Эльстарион. Гемптамонтракс

Отец сжал её руку сильнее.

– Ладно, ладно… не топи. Главное – жива-здорова. Остальное как-нибудь разберёмся.

Но по его лицу она видела: он боится. Боится не за её здоровье, а за то тёмное, необъяснимое «что-то», что ворвалось в их жизнь.

Звонок разорвал тягучую тишину комнаты, заставив Роберта вздрогнуть. На экране светилось имя: Артур. Голос в трубке был сдавленным, неестественным:

– Роберт! Произошло нечто… непонятное.

Роберт знал этот тон. Артур так говорил только тогда, когда мир давал серьёзную трещину. Когда привычные правила переставали работать. Сам Роберт ещё не пришёл в себя после утреннего кошмара с книгой. Рубашка, испачканная чужой кровью, лежала свёрнутой в углу, словно немое обвинение.

– Что? Ты где?

– Я очнулся на кладбище, Роб. На кладбище!!! С дырой в руке, – голос Артура на мгновение сорвался, выдав боль и страх. – А Васса, как я только что узнал, в больнице. Мы не влипли. Мы провалились во что-то… И дна не видно.

В трубке воцарилась пауза, густая и тяжёлая, как дым. Потом Роберт странным, отстранённым голосом произнёс:

– Я… я даже не помню, как мы расстались. Мы же хотели уйти…

– Помню, мы вышли в переулок за кафе, – механически, словно заученную фразу, выдавил из себя Артур, и эти слова заставили его похолодеть ещё сильнее. – Потому что… потому что эти ублюдки, Тревор и его шавки, начали к Вассе приставать. Мы встали между. А дальше… дальше пустота.

Их разговор прервал резкий звук ключа в двери. Вернулись родители.

Последовавший скандал, заведённый миссис Лорой Коспий, был отработанным спектаклем с привычными декорациями: её голос, заострявшийся до визга, глаза, горящие праведным гневом и страхом одновременно.

– Роберт Коспий, почему ты не отвечал на звонки?! Меня чуть инфаркт не хватил! Я уже думала, тебя сбила машина…

Она не давала вставить слово, её слова сыпались, как град. Отец, мистер Леброн Коспий, вечный заложник этого холодного брака, отмалчивался в стороне, лишь изредка бросая на сына взгляды, полные усталости, тоски и полного бессилия. Он стоял сгорбившись, руки в карманах, будто стараясь стать как можно меньше и незаметнее.

– И почему твой костюм… Боже мой, он же весь в грязи! Разорван! И это… это кровь?! Ты ранен?!

Его вмешательство было коротким: «Кто это был? Я им…» Фраза повисла в воздухе, недосказанная. Угроза, лишённая даже призрака силы.

Роберт солгал. Чужим голосом он произнёс историю про «бродяг», напавших после вечеринки. И пока слова срывались с его губ, он чувствовал, как ложь обволакивает его изнутри липкой, ядовитой плёнкой. Он всегда презирал ложь, считая её первым и верным признаком разложения. Для него слова были либо правдой, либо молчанием. Всё остальное – гниль.

Теперь он понимал страшную истину: иногда ложь – это не трусость, а последний окоп, из которого пытаешься защитить близких от правды. От правды, которая может оказаться страшнее любого вранья. Но от этого не становилось легче. Каждое произнесённое слово «бродяги» отдавалось в нём фальшью, за которой скрывалась тёмная бездна того, что он мог совершить.

– Всё с тобой понятно, – махнул рукой мистер Леброн и, бросив на жену взгляд затравленного зверя, пошёл на второй этаж, в свою комнату-убежище.

– Коспий старший! Мы не закончили! – крикнула ему вслед Лора, но сама уже выдыхалась. Гнев сменялся тревожной, утомлённой озабоченностью. Она ещё немного поворчала, погрозила Роберту пальцем, но пыл её угас, сменившись привычной усталостью от жизни, которая никогда не шла как надо.

