Патока пустоты

Ром Ретив

Патока пустоты

Легенда о горшочке

Один маленький и бойкий небесный светлячок очень любил сладкие фрукты и запах трав. Так что он собрал звёздной пыли, скатал её в шарик и вдохнул в него жизнь. Так получилась наша планета.

Планета заселилась пчёлами, чтобы те разносили пыльцу. Планета заселилась животными, чтобы те ели мякоть и разбрасывали семена. Планета заселилась людьми, чтобы те разбивали сады. Однажды светлячок решил пошалить и своровать немного патоки у старого, ворчливого Лорда Пустоты. Пока Лорд Пустоты был занят поглощением очередной звезды, светлячок втихую пробрался в его хранилище и набрал горшочек патоки. Наевшись, он скинул горшочек на свою планету и пошёл играть. Горшочек погрузился в землю, его засыпали сверху, и из него пророс абрикос. Лорд Пустоты очень разозлился, когда понял, что у него своровали патоку. И решил он сожрать всех, кто причастен к этой дерзости. Сожрать их солнца и их планеты.

Ниида

Побагровевший от праведного гнева здоровяк с густой окладистой бородой активировал форсированный режим своей экстра-ЦНС, превратив себя в настоящего берсерка. Дикий прилив адреналина и невероятная мышечная сила сделали его неостановимым. Он вскочил с места на трибуне и взметнулся над головами своих сопартийцев. Одним прыжком, преодолев несколько рядов, он оказался в проходе и стремительно рванул к главной трибуне, где выступал долговязый мужчина, похожий на богомола.

— Вы, сраные псевдогуманисты, кто кудахчет против законопроекта, — вы либо тупицы, либо лицемеры! Кто из вас будет потом скидываться на лечение несчастных детей этих дегенератов, а? Не отвечаете? Ответ ясен — никто! Соцрейтинг рассчитываем не мы с вами, его присваивает беспристрастная машина! Каждому по заслугам...

На планете Шагорута из-за увеличившейся солнечной активности растёт число новорождённых с различными патологиями. Коррекцию плода могут позволить себе только зажиточные граждане. Поэтому Сенат города Райзе, где проблема стоит особенно остро, обсуждает возможность ограничения рождаемости путём стерилизации граждан с низким социальным рейтингом.

Богомол замолк и съёжился, видя, как бородач приближается к нему поездом. Настигнув свою жертву, берсерк выволок его из-за трибуны, как куриные потроха. Совершив бросок, бородач пригвоздил тощего к полу и занёс свой пудовый кулак, чтобы размозжить его череп. Однако поверженный слуга народа оказался не так прост. Он открыл рот, и из небольшого, спрятанного под верхней губой мешочка ударила тонкая струя разъедающего кислотного фермента. Берсерк взревел и схватился за обожжённое лицо. Богомол злобно рассмеялся, а тем временем следящие за порядком «скворцы» выпустили в спину балагуру несколько снарядов с транквилизатором. На трибунах не прекращались крики, гул и свист.

Жаркие споры по поводу нового законопроекта не слишком интересовали Томаса Викера. Томас уже давно определился с решением. Точнее, решение уже приняли за него. По большому счёту, сами споры были пустым сотрясанием воздуха, но отдельные борцы за справедливость категорически не желали сдаваться без боя.

Томас с ухмылкой наблюдал, как вялого, словно макаронину, здоровяка выводят из зала освежиться. Для Викера оставалось искренней загадкой, как подобные типы вообще попадают в политику.

Впрочем, в свои годы Викер достаточно очерствел душой, чтобы перестать в принципе чему-либо удивляться.

До недавнего времени. Теперь же всё изменилось.

Ухмылка сползла с его мясистого лица, и оно снова стало мрачным. Какие бы страсти ни бушевали на трибунах, по сравнению с пожаром в сердце Викера это было детским лепетом...

Его сосед сидел и гоготал, глядя на бородача. Он хотел было ткнуть Викера в плечо, мол «посмотри на этого идиота», чтобы тот разделил его веселье. Но, завидев мрачную, словно туча, мину Викера, он сам тут же погас.

