Она не врала. Я чувствовал это.

— Спасибо, — сказал я. — Я запомню.

— Берегите Кай, — сказала она вдруг, и в голосе появилась материнская твёрдость. — Она хорошая девушка. Мы все здесь её любим. Не дайте ей пропасть.

Я кивнул и вышел.

Идя по коридору, я думал о том, что сказала женщина. Гюрза опять проявился. Не физически, но его тень — она проникает даже на Шестую. Он не остановится. Он будет искать. И если мы не уедем — он найдёт нас. Рано или поздно.

Я открыл дверь комнаты. Двести четырнадцатая. Второй уровень, жилой сектор, недалеко от квартиры Кай. Комната была небольшой, но светлой. Вместо пластиковых вставок здесь была прозрачная панель, выходящая на внешнюю сторону станции. Я подошёл к ней и посмотрел вниз. Подо мной простиралась пустыня — бесконечная, жёлтая, ровная, насколько хватало глаз. Местное светило только начинало подниматься над горизонтом, окрашивая песок в золотисто-оранжевые оттенки. Я смотрел на пустыню, потом взглянул на запад, где за десятками тысяч километров стояла моя станция, и почувствовал странную тоску. Это был мой дом, но я не хотел возвращаться туда без Кай.

Комната была чистой и аккуратной. Большая кровать — действительно, в два раза шире той, что была у Кай в её комнате. Чистое бельё, подушки, одеяло. Большой стол, светлая мебель, огромная мультимедийная панель на стене, рядом небольшая полка. И тишина.

Я сел на кровать и огляделся. Моя комната. На несколько дней. Но я знал, что надолго в ней не задержусь — нам нужно уехать, у нас нет выбора.

Я смотрел на кровать и думал о том, что вечером снова увижу Кай. Что мы будем лежать здесь, в этой большой кровати, обниматься, говорить о пустяках, смеяться. Что она прижмётся ко мне, и я буду чувствовать её дыхание на своей коже. Я улыбнулся этой мысли и лёг на кровать, глядя в потолок. Но улыбка погасла, когда я вспомнил слова регистраторши. Тень Гюрзы преследует меня даже здесь.

Через несколько часов я уснул.

Проснулся от стука в дверь. Открыл — Кай стояла на пороге, уставшая после смены, но улыбающаяся.

— Я по тебе скучала, — сказала она, обнимая меня.

Я прижал её к себе, чувствуя, как пахнет её комбинезон — машинным маслом, металлом, чем-то химическим. Она проработала восемь часов, но выглядела так, будто только что проснулась — свежая, энергичная.

— Ты как будто и не работала, — сказал я.

— Я привыкла. — Она отстранилась, заглянула мне в глаза. — Ты готов идти?

— Куда?

— Я хочу тебя кое с кем познакомить. С моими друзьями.

Я кивнул и взял её за руку. Мы вышли в коридор, и я закрыл дверь на замок — автоматический, пластиковый, ненадёжный. Но на станциях никто не воровал. Слишком маленькое сообщество, слишком много камер.

Мы шли молча по коридорам. Я держал её за руку, чувствовал, как её пальцы переплетаются с моими. Она иногда сжимала мою ладонь — нежно, коротко, как будто проверяя, что я всё ещё здесь. Что я не исчез.

Мы прошли через жилой блок, потом через общий холл — там было многолюдно, техники и учёные сидели за столами, пили какой-то местный напиток, похожий на чай, разговаривали о чём-то своём. На нас никто не обращал внимания. Мы были обычной парой на станции, таких было много.

Потом она остановилась. Мы стояли в пустом коридоре нижнего уровня — тусклый свет, холодный воздух, запах перегретой электроники. Она повернулась ко мне, и я увидел, что её лицо стало серьёзным.

— Максим, — сказала она. — Я хочу тебя кое-что спросить. Ты вчера сказал, что у тебя были враги на Сирокко-3. Тот, кто пытался тебя убить. Кто это был? Что он сделал?

Я смотрел на неё. Она не боялась спрашивать — она хотела знать. Она хотела знать всё, чтобы быть готовой ко всем неприятностям. Чтобы помочь мне. Я понял это по тому, как она сжала мою руку, как её глаза стали твёрже, решительнее.

Я глубоко вздохнул. Внутри меня закипало то, что я старался не показывать — злость. Старая, въевшаяся в кости злость на человека, который чуть не убил меня. Который пытался уничтожить всё, что я строил. И я позволил этому выйти наружу — но не криком, а холодной, колючей правдой.

— Его зовут Гюрза, — сказал я, и мой голос стал жёстче, чем я планировал. — Фраер. Высшая каста. Король Третьей, мать его.

Кай моргнула от моей резкости, но не отступила.

— Там, — продолжил я, и чувствовал, как внутри закипает что-то тёмное, — он решает, кому жить, а кому навсегда пропасть в песках. У него связи с администрацией, он контролирует цены, держит всех добытчиков на коротком поводке. Я встал у него на пути. Начал работать честно, заключать нормальные договоры. Он этого не стерпел.

Кай слушала. Её лицо оставалось неподвижным, но я видел, как внутри неё что-то менялось.

— Знаешь, что он сделал? — спросил я, и голос мой стал тише, но от этого только злее. — Он заставил приёмщиков занижать цены. Взвинтил цены на топливо. Хотел выжить меня со станции. Я терял деньги, едва сводил концы с концами. Но я держался. А когда понял, что я не сдамся, он подговорил кого-то подрезать маячок на моей машине.

Я замолчал, чувствуя, как внутри нарастает холодная ярость.

— Чтобы я заблудился в пустыне, — сказал я медленно. — Чтобы я умер там. Без воздуха, без воды, без надежды. Один в песках. Он хотел, чтобы я сгнил под этим проклятым солнцем, и никто бы не нашёл мои кости.

Кай сжала мою руку. Я чувствовал, как её пальцы холодеют.

— Ты выжил, — сказала она, ты сильнее Максим.

— Я выжил. — Я усмехнулся, но улыбка была невесёлой. — И я вернусь. Я вернусь на Третью, и я посмотрю ему в глаза. И скажу ему всё, что думаю. Но он не остановится. Он отправил человека на Сирокко-5 — Крука. Того, кого я встретил в караване. Только Крук ушёл от него. Изменился. Он увидел, что у Гюрзы нет будущего — только власть, страх и смерть.