Когда они ушли, Роберт остался один. Тишина теперь казалась ему громкой, наполненной эхом собственной лжи и шёпотом проклятой книги наверху.

Больница встретила его запахом антисептика и тихим гулом чужой беды. Он чувствовал себя посторонним в мире белых халатов и стерильной чистоты. Здесь всё было под контролем и имело объяснение. В отличие от хаоса в его голове.

Артура он нашёл в процедурном кабинете. Друг сидел на кушетке, свесив ноги, и смотрел на раненую ладонь. Смотрел так, будто это был неисправный механизм, который нужно починить. Аккуратные чёрные швы на руке казались живыми, словно жуки, впившиеся в кожу.

– Привет, калека, – попытался пошутить Роберт, но шутка прозвучала плоско и фальшиво.

Артур поднял на него глаза. В них не было ни юмора, ни обычной упрямой злости. Лишь усталость и немой вопрос.

– Доктор сказал – похоже на падение. Или удар обо что-то острое, но не слишком, – начал Артур, и его речь, обычно уверенная, теперь была прерывистой, усыпанной словесным сором. – Камень, типа. Или битое стекло. Я ему, чёрт возьми, я же не помню! А он смотрит, как на идиота. Или на наркомана.

– А Васса? – спросил Роберт, опускаясь на стул рядом.

– Палата шесть-шесть-шесть. Зловеще, да? Отец её здесь, говорит, в порядке она. Просто… ну, её штука.

Они помолчали. Звуки больницы – шаги, звон стекла, приглушённые голоса – казались теперь неестественно громкими.

– Роб… – начал Артур и замолчал, ковыряя здоровой рукой край бинта. – Ты… ты ничего? То есть… ну, в смысле…

– Я в порядке, – быстро сказал Роберт. Слишком быстро. Он видел, как Артур напрягся, почуяв фальшь. Тот мог быть неуклюжим в словах, но был гением в языке тела – это его баскетбольное чутьё, умение видеть движение противника прежде, чем тот его начал.

– Ладно, – только и сказал Артур, но в этом слове была тонна недоверия.

Палата № 666 оказалась маленькой и безликой. Васса, уже собиравшая вещи, встретила их не испуганной девочкой, а собранной и бледной. В её янтарных глазах читалась не паника, а холодная, ясная решимость докопаться до истины, какой бы горькой она ни была.

– Вы хоть что-нибудь помните? – спросила она, переводя взгляд с забинтованной руки Артура на бледное лицо Роберта. – Хоть что-то? А то я… у меня совсем пусто.

Её речь, обычно плавная, была усыпана нервными «ну» и «вот» – словно она нащупывала слова в темноте.

– Только переулок, – повторил Артур, сжав кулак здоровой руки. – И чувство… будто нас загнали в угол. И… блеск. Что-то блеснуло в руках у одного из них. Как стекло. Или лезвие. И всё. Конец. Тьма.

Их взгляды встретились, и в воздухе повисло невысказанное, самое страшное предположение: раз они втроём ничего не помнят, значит, их память стёрли. Аккуратно и тщательно. А раз Васса в больнице, Артур ранен, а Роберт… Он не стал рассказывать, в каком состоянии пришёл домой, но тень в его глазах говорила сама за себя – его ночь была не лучше.

– Завтра, – твёрдо, почти жёстко сказал Роберт. Его фраза прозвучала чётко, без единого лишнего звука. – В два. На нашем месте. Надо разобраться. Пока это не разобралось с нами.

Он видел, как Артур и Васса переглянулись. Его тон, его манера говорить – без единого «ну» или «э-э-э» – в этой ситуации казалась почти пугающей. Слишком контролируемой. Слишком… не такой, как у них. Но они кивнули. Они привыкли слушать, когда говорит Роберт.