Страсти немного улеглись. Бородача утихомирили, а Богомол уступил место на трибуне солидному мужчине — высокому, стройному, широкоплечему, с умным, открытым лицом. Тот говорил примиряющим тоном, будто извиняясь за своего коллегу, стараясь сгладить углы:

— ... мера неприятна и для нас самих, но обратимся к сухим фактам. В самом Райзе и его пригородах бесследно исчезают около трёх сотен детей в год! Подумайте над этой цифрой! И вы все знаете, куда они пропадают. Работорговля и рынок органов. Контринженеристы и шаманские культы, требующие крови для жертвоприношений. Террористы, вербующие пушечное мясо. Но самое страшное — зачастую детей продают собственные родители. Их не просто воруют на улицах...

Слово «воруют» выдернуло Викера из прострации. И вовсе не потому, что его волновала судьба детей.

Он потерял сон, покой, интерес к жизни — всё потому, что потерял любимую игрушку. И не просто потерял — её у него украли. ЭТА ТВАРЬ украла.

Слова широкоплечего, словно пары бензина, вызвали новые вспышки негодования. Ещё относительно недавно ко всей этой шаманской швали относились исключительно как к убогим, надменно посмеиваясь.

Но в последнее время уже стало не до смеха. Более того, есть мнение, что и чрезмерно взбесившееся солнце — это не просто естественный процесс.

А это уже удар по экономике. Активность солнца мешала нормальной навигации кораблям Конфедерации Крыло. Конфедерация была вынуждена взвинтить цены на межпланетные перелёты для Шагоруты, что в условиях и без того нарастающего глобального кризиса сильно портило настроение сенаторам.

С трибун начали доноситься возгласы-лозунги о том, что следует бороться с контринженеристской заразой и оберегать от их влияния простых людей, вместо того чтобы попросту кастрировать их.

А Викер же поймал себя на мысли, что он поддерживает законопроект не потому, что ему так кто-то там порекомендовал. Вовсе нет. Это его идеологическое решение. Зачем множить бедноту?

От бедных Викера прямо трясло. Для него они были лишь источником шума и вони на улицах — тупые, ленивые, бесполезные, но при этом почему-то с «чувством собственного достоинства».

Нищие хотя бы знали своё место и смиренно принимали участь. Но бедные... Эти скоты требовали, чтобы к ним относились как к людям, и в то же время не желали приносить никакой пользы. Считали себя лучше богатых, но готовы были продать друг друга за фантики и бусы. Осуждали власть, но даже не могли следить за чистотой собственной одежды.

О да, Викер ненавидел бедных. И сегодняшнее обсуждение могло бы стать для него настоящим праздником, усладой для слуха.

Но не стало.

А тем временем солидный мужчина, который успел упомянуть, что он сам является любящим отцом троих детей и свято признаёт право граждан на родительство, продолжал хладнокровно, но изящно расстреливать позиции оппонентов:

— ... экорадикалы вообще активно продвигают идеи массовой стерилизации ввиду того, что якобы только эта мера поможет смягчить грядущий водный кризис. Мол, всё равно большинство людей в будущем не выживут из-за нехватки воды, так давайте сократим население. И знаете что? Их идеи находят поддержку и понимание, несмотря на то, что это форменное безумие. И давайте не забывать, что меры по ограничению рождаемости применялись неоднократно. Об этом не любят говорить, об этом постыдно умалчивают. Но это факт. И на Шагоруте, и на других планетах. И в наше время, и много веков назад. И делали это необратимо, навсегда калеча репродуктивную систему молодых девушек. А мы же не предлагаем сокращать население. Не предлагаем уничтожать детородную функцию на корню. Нет! Это временная мера, пока мы думаем, как решить проблему...

Викер исподлобья покосился на широкоплечего и мысленно в него плюнул. Хвастается он тут своими тремя детьми. Своей чертовой счастливой семейкой.

Какое этот ублюдок вообще имеет право на счастье, когда он, Викер, не счастлив?

Счастье вспыхнуло в его жизни и растворилось, как комета в атмосфере. Женился он удачно, но по расчёту, как велела ему семья. Вся его карьера не давала воли эмоциям и сентиментам; это была жестокая схватка за место под солнцем, которая продолжается и по сей день. Жестокость и цинизм стали его верными спутниками. Нажитое состояние приносило лишь паранойю. А власти было недостаточно. Викер всё равно чувствовал себя ничтожеством.

