Чужой Изоляция.

Марк прочитал уведомление и сел на ящик.

— Ты как? — спросил Дрю.

— Колено болит.

— Это не то, что я спросил.

— Я знаю.

Марк снял перчатки. Пальцы у него дрожали от усталости.

— Мы получили насос, — сказал Дрю.

— Да.

— И ничего не украли.

— Да.

— И никто не пришёл нас арестовывать.

— Пока.

Дрю усмехнулся.

— Это слово ты оставь себе.

Он посмотрел на гидропонику. Помпа работала, вода шла по контурам. Растения не знали, что их спасли не из-за приказа, не из-за заботы и даже не из-за правильной заявки. Их спасли потому, что двое техников не захотели уходить, пока система не заработает.

За дверью раздался шум шагов «Джо». Потом голос андроида произнёс:

— Техническое обслуживание запланировано.

Дрю переглянулся с Марком.

— Кто-то наконец назначил обслуживание?

— Может, это не про нас.

Они вернулись к панели. На экране не было новых заявок. Только стандартный отчёт о состоянии станции и список систем, переданных на инвентаризацию.

Марк открыл журнал и добавил последнюю строку:

«Контур 2 восстановлен. Установлен временно выданный насос. Растения восточного ряда частично повреждены. Требуется повторная проверка через шесть часов».

— Теперь можно идти? — спросил Дрю.

— Через шесть часов.

— Конечно.

— Можешь поспать до проверки.

— А ты?

— Я останусь.

— Нет. Я останусь, ты иди.

Марк посмотрел на него, но спорить не стал.

Дрю сел у панели. За иллюминатором медленно вращался KG-348. Помпа работала ровно, и её ровный гул заполнял помещение лучше любой музыки.

Он закрыл глаза на секунду. Не чтобы уснуть — только чтобы дать им отдохнуть.

Когда открыл, индикатор давления всё ещё был зелёным.

На этот раз этого хватало.

Глава 7. Сигнал.

Мусорщик «Анесидора». Октябрь — ноябрь 2137 года.

«Анесидора» воняла. Не сильно — не так, как бывает на больших кораблях, где вонь от испорченной еды или засорённой канализации. «Анесидора» воняла по-другому — старым металлом, перегретой проводкой и отчаянием. Запах въелся в стены, в одежду, в волосы, и никакая вентиляция с ним не справлялась, потому что вентиляция была третьей очереди ремонта, а первым стоял двигатель.

Корабль был старым. Не древним — «Ностромо» был древним, а «Анесидора» просто старой. Ей исполнилось двадцать три года, и в человеческих годах это значило, что она прошла через столько рук, ремонтов и переделок, что уже никто не помнил, как она выглядела изначально. Марлоу купил её на аукционе по банкротству за сумму, которая заставила бы покраснеть любого брокера, и с тех пор вкладывал в неё всё, что зарабатывал, — а зарабатывал он мало.

Три секции: рубка впереди, жилой блок в центре, корма с грузовым отсеком и двигателем. Рубка — два кресла, пульт, который Микс оклеил фотографиями женского пола из старых журналов. Жилой блок — четыре каюты размером с гроб и столовая, которая одновременно была залом собраний, комнатой отдыха и хирургией. Корма — то, что Льюис ласково называл «сердцем», а все остальные — «тем местом, где всё гремит».

Генри Марлоу сидел в столовой и ел. То, что он ел, называлось «Питание» — нейтральное слово для нейтрального продукта. Серая масса, которую можно было подогреть, остудить или есть холодной. На вкус — ничего. Не плохо, не хорошо. Ничего. Марлоу считал, что это честно: еда, которая не притворяется едой. Фостер считала, что это депрессия в тюбике.

Это был семнадцатый день «Питания» подряд. Марлоу знал это, потому что Фостер отметила на стенной панели — маленький крестик за каждый день. Не чтобы стыдить. Чтобы считать. «Через неделю — свежая партия», — сказала она вчера. «Та же самая свежая партия», — ответил Марлоу. Фостер промолчала. Она умела молчать так, что молчание было громче слов.