Их место было не точкой на карте, а состоянием души. Укромный уголок на берегу реки Эмбер, в пяти милях от давящих стен Робертэйлса, они в шутку, ставшей серьёзной, назвали «Робвасарт» – сплетя первые слоги своих имён в единое слово. Здесь они были не тремя белыми воронами из элитной школы. Не сыном сапожника, стипендиатом и дочерью модельера. Здесь они были просто Робом, Вассой и Артуром. Единственной точкой отсчёта в хаотичном мире.

Роберт приехал первым, оставив велосипед в высокой траве. Полчаса он просто сидел на песке, глядя, как вода уносит солнечные блики, пытаясь собрать воедино обрывки воспоминаний, ядовитый шёпот книги и то сладкое, отвратительное чувство правоты, которое она в него впрыснула. Шрам на пальце пульсировал.

Артур подкатил следом, его обычно прямая осанка была сломлена не столько болью, сколько гнетущим чувством беспомощности. Он слез, поставил велосипед и тяжело вздохнул.

– Ну, вот. Приехал. А мог бы и не приехать с такой-то рукой, – заворчал он, скорее по привычке. – Трястись по этим колдобинам… Ой, мамочки.

Васса на своём бледно-розовом велосипеде с корзиной появилась через пять минут после двух, что вызвало у Артура кривую усмешку:

– А ещё говорят, мужчины вечно опаздывают! Вот, типа, смотри!

– Извини, – смущённо сказала Васса, сходя с велосипеда. – Отец волновался. Не хотел отпускать, честное слово.

Они сидели треугольником на ещё холодном песке. Тишина между ними была не комфортной – густой и натянутой, как струна. Её разорвал Артур, не в силах больше терпеть.

– Ладно. По косточкам, что ли. Я помню, как мы вышли в переулок, потому что Тревор начал свой цирк. К Вассе. Роберт встал между. Я – рядом. Потом… потом один из его прилипал что-то достал. Из кармана. Или из-за пазухи. Блеснуло. Резко. И всё. Тьма. Потом я уже на кладбище.

– Блеснуло? – переспросил Роберт так тихо, что слова едва долетели до друзей, заглушённые шумом реки.

– Да, чёрт возьми! Как стекло! Или лезвие! Я ж говорю! – Артур разгорячился, его слова понеслись быстрее и запутаннее. – И дальше… пустота. А потом я уже лежу на кладбище с этой… – он махнул забинтованной рукой. – И не помню, блин, как там оказался! Вообще ни-че-го!

Васса обняла себя за плечи, будто ей внезапно стало холодно.

– А я помню… я помню, как ты, Роберт, резко дёрнулся вперёд. Будто… будто толкнул кого-то. Или рванулся на того, кто блеснул. И как Артур закричал. Не от боли. От… от ярости, что ли.

Роберт медленно поднял голову. В его всегда ясных зелёных глазах плескалось что-то тёмное и чуждое. Он видел не их, а ту сцену из зеркала-страницы. Себя. Осколок. Распластанную фигуру. Чужой зелёный свет в собственных глазах.

– Книга… – начал он и замолчал, сглотнув ком в горле. – Книга говорит, что я защищал вас. Что я сделал то, что должен был.

Наступила мёртвая тишина. Даже Артур замолк, уставившись на него.

– Какая книга? – насторожился Артур. Его голубые глаза сузились. Он говорил медленно, отчеканивая каждое слово, отбросив все свои «типа» и «ну».

Роберт не ответил. Он смотрел куда-то сквозь них, через реку, сквозь время. Картина складывалась в чудовищный пазл. Блеснуло. Кто-то достал оружие. Он бросился вперёд. Артур крикнул. Чтобы спасти друга, он готов был стать палачом. Книга не лгала. Она просто показывала ему правду, вырванную из контекста и отполированную до ослепительного, кровавого блеска – точно тот осколок в его руке. Он действительно защищал. Но что именно он сделал? И почему Артур, который должен был быть рядом, очнулся один, в другом конце города, с раной, похожей на след от падения? Будто его отшвырнуло с силой. А что за сила могла стереть память у троих человек одновременно и разбросать их, словно кукол после спектакля?

– Роберт? – осторожно позвала Васса, словно будила спящего, и в её голосе была такая тревога, что он вздрогнул и вернулся.

Он посмотрел на них. На испуганное, но полное доверия лицо Вассы. На собранное, готовое к бою лицо Артура, под которым сквозила та же растерянность. Они ждали от него лидера. Объяснения. Спасения. Их словесная шелуха, нервы и грубая прямота делали их только настоящими. А он… он уже чувствовал, как внутри что-то меняется. Как та трещина в его душе заполняется чем-то холодным, твёрдым и чужим.

– Ничего, – солгал он во второй раз за день, и на этот раз ложь обожгла горло, как кислота. Он произнёс это чётко и ясно, без единого срыва. – Просто… голова. Надо всё хорошенько обдумать. Поодиночке. Каждому.

Он видел, что они не верят. Но поверить в ту правду, что проступала сквозь туман его памяти и обретала чудовищные очертания, было в тысячу раз страшнее. Он не мог вовлечь их в это. Не сейчас. Пока сам не поймёт, с чем имеет дело.

Он поднялся, отряхнул песок с джинс. Они молча последовали его примеру. Никто не сказал «пока». Они просто разъехались в разные стороны, унося с собой не разгадку, а тяжёлый, невысказанный вопрос, повисший между ними.

А в его рюкзаке, брошенном у колеса велосипеда, книга «Гемптамонтракс» на миг издала тихое, почти неслышное тепло – словно одобрительно похлопала по плечу. Правильный выбор. Первый из многих. Просто открой…

Плоды загадочной ночки. Часть вторая

Три кровати в трёх разных домах, три острова в одном море страха.

Артур лежал на спине, уставившись в потрескавшийся потолок. Забинтованная ладонь пульсировала тупой, назойливой болью – единственное, что связывало его с той ночью. Он ненавидел неведение. Физика учила: у каждого действия есть причина и следствие. Но здесь цепь разорвалась. Было следствие – эта рана, этот холод глины под ногтями. Но причина исчезла в пустоте. Его мышцы, привыкшие к чётким движениям на площадке, бессильно сжимались под одеялом. В голове крутилось не словами, а обрывками ощущений: вспышка в переулке, толчок, чужой крик – Роберта? Или Вассы? Мысли путались, превращаясь в бессвязный внутренний поток: «Ну вот, отличные дела… Рука как у подопытного кролика. И голова пустая. Как так-то? Надо было бить сразу… Но что было-то? Чёрт!»

Он перевернулся на бок, и взгляд упёрся в шкаф. На полке стояла потрёпанная форма баскетбольной команды «Непобедимые йети». Артур представил себя на поле: тень скользит рядом, и он, не раздумывая, выставляет локоть, блокирует, защищает свою зону. Но та ночь была другой игрой – с неизвестными правилами и невидимым мячом. Возможно, он и тогда рефлекторно выбросил вперёд локоть. Возможно, он во что-то врезался. И от этой мысли становилось одновременно стыдно и… правильно. Последнее чувство пугало больше всего. Артур зарылся лицом в подушку, пытаясь заглушить внутренний хаос.

Васса укрылась с головой, пытаясь удержать в памяти ускользающие образы. Её страх был иным – тихим, проникающим в каждую клеточку. Она боялась не столько случившегося, сколько того, что могло произойти с ними. И того странного, отчуждённого взгляда Роберта у реки. В её памяти всплывали не события, а всплески чувств: волна панического ужаса, сменившаяся необъяснимым, блаженным спокойствием перед отключкой, а потом – пустое одиночество больничной палаты. Она ловила эти обрывки, как бабочек, пытаясь сложить из них картину, но они рассыпались в прах. Её пальцы теребили край подушки. Васса думала о маминых неснятых фильмах – о том, как правда часто прячется не в крупных планах, а в дрожании руки, в недорисованной тени. Их правда теперь была такой тенью.