Ему до смерти надоели тупость, лицемерие и раболепство. Надоело, что ему постоянно лижут задницу всякие шныри и чего-то от него за это требуют. Надоело пресмыкаться перед теми, кто имеет больше власти. Но в этом гиблом месте все дела только так и решаются.

А дебаты не угасали:

— Да просто суккубы жалуются, что им больных детей подсовывают! — выкрикнул кто-то из зала.

А вот эта реплика уже серпом по больному для Викера. И он уже был готов, подобно бородачу, пойти крошить морды. Но он не дурак. Умеет себя контролировать.

Ведь до недавнего времени он был настолько счастлив, что даже своей жене, с которой прожил почти тридцать лет, начал уделять внимание, осыпая её подарками и комплиментами. Ведь всё вокруг казалось ему прекрасным и возвышенным. Мир расцвёл яркими красками.

Да, пятидесятилетний «хозяин жизни» влюбился, как мальчишка. Если, конечно, можно назвать влюблённостью демоническое влечение. Так или иначе, это чувство — яркое пятно на расстрельной стене.

Такое бывает, когда попадаешь под чары суккуба. А его любовница, юная Ниида, — именно суккуб.

Всё было просто сказочно. Пробуждения по утрам стали лёгкими и желанными, лица коллег перестали вызывать отвращение, появилось стремление сделать что-то полезное для столь дорогих его сердцу горожан. Он даже готов был помогать бедным!

Томас уже много лет пользовался услугами суккубов, и, несмотря на то, что с каждой из них ему было невероятно хорошо, Ниида смогла зацепить его особенным образом. Ему уже не нужны были другие. Возможно, потому что Ниида воскресила в нём того самого, давно похороненного романтичного подростка, и приняла обоих — и подростка, и властного порочного мужчину, испытывающего глубокое отвращение и ненависть к самому себе.

Но тут появился высокомерный ублюдок и украл его счастье — его новую молодость и экстаз. Викер помрачнел, как заброшенный склеп, воспылал ненавистью ко всему живому и был готов спустить полицейских избивать мирных граждан до раздробленных костей.

Просто так. Без повода.

Скворцы предупреждающе снова зашелестели над трибунами, дабы обсуждение окончательно не скатывалось в балаган. Викер сидел, нервозно подергивая ногой в ожидании звонка. В ожидании новостей.

И корил себя. Беспощадно корил.

Тот момент, когда эта мразь впервые переступила порог кабинета Викера, навсегда застрял в его памяти. И всплывает вновь и вновь, будто дурной сон.

Почему он не сделал этого сразу? Нужно было валить ублюдка. В тот же день, как он посмел завалиться к нему «с предложением». Нужно было поступить просто: улыбнуться, выслушать его, покивать, «да-да». А потом сделать пару звонков. И всё!

Никаких проблем бы не было!

Но Викер тогда потерял самообладание. Сорвался с цепи. Как мальчишка решил потыкать этого возомнившего из себя хрен пойми кого неудачника носом в клоаку, где ему и место.

А что из себя представляет эта тварь? Да ничего!

Солдафон. Это Викер увидел сразу. Бывший вояка. От него за версту воняет кишками и веет чувством, что теперь ему все должны. Нацепил на себя маску серьёзного делового человека.

Это же просто хохма! Позорище! Ничего не умеет, кроме как выполнять приказы. Жать на курок — вот его призвание!

Дешёвка. Викер высказал этой твари всё прямо в лицо: кто он такой и куда пусть катится.

Нужно было валить его как можно скорее... Но Викер этого не сделал. А теперь сам плохо спит по ночам. Его охватило смутное чувство беспокойства. Как будто за ним наблюдает хищник.

Викеру позвонили. Это был сыщик, которого он нанял для поиска мерзавца.

Невзирая на активно идущие дебаты, Викер поднялся со своего места и второпях вышел из зала. Кто-то неодобрительно посмотрел ему вслед, но Викеру было плевать.

— Какие новости? — ответил Томас, когда нашёл более-менее уединённое место в коридоре.

— Кое-что есть, нужно встретиться.

— Ты в Бардхеме?

— Да.

— Тогда через час в ресторане «Последний ужин».

«Последним ужином» назывался модный ресторан мультипланетарной кухни.

— Понял, шеф.

Викер выбежал из здания Сената и сел в свою машину. Ему хотелось мчаться на всех парах, наплевав на правила дорожного движения, пешеходов, велосипедистов и прочую чепуху. Но он взял себя в руки. Никуда сучонок не денется! Удавка уже наброшена на его тонкую шею, и медленно затягивается. Викер даже почувствовал некий кайф, представив эту сцену. Уверенность в том, что он вернёт Нииду, крепла. Она снова будет его. Охота началась!

Викер включил автопилот и расслабился. Чувствовал себя как маньяк, выслеживающий жертву и точно знающий, что ей не спастись. Он привык, что все его прихоти в конечном итоге выполняются благодаря страху, власти и взяткам. Этот набор наполнял его уверенностью, что для него не существует ничего невозможного.

Томас доехал до места встречи. Кряхтя, выволок свою жирную тушу из машины и, вальяжно хлопнув дверью, направился ко входу в ресторан. Он постоял на улице, решив перекурить, презрительно осматривая прохожих.

«Насекомые», — думал он, глядя на них.

Не удосужившись дойти до урны, он кинул бычок на землю, сплюнул и вошёл в ресторан.

Сыщик уже ждал его, заняв столик на двоих. Сидел, цедил кофе. Прищеголенный тип, нувориш. Одевается совершенно безвкусно, хотя одежда дорогая. Не так давно стал зарабатывать хорошие деньги и теперь не прочь продемонстрировать окружающим свой статус. Плащ, брюки, ботинки и даже галстук — всё от кутюр. Только галстук такой, будто его вытаскивали вслепую из шкафа городского сумасшедшего. А ботинки совсем не в тон брюкам. И это не тот случай, когда так и задумывалось. Однако репутацию молодой ищейка заработать успел. Его порекомендовал Томасу хороший знакомый. Тот помог ему уличить неверную жену.

Томас подсел к сыщику.

— Выглядишь как кусок дерьма, Орни, — буркнул Викер.

— А бабам нравится, шеф.

— Ну да, бабы клоунов любят... Так что у тебя там? Надеюсь, ты выдернул меня не просто так.

— Конечно нет, шеф. Я ведь профи! — Сыщик подмигнул Викеру.

— Давай уже, не томи, — отмахнулся от его болтовни Викер. — Что там у тебя?

— Вам понравится! Я всё про него узнал! — засиял Орни.

— Да ну? — скептически прищурился Викер. — Уже? Неужели он настолько дебил?

— Ещё какой! Бывший вояка. Зовут... — Сыщик склонился ближе к Викеру и сделал интригующую паузу.

— Как? Как его зовут? — Викер начал раздражаться.

— Архаер. Константин Архаер.

— Да на что мне его имя сдалось? Ты знаешь, где прячется этот крысёныш?

— Знаю его адрес. Кроме того, у него тут, в Бардхеме, ресторан.

— Ну, к суккубам голожопые не ходят. Он намекал мне, что у него бизнес. Я тебе говорил... Что за ресторан?

— Я отвечу, шеф, но прежде, пожалуйста, ответьте и вы на один вопрос.

— Ты охренел, щенок? С кем разговариваешь? — Томас раздул ноздри, как бык.

— Прошу вас, это важно.

— Ну, что за вопрос? — скривил рожу Викер.

— Зачем тебе Ниида? — Сыщик перестал сиять. Его слащавое подхалимское лицо застыло, словно воск, морщинки у глаз разгладились, а сами глаза налились тяжестью и холодной ненавистью. Сыщик смотрел на Викера пытчиком.

От такой неожиданной метаморфозы Викер опешил. Откашляв ком в горле, он сдавленно произнёс:

— Орни, ты спятил? — уголок его рта нервно дёрнулся в конвульсии мертворождённой улыбки.

— Ресторан «Последний ужин», тот, в котором ты сейчас сидишь, сраный боров. Я был готов продать его. Знаешь, что этот ресторан для меня значит? Знаешь, как долго я шёл к тому, чтобы его открыть? Знаешь, сколько я отдал, чтобы жить той жизнью, что живу сейчас?

— Что? Как... — глаза Викера расширились, как у оленя перед грузовиком. — Ты...

— Что ты можешь знать? Ублюдок из Сената. Тебе даже кресло по наследству досталось. Такие, как я, всё вырывают зубами, а потом приходите такие, как вы, достаёте свои болты и пытаетесь пометить всё то, что мы сумели построить.

Сенатор оцепенел. Собеседник вызывал в нём ужас.

— Так зачем? — лицо сыщика превратилось в зловещую маску.

Викер почувствовал, как в его массивный живот упёрлось дуло пистолета.

— Я... я... — Викера пробила мелкая дрожь. Он готов был напрудить прямо на месте. Вся та безграничная власть, на которую он привык уповать, сейчас уже не имела значения. На него хладнокровно смотрела сама смерть.

— Не отвечай. Чувство собственничества. Она для тебя лишь вещь. Твоя личная игрушка.

— Глупец, — «сыщик» наблюдал, как на лице сенатора происходит схватка страха с яростью. — Какой же ты глупец.

«Сыщик» усмехнулся, проявив, тем не менее, некое уважение.

— Молодец, даже перед самой смертью остаёшься мразью.

— Я ведь тоже глупец. Знал, что тебя нужно мочить. Как можно быстрее. Но эта мелкая сука... она сделала меня слабым. За это я и поплатился.

Викер откинулся на спинку стула с привычным высокомерным выражением лица.

— Но ты не беспокойся. Из тебя она сделала дурака. А за это ты поплатишься ещё жёстче, сраный морф.

Ярость начала вскипать, растапливая оковы ледяного ужаса.

— Я всегда понимал, кто такие суккубы. Но попался. А ты, видимо, до сих пор не понял. Они самые опасные твари, и эта мелкая лживая сука — не исключение. Она сожрала меня. Ты будешь следующим.

Викер молниеносно откинул стол и загнанным зверем накинулся на «сыщика». Тот успел среагировать. Раздался хлопок — выстрел через глушитель. Немногочисленные посетители, кто с испугом, кто с любопытством, наблюдали за происходящим. Стул «сыщика» упал на пол. Сам он отскочил в сторону.

Несмотря на ранение, огромный Викер смог схватиться за противника и пытался навязать борьбу. Однако соперник был силён и ловок. Вывернувшись, он нанёс хлёсткий удар, целясь в челюсть. Удар пришёлся несколько вскользь. Рассвирепевший Викер будто бы не чувствовал боли. С остервенением раненого медведя он пер на врага, намереваясь порвать его голыми руками.

— СДОХНИ! СДОХНИ, ТВАРЬ! — шипел он.

Тёплая кровь сочилась из раны, оставляя на полу липкие бордовые пятна. Под напором здоровяка «сыщик», не отличавшийся внушительными габаритами, наткнулся на столик. Викер совершил ещё один бросок, толкнув противника на столик, который завалился вместе с «Орни». Тот не растерялся и откатился через кувырок. А истекающий кровью Викер, тяжело задышав, потерял силы и распластался на полу.

«Сыщик» схватился за нож, который был припрятан за поясом. Викер, словно огромный жук, перевернулся на спину и принялся отмахиваться руками и отпинываться ногами от стоящего над ним с ножом убийцы.

Тот хладнокровно, опытными и отточенными движениями принялся наносить удары, словно закалывая свинью. При этом понимающий зритель мог бы определить, что удары направлены не столько на немедленное умерщвление, сколько на обездвиживание. Так и произошло. Очень скоро толстяк перестал сопротивляться.

Большинство посетителей с криками выбежали из зала, кто-то, в ужасе оцепенев, просто созерцал жестокую расправу. Но никто не набрался храбрости вмешаться. И те, кто остались, стали наблюдать странную картину, которая пугала, возможно, даже больше, чем сам акт насилия.

Парень, стоя над беспомощно распластанным телом, в одной руке держал окровавленный нож, другую он положил на лоб своей жертвы. Тот уже не двигался, но грудь ещё ходила вверх-вниз в предсмертной агонии. Он ещё дышал. Убийца простоял так секунд двадцать, сосредоточенно, словно пытался определить, есть ли у забитого ножом мужчины жар. При этом его слегка потряхивало, он шевелил губами, словно произносил заклятие, и менялся в лице, на котором отображалось то отвращение, то замешательство, то нездоровый восторг.

Наконец он убрал руку. Скорее даже не убрал, а отдёрнул, как от огромной плотоядной жабы. Глядя на свою жертву взглядом, полным безумной ненависти, он взмахнул рукой и нанёс ещё один удар. На этот раз фатальный. Нож оказался по рукоятку в трахее. Несчастный дёрнулся в последний раз, будто прощальный. А убийца кинулся наутёк в направлении чёрного хода, не став дожидаться полиции.

За глазом

С оскаленных пастей трёхглавой склизкой твари свисали нити вспененной вязкой слюны. Будто вылезшая из биомеханического инкубатора царства мёртвых, некроготичная зверюка одним своим видом могла вызвать сердечный приступ. Ну а если и нет, то мощными человеческими руками она могла это сердце и вырвать. Из спины торчала короткая металлическая труба с кольцом, на которое крепилась толстая цепь. Страж порывался сорваться с неё, истошно рыча. Ещё немного — и пластина, которой оканчивалась цепь, будет вырвана из стены.

Впрочем, грозный цербер мог расслабиться. Руки Яны были крепко-накрепко привязаны к креслу тугими ремнями, так что кисти успели посинеть. Ноги также были обездвижены, без шансов выпутаться. А само кресло надёжно привинчено к полу.

Лица девушки заботливо коснулся мужчина в накрахмаленном медицинском халате. Брови над добрыми глазами сочувственно сомкнулись. Через всё лицо девушки проходила ярко-красная полоса, то ли ссадина, то ли химический ожог.

Девушка от этого прикосновения брезгливо одёрнулась. Ведь шершавые пальцы «доктора» неприятно царапали её нежную кожу. А сама рука словно принадлежала мертвецу — потемневшая, покрытая горчично-жёлтыми узелками язв и ярко-красными нарывами.

«Доктор» не обращал внимания на протест девушки. Он крепко зафиксировал положение головы, резко схватив пленницу за подбородок. В свободной руке у него были зажаты длинные стальные щипцы с роговидными наконечниками.

В паре шагов позади стоял ещё один мужчина. В этом смуглом и фактурном человеке можно было безошибочно опознать лидера по жизни, а также хозяина театра, на сцене которого происходит действо. Белая длинная рубаха-платье, опоясанная расшитым золотом ремнём с янтарной бляхой, подчёркивала его высокий рост и спортивную фигуру. Мужчина заговорил тоном, словно предвкушая пиршество:

— Твои аппетиты непомерны. А безрассудство может и придаёт тебе шарму, но никак не даёт права на снисхождение.

Мужчина заметно возвышался над коренастым «доктором», что стоял между ним и пленницей, и мог с высоты своего роста беспрепятственно буравить её тяжёлым взглядом.

Девушка попыталась высвободить лицо из хватки «доктора», но ничего не вышло — та оказалась «мёртвой».

Мужчина продолжил:

— Ты должна мне ещё с прошлого раза. При этом осмелилась попытаться обокрасть меня вновь. Это высшее оскорбление.

За поволокой песочного цвета глаз Смуглого полыхала преисподняя, в которую он бы с удовольствием затянул Яну. Благородный орлиный нос, властный подбородок с аккуратной бородкой и плотно сжатые тонкие губы выдавали в нём царственную породу. Если внимательно присмотреться к его лицу, можно было заметить, что один глаз был будто чуть ярче и контрастнее другого.

«Доктор» разжал свои гнилые пальцы, дав девушке ответить:

— Поверь мне, Симми, я ни в коем случае не хотела тебя оскорблять. Ничего личного, просто бизнес, — не без доли издёвки ответила девушка.

Само помещение идеально подошло бы для прозекторской — белые голые стены, на полу кафель, который легко отмывать от крови. Окон не было. По правую сторону от входа, спиной к которому сидела пленница, находился невысокий шкафчик с прозрачными дверцами. Там хранились различные инструменты — то ли для хирургических целей, то ли для изощрённых пыток.

— У тебя длинный язык, — холодно ответил мужчина. — Послушаем, как ты поёшь песню агонии.

— Сегодня не в голосе, прости.

— Ты запоёшь, — недобро ухмыльнулся мужчина, — даже если язык — это будет единственное, что от тебя останется.

— Однажды ты уже заставил меня кричать, Симмаха...