Льюис сидел напротив и ел молча. Дин Льюис — инженер, механик, хранитель двигателя — ел всегда молча, быстро и аккуратно, как будто боялся, что еду отберут. Не потому что отбирали — просто привычка. Он вырос на ферме в Нью-Мехико, где еды было мало, а братьев и сестёр — много. «Реактор нужно слушать во сне», — сказал он однажды Марлоу, когда тот спросил, почему Льюис спит в гамаке у двигателя, а не в каюте. Марлоу не стал спрашивать дальше. На «Анесидоре» у каждого была своя странность, и Льюисова была самой безобидной.

Микс пришёл последним. Алан Микс — штурман, радарист и по совместительству единственный человек на борту, который мог говорить без остановки дольше, чем работал двигатель «Анесидоры». Высокий, худой, с вечно красным носом и потёртой курткой, которую он снимал только в душ — а душ был раз в четыре дня. Микс варил кофе. Настоящий кофе — не из синтезатора, а из зёрен, которые он покупал на последней станции и на которые потратил больше, чем на еду за неделю. «Кофе — это топливо для штурмана», — говорил он. «Ты штурман, а не локомотив», — отвечала Фостер. Микс не слушал. Он пил кофе и говорил.

— Я говорю вам, — Микс поставил кружку на стол, — в прошлый раз мы упустили баллон азота. Баллон! Кто теряет баллон азота? Мы. Потому что радар на левой панели глючит, а починить его некому, потому что наш инженер спит у двигателя.

— Я не сплю у двигателя, — сказал Льюис, не поднимая глаз. — Я сплю рядом с двигателем. Это разные вещи.

— Дети, — сказала Фостер, входя в столовую. Кэтрин Фостер — жена Марлоу, первый помощник и единственный человек на борту, которого все слушались. Не потому что она была старшей — потому что она говорила так, что возражать не хотелось. Одно слово, один взгляд — и Микс замолкал, Льюис выпрямлялся, а Марлоу чувствовал, что ему двадцать лет и он опять на первом свидании.

Фостер выросла на станции. Не на планете — на станции. Родилась в невесомости, выросла в металлических коридорах, видела звёзды через иллюминаторы, но никогда не стояла на траве. Марлоу обещал ей деревья — не конкретно, не как план, а как мечту. «Когда-нибудь», — говорил он. «Когда-нибудь — это не место на карте», — отвечала она. Но оставалась. Потому что «когда-нибудь» у Марлоу звучало убедительнее, чем «никогда» у кого-либо другого.

Хейст не пришёл завтракать. Криспин Хейст — дозорный, наблюдатель, тот, кто сидел в рубке, пока все спали, и смотрел в пустоту. Тихий, с лицом, которое не выражало ничего, — не от равнодушия, а от привычки. Хейст читал бумажные книги. Настоящие, с переплётами и страницами, которые он покупал на станциях за астрономические деньги. «Про людей, которые оказались не в том месте», — сказал он однажды, когда Микс спросил, зачем ему бумага, когда есть ридер. Микс засмеялся. Хейст не засмеялся. Хейст редко смеялся. Но когда на «Анесидоре» что-то ломалось — а ломалось постоянно, — он был единственным, кто не паниковал. Он просто чинил. Молча. Как Льюис ел — аккуратно, без суеты, как будто это было единственное, что имело значение.

***

Вечером садились играть в карты. Микс почти всегда выигрывал — не потому что жульничал, а потому что считал. Льюис проигрывал молча и уходил к реактору. Хейст играл редко, но когда играл, то выигрывал так тихо, что никто не замечал, пока Микс не обнаруживал, что у него нет фишек.