Она прислушивалась к звукам в доме: скрип половицы в коридоре, где отец, Иван, уже наверняка не спал, тиканье кухонных часов. Каждый шум казался предвестником новой беды. Васса представляла, как откроется дверь и войдут люди в униформе – полицейские, врачи. Те, кто придёт за правдой, которую она не могла дать, потому что сама её не знала. Или – что было хуже – войдёт Роберт с тем же пустым, отстранённым взглядом и спросит о том, о чём она боялась даже думать.

Роберт сидел на кровати, спиной к стене, и пытался читать. В руках у него была толстая книга в тёмно-синем переплёте – «Потоки неистовых…» И́льмана Аля Ко́шнильсена, его любимого философа-натуралиста. Обычно строки о вечном движении воды и внутреннем покое успокаивали его, давая точку опоры. «Река не борется с камнем, – гласила одна из заповедей Кошнильсена. – Она его обтекает, точит веками, превращает в песок. Насилие – это тупик природы». Сегодня же буквы плясали перед глазами, сливаясь в серую, бессмысленную массу. Мозг отказывался впитывать мудрость о гармонии. Внутренняя река была отравлена, а тишина оглушала ядовитым шёпотом. Он доносился с пола, где в луче утреннего солнца лежал рюкзак. Роберт знал, что внутри. Это знание жгло его изнутри, словно проглоченный уголь.

Он швырнул книгу Кошнильсена в угол. Та упала с глухим стуком, раскрывшись на странице с иллюстрацией мирного водопада. Контраст был издевательским.

Он не помнил, когда уснул. Сознание вернулось резко, с чувством, будто он падает. Сердце колотилось. Первым делом взгляд метнулся в сторону стола – к тёмному, немому рюкзаку, невероятно тяжёлому своим присутствием. Горло пересохло. Роберт спустился вниз, в туалет, движимый простой животной нуждой и пытаясь отогнать навязчивые образы.

Именно тогда он услышал голос – металлический, бездушный голос диктора городского радио, доносившийся с кухни.

«…продолжаем расследование инцидента в центральном районе. Напомним, прошлой ночью после выпускных торжеств в кафе «У Глории» было совершено жестокое нападение. Пострадавший, восемнадцатилетний местный житель, с проникающим ножевым ранением живота был доставлен в больницу Святого Варфоломея. Его состояние врачи оценивают как крайне тяжёлое, коматозное. Личность нападавшего или нападавших неизвестна. Полиция просит отозваться возможных свидетелей…»

Воздух на кухне сгустился. Роберт замер в дверном проёме, не в силах пошевельнуться. Сквозь арочный проход он видел спину отца, сгорбленную над чашкой кофе, и профиль матери, застывший в немом ужасе.

– Леброн, ты слышал? – голос Лоры был сдавленным, почти шёпотом, но каждый звук резал слух, как стекло. – Это же сын Томаса Грейвса… Тревор. Его пырнули. Врачи говорят, шансы… шансы невелики. Он может не очнуться.

Она сделала паузу, и её следующий шёпот прозвучал ещё тише.

– Вчера звонила миссис Грейвс. Спрашивала, не знает ли Роберт, что произошло. Сказала, что сын в тяжёлом состоянии… Я сказала, что, конечно, Роберт ничего не знает. Он бы всё нам рассказал.

Отец, Леброн, что-то пробормотал в ответ – неразборчивое, усталое:

– Молодёжь… пьянка… сами разберутся…

Но в его тоне не было убеждённости, лишь привычная покорность перед любым горем, пришедшим извне.

Но Роберт уже не слушал. Мир сузился до двух вещей: гулкого биения крови в висках и тяжёлого, почти живого тепла, которое вдруг исторг из себя рюкзак наверху. Это было не звуком, а ощущением – волной, прошедшей сквозь этаж и ударившей его в солнечное сплетение. Книга отреагировала на новость. Как хищник на запах крови.

Он не побежал – его вырвало наверх силой этого внутреннего толчка. Дверь в комнату захлопнулась. Роберт схватил рюкзак и вытряхнул книгу на кровать. Переплёт пульсировал в такт его бешеному сердцу.

– Ты! – выдохнул он, впиваясь пальцами в кожу обложки. – Это ты! Это из-за тебя! Он же… он в коме!

Ярость была искренней, отчаянной. Но в ней уже не было ужаса первого открытия. Была жгучая, беспомощная злоба на себя, на книгу, на весь мир, который позволял Треворам существовать, а потом карал тех, кто решился дать отпор.

И книга ответила. Не на странице. Внутри. Голос был тихим, спокойным, без единой ноты злорадства. Лишь констатация факта:

«Ты защищал жизнь своих друзей от того, кто не видел в ней ценности. Ты уравнял шансы. Разве это зло? Это – высшая справедливость. Суровая и неотвратимая, как закон природы. Ты применил его впервые. И мир стал безопаснее».

– Он в коме! – мысленно закричал Роберт, сжимая книгу так, что костяшки побелели. – Я не хотел… Я не знал! Я не собирался…

«Гемптамонтракс» продолжала шептать:

«Ты хотел остановить угрозу. Ты остановил. Идеально. Свидетелей нет. Полиция бродит в потёмках. Твои друзья целы. Их будущее не сломано. А его… его будущее было направлено на то, чтобы ломать других. Ты – не палач. Ты – хирург, вырезающий раковую опухоль. Испытывать сожаление – естественно. Это признак твоей человечности. Но не позволяй сожалению затмить правду: ты был прав. Ты спас невинность Вассы и будущее Артура. Разве это не стоит одной испорченной жизни?»

Шёпот был подобен наркотику. Он не стирал вину – он трансформировал её в нечто иное: в тяжёлое, мрачное бремя избранности. В долг, оплаченный кровью. И в самой глубине, в том тёмном уголке души, где годами копилась ярость на безнаказанность Тревора и ему подобных, эта логика находила отклик. Слабое, стыдливое, но – согласие. Да, он защищал. Да, Тревор этого заслуживал. Разве нет?

Роберт опустил книгу. Дрожь в руках постепенно утихла, сменившись каменной, пустой усталостью. Он не мог оставаться один с этим. Ему нужны были Васса и Артур. Не чтобы признаться – о, нет. Признание погубит их всех. Но чтобы увидеть их живыми, невредимыми. Чтобы своими глазами убедиться: цена, которую он, возможно, заплатил, не была напрасной. Чтобы почувствовать хоть тень оправдания в их взглядах.

Он позвонил.

Васса подняла трубку на третьем гудке. На фоне слышался навязчивый вой пылесоса.

– Роберт? Всё в порядке? – её голос звучал натянуто, искусственно-бодро.

Она пыталась замыть тревогу уборкой, с головой уйдя в монотонный ритуал, оттирая пол до блеска, как будто могла стереть и пятно страха в памяти. В её ушах ещё стоял гул больницы, а перед глазами плясали родимые пятна на потолке палаты.

Артур ответил хрипло, отдышавшись.

– Да? Что случилось? – он косил траву триммером, и в монотонном рёве мотора тонуло его беспокойство.

Каждое движение инструмента было попыткой срезать непонимание, найти в физическом усилии, в вибрации, отдававшейся в руках, хоть какую-то ясность. Рука под бинтом ныла, напоминая о нарушенном законе причинности.

Роберт говорил чётко, без эмоций, словно зачитывал инструкцию или отдавал приказ.

– Встречаемся. Сегодня. В пять. В кафе «У Глории». Надо поговорить. Очень.

В их голосах он услышал ту же усталость, тот же страх. Но также – безоговорочное доверие. Они согласились, не задав лишних вопросов. И это доверие обожгло его сильнее любого обвинения.

Перед выходом он долго смотрел на «Гемптамонтракс», лежащую на кровати. Книга будто ждала. Затем, с решимостью обречённого, сунул её в рюкзак. В момент, когда переплёт коснулся спины через ткань, он почувствовал лёгкое, почти невесомое тепло, будто к телу приложили грелку. Не жар, а глубокое, пульсирующее согревание. Оно не успокаивало – оно бодрило, тонизировало, как глоток крепкого кофе, выводя на боевую готовность. По дороге, пока он крутил педали, в голове иногда проскальзывали обрывки мыслей, не его собственных: «…правильный путь… они не поймут… но поймут потом… когда увидят, что иного выхода не было…» Шёпот был едва уловим, вплетённым в шум ветра и стук колёс, и от этого ещё неотвязней.

Они встретились у кафе, вернее, у того, что от него осталось – у чёрного, дымящегося остова. Картина была сюрреалистичной и зловещей: пожарные рукава, валявшиеся как утомлённые змеи, едкий запах гари, врезавшийся в одежду, толпа зевак, снимающих на телефоны. И Глория Андерсон, бывшая мэр, сидевшая на обочине в дорогом, теперь испачканном пеплом и сажей костюме, с лицом, на котором читалось не горе, а абсолютное крушение всех расчётов, всей выстроенной карьеры и влияния. Она смотрела на руины своего «бизнес-дитя», и в её глазах не было слёз – лишь пустота и холодная ярость, ищущая виноватого.

Друзья стояли, поражённые, чувствуя себя чужими на этом спектакле чужого краха. Но Роберт почти не видел пожара. Его взгляд, будто на прицеле, выхватил в глубине переулка, за пеленой сизого дыма, фигуру. Высокую, неподвижную, закутанную в длинное, невзрачное, землисто-серое одеяние, скрывавшее всё, кроме набалдашника посоха, тускло поблёскивавшего в копоти. И снова – бледное лицо под капюшоном, обрамлённое седой, почти белой бородой. Тот самый старик из кафе. Тот, что выдохнул что-то в кувшин. Старик медленно, с неземным спокойствием повернулся и стал удаляться вглубь переулка, не обращая внимания на хаос позади.

«…кто… это не… не часть плана… странно… неучтённая переменная…»

В голове Роберта, поверх его собственных мыслей, проскользнул растерянный, почти механический шёпот книги. Он прозвучал так, будто кто-то листал внутренний каталог, проверял инструкции и не находил совпадений. Шёпот был лишён привычной уверенности, в нём мелькнула трещина недоумения, и это испугало Роберта больше, чем сама фигура. Потом голос пропал, словно его выключили.

– Ребята, смотрите! – Роберт махнул рукой и, не объясняя, рванул на велосипеде вдоль переулка, объезжая лужи с пеплом.

Артур и Васса, переглянувшись в немой панике, помчались следом. Они не видели старика, только исчезающую вдалеке, за поворотом, спину Роберта. Погоня, стремительная и безрассудная, привела их к знакомым, всегда запертым, а теперь почему-то приоткрытым, мрачным кованым воротам «Робертэйлской усыпальницы». Роберт уже стоял перед ними, тяжело дыша, – след потерян. Старика будто и не было. Калитка слегка поскрипывала на ветру, словно дразня.

– Роберт, ты с ума сошёл? – Артур поставил велосипед, его голубые глаза сверкали возмущением и беспокойством. – Там Глория чуть не в обмороке, весь город сбежался, а ты за каким-то призраком гоняешь! Какой-то старик! Может, тебе показалось? Дым, нервы…

– Я видел его. Того самого старика из кафе. В сером. Он смотрел на пожар и ушёл сюда, – Роберт говорил отрывисто, его взгляд лихорадочно блуждал по кладбищенским аллеям, заросшим крапивой и репейником. – Тот, что был тогда, в углу. Он что-то сделал с напитком…