Фостер играла мало. Она сидела рядом с Марлоу и клала ноги ему на колени, и это было не романтично, а бытово — так, как кладут ноги на скамейку, когда устали. Марлоу не возражал. Ему нравилось, что она рядом. Ему нравилось, что она осталась, хотя могла уйти — на любой станции, в любой момент, к любому, кто предлагал твёрдый контракт и планету под ногами. Она не уходила.

Иногда, после ужина — если у Фостер были специи, а они были не всегда, — она готовила. Не «Питание», а что-то из ничего: из сухих овощей, порошкового молока и специй, которые хранила в жестянке под своей койкой. Это не было вкусно. Но это было не «Питание», и этого было достаточно.

— Генри, — сказала она однажды вечером, когда Микс и Льюис ушли, а Хейст заступил на вахту. — Генри, мы не можем жить так вечно.

— Я знаю.

— Ты говоришь «я знаю» каждый раз. И каждый раз мы продолжаем.

— У меня есть план.

— У тебя всегда есть план. Планы — это единственное, что у тебя есть в избытке.

Марлоу молчал. Она была права, он это понимал. Но «Анесидора» была для него больше, чем просто корабль — это было всё, что у него осталось. Продать её означало предать себя. Сменить работу — значило изменить свою жизнь. Он не мог этого сделать. Не потому, что не хотел, а потому, что не знал, как.

— Когда-нибудь, — сказал он.

Фостер посмотрела на него долго, как смотрят на человека, которого любят и за которого боятся. Потом положила голову ему на плечо и закрыла глаза.

— Когда-нибудь, — повторила она. Не вопрос. Не согласие. Просто эхо.

***

«Анесидора» обнаружила облако обломков в приграничном секторе. Вероятно, это были следы старого столкновения: за годы мусор растянулся на тысячи километров. Здесь плавали панели, фермы, топливные баки и контейнеры компаний, которые уже не существовали. Работа была скучной: каждый обломок — манипулятор — склад — подсчёт. Но платили за неё больше, чем за любой другой контракт.

На третий день после последней стыковки Микс, который почти не спал и пил много кофе, заметил сигнал. Это был точечный, узкий и повторяющийся каждые двенадцать секунд. Это не было отражением или эхом. Это был передатчик.

— Капитан, — сказал Микс по интеркому. — В поле работает передатчик. Направленный. Кто-то из обломков ещё подаёт признаки жизни.

— Курс?

— Взят.

Обломок затянули на борт манипулятором. В грузовом отсеке Льюис срезал обгорелую оболочку и замер.

Внутри был регистратор. Корпус выгорел до тёмно-красного, но трафарет читался: USCSS NOSTROMO. Ниже — регистрационный номер: 180924609.

Льюис не сказал ни слова. Фостер, спустившаяся в отсек, первой поняла почему.

— «Ностромо», — сказала она. — Тот самый?

— Другого нет, — сказал Льюис. — Регистрационный — их. Я проверял по справочнику, когда служил в Дамон-харборе. Корабль числится пропавшим пятнадцать лет.

Марлоу смотрел на регистратор, не прикасаясь.

«Ностромо» знал каждый, кто работал в космосе. Коммерческий буксир, исчезнувший с людьми на борту. Компания искала его пятнадцать лет — потом перестала, потому что не нашла ничего, за что стоило бы платить. Теперь нашла. Не она.

***

Льюис вскрыл регистратор в столовой, а не в рубке. Там было светло, и все могли наблюдать за процессом. Три часа он возился с модулем — тот был старый, с механическими замками, не поддающимися электронике. Льюис ковырял их, как хирург, бормоча о «древних технологиях» и «кого я нанял».

Когда модуль наконец открылся, все собрались вокруг стола. Марлоу, Фостер, Микс и Хейст склонились над чёрным ящиком, из которого Льюис извлёк кристалл данных. Он вставил его в ридер.

Экран мигнул и показал первую стену: корпоративное шифрование. Журналы экипажа и инженерные записи оказались заблокированы. Льюис поднял руки и сказал: