Эльстарион. Гемптамонтракс

Рóилман Де Кóшвэл

Эльстарион. Гемптамонтракс

Посвящается

Роману Кошелеву

Пролог. Война Начал

Это случилось до начала времён. Всё, что мы зовём мирозданием, спало тогда в чреве вечной Тьмы – не пустоты, а первородного бессознательного покоя. Не было ни «до», ни «после». Лишь немое, бесцельное «сейчас».

Из самой сердцевины небытия, против всякой возможности, вырвалась вспышка. Не свет – а вопль. Первая мысль, первый крик «Я есмь!», разрезавший безгласую вечность.

Он не осветил тьму – он оттолкнул её, ибо был не просто сиянием, а утверждением. Свет сгустился, обрёл очертания, и из него возник лик. Он был могуч и великолепен. От его взгляда бежали последние клочья первозданной мглы, уступая место пустоте нового рода – пространству, готовому к заполнению.

Звали его О́лдай, что означало «старый свет», ибо в самый миг своего явления он уже ощущал в себе тяжесть всех грядущих эпох. Это был не акт рождения – это было первое вопрошание, брошенное в лицо небытию. Сам его взгляд стал творческим жестом: он призвал из пустоты три измерения и запустил стрелу времени, навсегда разделившую единое «сейчас» на «было» и «будет».

Олдай, одинокий в новорождённой реальности, протянул руку к отступающей Тьме, пытаясь найти в ней собеседника, исток или хотя бы отзвук родственной души. Но та воспротивилась, как живая ткань – лезвию. Её молчание разорвалось первым и последним словом, больше похожим на рану в ткани мироздания:

– Глупец! Тьма со Светом не совместна! Я – вечное начало и конец. Ты лишь вспышка в моих глазах. Угасни!

В этих словах не было злобы. Была лишь холодная, непреложная истина, осознаваемая самой материей реальности. Олдай понял, что диалога не будет. Он ощутил леденящее бремя творца и невыразимый холод бесконечности, лижущий границы его существа. Творить в таком одиночестве было невыносимо. Но сдаться и угаснуть – значило признать правоту Тьмы, стереть всё сущее обратно в небытие.

Чтобы выстоять, он обратился внутрь себя. Не из ничего, а из самых основ своей сущности – из надежды, блаженства, решимости, необходимости и мудрости – он выпестовал пять новых сознаний. Это не были слуги или дети, но аспекты его собственной природы, обретшие голос, волю и форму. Младшие Божества. Пятеро. И каждому, как естественное продолжение их сути, он даровал орудие – не инструмент, а воплощённый принцип, кристаллизацию их природы.

Пока он творил, за стенами новорождённого космоса бушевала ярость.

Тьма не стала ждать. Её безмолвный гнев сгустился. Это не было решением или стратегией, но было иммунным ответом вселенной на вторжение инородного тела – Сознания. Из её бесформенного чрева вырвались Пустотные Рыскари – твари без постоянной формы, чьё единственное свойство было пожирать сам смысл существования, сводя сложное к простому, порядок – к энтропии. Вслед за ними, словно тени отброшенных звёзд, поползли Тенетворцы. Их щупальца, сплетённые из антиматерии и отрицания, плели коварные сети. В этих сетях молодая звезда могла рассыпаться в холодную пыль. Это был не поход армии – это было расширение самой пустоты, неумолимое движение, стремившееся вернуть мироздание в уютное, бессмысленное ничто.

И тогда им наперерез вышли Пятеро. Они ещё не знали своих имён, но уже чувствовали мощь, пульсирующую в дарованных орудиях.

Первым шагнул вперёд тот, в ком горела решимость Олдая. Позже его назовут Господином Войной. В его руке сверкнул клинок цвета грозового неба – меч «Волго́никс». Олдай не выковал его в кузне, а высек лезвие из сердца первой бури, пронёсшейся над бездной. Меч был невероятно тонок, почти невесом, и казался хрупким, как сосулька. Но когда Война взмахнул им, пространство вокруг лезвия задрожало и расползлось шрамом. Меч не разрезал материю – он разделял саму реальность на «здесь» и «там», на «своё» и «чужое».

Война провёл в самой ткани бытия чёткую, неумолимую черту. Там, где мгновение назад клубилась единая стена тьмы, возникла пропасть. В разлом хлынули встречные потоки первозданной, ещё не оформленной энергии. Сталкиваясь, они порождали чудовищное трение – и из этого катаклизма рождались два новых, раскалённых солнца. Появившись из одной раны, они тут же начинали враждовать, отталкиваясь друг от друга. Так Война творил границы, превращая бесформенный хаос в арену для бесконечного противостояния. Он закладывал семя будущих битв в саму структуру мироздания.

На него, как чёрный живой прибой, накатились Рыскари. Их аморфные тела стремились обволочь его, поглотить саму идею противостояния.

И тогда в самом центре этого ада расцвёл розовый лотос. Это раскрылся веер «Веесчаст» в руках Госпожи Счастья. Казалось, она не сражалась, а лишь обмахивалась, с лёгкой улыбкой наблюдая за представлением. Её орудие было сплетено из лепестков цветка, выросшего из единственной слезы творца – слезы умиления при виде первого живого мира.

От каждого дуновения веера, лёгкого и благоухающего, волны тварей начинали замедлять бег. Их слепая ярость таяла, заменяясь пустым, блаженным изумлением. Они замирали, беззвучно колеблясь на месте, а потом рассыпались в серебристую пыль, как сон, который невозможно удержать. Счастье не убивало – оно растворяло волю к разрушению в бездонном океане безмятежности, предлагая такое наслаждение покоем, что даже акт существования казался тягостным трудом.

Но тьма была бесконечна, как само небытие. Новые полчища вырастали из старых, питаясь их останками, и казалось, вот-вот они сомкнутся вокруг искры Света, задавят числом.

И тут в дело вступили Весы. Господин Голод поднял свою меру – «Рознь». Одна чаша, небольшая и глубокая, светилась тёплым, живым золотом – в ней копилась сама суть жизненной силы. Другая, плоская и широкая, была черна и холодна, как поверхность космического льда, и в ней зияла абсолютная пустота, жаждущая наполнения.

Голод не смотрел на врагов – его бездонные глаза видели сквозь них, различая не формы, а мерцающие потоки энергии. Его орудие работало с этими невидимыми нитями. Он находил в стане тьмы самую яростную, самую «живую» тварь и наводил на неё чёрную чашу. Невидимая связь обрывалась. Из чудовища вытягивалось всё: свирепая сила, энергия бытия, сама воля к существованию. Оно не умирало – оно опустошалось, превращаясь в лёгкую, безжизненную оболочку. Тут же в ярости её разрывали свои же, ища в ней хоть каплю силы.

И всё же, в самых глубинах тьмы дремали существа настолько древние и могучие, что их невозможно было обмануть веером или истощить весами. Одно из них – Мгла-Пожиратель, ровесник самой Пустоты,– прорвалось сквозь все заслоны. Оно не имело формы, будучи самой идеей поглощения. Его пасть, способная вместить целое созвездие, разверзлась прямо перед Олдаем. В ней не было зубов – лишь вакуум, притягивающий не материю, а само время и пространство. Казалось, исход предрешён.

Но в последнее возможное мгновение между Творцом и гибелью возникла бесшумная фигура в простом сером плаще. Господин Смерть. С ним была коса «Упокоение». Лезвия не было видно. Видна была лишь тонкая, дрожащая линия, искажавшая свет и пространство вокруг себя, – коса из самой концепции небытия.

Смерть не стал размахивать ею. Он просто провёл этой невидимой линией перед собой, с сосредоточенным видом мастера. И Мгла-Пожиратель… Не взорвался, не испарился – он перестал быть. Его необъятное псевдотело, его древний разум, сама память вселенной о нём были начисто перерезаны.

Смерть не воевал. Он был садовником, подрезающим отмершие ветви. Он приводил в исполнение приговор, который хаос вынес сам себе в момент своего рождения. Он предлагал избавление.

А над всем этим вихрем, на безопасном удалении, парил Господин Удача. В его ловких руках вращался, подобно волчку, причудливый посох «Златоуд». Он был скручен из сияющего, тёплого металла, похожего на золото, но это был сгусток удачного стечения обстоятельств, материализованная вероятность. На его конце, вместо наконечника, сиял изумруд, искусно разделённый на четыре мерцающие грани – идеальный четырёхлистный клевер, каждый лист которого показывал иной вариант будущего.

Удача не наносил ударов. Его пальцы мягко касались граней изумруда, и он настраивал вероятность, как музыкант – струны. Вот ядовитое жало Тенетворца, уже занесённое над спиной Войны, вдруг ломается с тихим щелчком. Не потому, что его отразили, а потому что микроскопическая частица космической пыли, миллиарды лет летавшая по своей траектории, в эту долю секунды оказалась именно там. Вот сфера чистой аннигиляции, выпущенная ядром тьмы и неумолимо летящая к Олдаю, вдруг описывает немыслимую дугу – её искривило гравитационное поле только что рождённой звезды, – и возвращается в гущу вражеских рядов.

Удача улыбался, его глаза сверкали азартом. Он был дирижёром абсурдного симфонического оркестра, где каждый инструмент был случайностью, каждая фанфара – невероятным совпадением, а каждый диссонанс оборачивался катастрофой для противника. Он делал возможным невозможное и сводил на нет неизбежное.

«Война Начал» бушевала, и от её немого гула дрожали основы новорождённых миров. Но Олдай, наблюдая за битвой, постепенно понимал тщету. Сокрушить изначальный хаос в бою было невозможно.

И тогда в его сознании созрел иной замысел. Не уничтожение, а заточение.

Он призвал к себе Пятерых. Не словом, а импульсом воли. Когда они собрались вокруг, он не отнял их орудия – он объединил их силу в единый акт творчества. Это не было заклинание. Это было плетение.

Господин Война взмахнул «Волгониксом», но на этот раз не чтобы разделить, а чтобы очертить абсолютный предел – идеальную сферу. Госпожа Счастье дунула «Веесча́ст», и её дуновение не усыпило, а умиротворило ярость самой Тьмы, сделав её податливой. Господин Голод прикоснулся «Рознью», создав вечный дисбаланс внутри сущности хаоса и лишив его самодвижения. Господин Смерть провёл «Упокоением» по контуру сферы, и его лезвие из небытия навеки запечатало шов. А Господин Удача вращал «Златоу́д», и изумрудный клевер сиял так ярко, что вероятность любого исхода, кроме нужного, была сведена к нулю.

И из бушующего океана небытия, из самой сути протестующей Тьмы, Олдай соткал новое творение. Не мир. Не звезду. Тюрьму. Идеальную, абсолютно непроницаемую сферу, лишённую времени, пространства и возможности. «Упокойницу». Первобытный хаос не был уничтожен – ему придали совершенную, окончательную форму. Его заточили в собственной невозможности, упаковав в безупречную геометрию вечного заточения. Он остался, но как картина в раме – безвластный и ограниченный.

Тишина, воцарившаяся после создания Упокойницы, была оглушительной. Исполнённые гордости, благоговения и трепета перед мощью Творца, Пятеро поднялись к его новому чертогу – дворцу «Судьбы и Создания» на вершине горы Эльста́нгер. И там, перед величавым троном из му́ндрода, они совершили акт верности. Каждый вложил своё орудие в основу трона. «Волгоникс» стал его стальной основой, «Веесчаст» вплелся в обивку, «Рознь» легла в основание сиденья, невидимое лезвие «Упокоения» стало частью спинки, а «Златоуд», вращаясь, занял место в изголовье. Артефакты не просто хранились там. Они стали замками, живыми печатями, скрепляющими реальность Упокойницы. Пока они покоятся в троне, сфера нерасторжима. Это был гениальный и страшный символ: власть Всесоздателя и безопасность мироздания теперь зиждились на этих пяти столпах.

И тогда, когда орудия были вложены в трон и новый порядок скреплён, для Олдая настала эпоха мирного творения. Отложив в сторону меч, он взялся за резец. Истощённый Войной Начал, он черпал силы в самом акте созидания. Он сотворил всё сущее – миры и вселенные, звёзды и туманности, существ разумных и простых, зверей, птиц и рыб, – наполнив пустоту жизнью, цветом и смыслом. И лишь затем, исполнив свой замысел до конца, погрузился в глубокий сон в самых сокровенных покоях дворца. Больше никто из Пятерых не видел его лика. Он оставил миры на попечение Младших Божеств, веря в их мудрость и преданность, так и не узнав, как та самая преданность начнёт чернеть и искажаться в их сердцах.

Он не мог знать, что вкус абсолютной силы, испытанный в Войне Начал, отравил его детей. Надежда в сердце Удачи превратилась в жажду азарта, в зависимость от игры с судьбами. Блаженство Счастья стало самовлюблённым нарциссизмом, стремлением к личному наслаждению, даже если для этого нужно закрыть глаза на страдания. Решимость Войны закалилась в беспощадный фанатизм, в веру, что любая цель оправдывает любые средства. Необходимость Голода переродилась в ненасытную жажду брать, потреблять, присваивать. А холодная мудрость Смерти обернулась высокомерной рассудочностью, готовой «милосердно» лишить жизни целые миры, если они сочтены несостоятельными.

Шли века. Миры расцветали и угасали по воле Пятерых, но равновесие было потеряно… Не было больше грозного врага, достойного их объединённой мощи. Не было Пустотных Рыскарей, отпор которым требовал полной самоотдачи. Была лишь рутина управления, бесконечно малая, по их мнению, для богов их калибра. Удача капризно раздавала подарки одним и разоряла других. Счастье делало одни народы самодовольными, а другие обрекало на тоску. Война сеяла раздоры не для защиты, а ради самой войны. Голод искусственно создавал дефицит и изобилие. Смерть приходила не по естественному сроку, а по прихоти или расчёту. Хаос, который они когда-то победили, теперь зрел внутри них самих.

Они захотели не хранить мироздание, а править им безраздельно. Для этого нужно было освободить Тьму из Упокойницы, обрушить старый порядок и на его обломках установить новый, где они будут не стражами, а повелителями. Но здесь их ждал парадокс.

В сути трона наречено было:

«Трон откроется не перед победителем, но перед жертвой. Тому, кто возьмёт бремя – и сломится под ним. Кто украдёт удачу ради победы, переведёт голод на несчастных, познает счастье и отвернётся от скорби, возьмёт в руки войну и возжелает победы, откажется от надежды. Его душа, искушённая и преклонившаяся, станет единственным ключом».

Пятеро, отравленные жаждой власти, услышали в этих словах не запрет, а план. Они решили не искать такого человека – они решили его вырастить. Так родился замысел создать не книгу зла, а книгу-испытание. Фолиант, страницы которого, как круги ада, будут вести читателя вниз. Каждый раздел сулил силу – Удачи, Счастья, Войны, Голода, Смерти. Пока читатель не окажется на краю, где ради спасения всего ему придётся совершить последнее, необратимое «доброе зло». Книга должна была провоцировать, подводить к порогу и шептать: «Войди. Это единственный способ спасти тех, кого любишь».

По их тайному велению три одарённых и честолюбивых волшебника взялись за работу. Кро́пус Фо́нбик, слабейший телом, но сильный умом, написал том о «Чрезмерной силе Удачи и Счастья» – о том, как слепая удача может заменить труд, а личное блаженство стать щитом от боли мира. Ни́мфорс Ге́нберд, воин и стратег, создал «Введение голодного раздора» – руководство о том, как сеять распри и истощать врагов, чтобы укрепить своих. Самый старший и могущественный, Ругово́рд Ронда́йк, вложил в третий том, «Всепоглощающую Тьму», самую страшную мудрость – знание о конце как избавлении, о праве даровать небытие.

Затем Руговорд, движимый фанатичной верой в то, что открывает путь к силе богов, совершил последний ритуал. Он не просто соединил три тома в один фолиант с голубой кожей и кроваво-красными буквами: «ГЕМПТАМО́НТРАКС». Он отдал книге свою душу, свою волю, своё «я». Он думал, что станет духом-хранителем знания. Но душа, вплавленная в ткань такого замысла, стала не хранителем, а стражем-палачом, двигателем ловушки. Книга обрела жизнь. Тёмную, голодную жизнь. Она жаждала читателя. Руговорд пал, думая, что жертвует собой ради света познания, а стал первым узником своего творения.

Книгу спрятали на самой окраине миров – на маленькой планете Земля, в старом склепе на кладбище тихого городка с ничем не примечательным названием Робертэ́йлс. Её оставили там, прикрыв прахом столетий, с едва заметным магическим следом-приманкой. Он мог привлечь только очень определённый тип души: не жадную до власти, а чуткую, добрую, но уязвимую. Душу, которая знает, что такое боль, и потому мечтает о силе, чтобы эту боль остановить.

Она ждала. Не злодея. Она ждала святого с трещиной в душе. Ждала доброго человека, который, сам того не ведая, уже нёс в себе семена всех пяти будущих падений. И когда он откроет её страницы, книга начнёт свою работу. Она будет подсовывать ему решения, толкать в обстоятельства, шептать советы. И он, желая спасти, защитить, остановить, будет поддаваться. Сначала по чуть-чуть. Потом – всё больше. Он будет доверять случаю, искать личного покоя, проявлять жестокость, отнимать жизнь и решать судьбы других из милосердия. И с каждым шагом его душа будет становиться уникальным ключом. Её вибрации будут всё точнее совпадать с вибрациями пяти печатей в троне. И в момент, когда он совершит последнее, пятое «доброе зло», его душа станет живой отмычкой, выкованной в горниле его личных катастроф. Отмычкой, способной вырвать орудия Пятерых и открыть Упокойницу.

Ловушка была установлена. Всё было рассчитано. Оставалось лишь дождаться, в чьё сердце, полное добрых намерений и непросветлённой боли, упадёт её тень.

Незабываемый выпускной

– Роберт, сегодня очень важный день! – Миссис Ко́спий поправила воротник сына, и её пальцы, покорившие сотни сонат, дрогнули. – Прошу, не наделай глупостей. Просто получи аттестат и вернись домой. Пожалуйста.

Её взгляд говорил то, о чём не решались сказать вслух: «Мы отдали за этот день всё. Не подведи нас».

Робертэйлс изнывал от майской жары, густой и тягучей, словно сироп. Воздух над асфальтом колыхался, искажая очертания новой элитной школы имени Альберта Эйнштейна. Роберт шёл по почти пустынной улице, чувствуя, как накрахмаленная рубашка липнет к спине. Не от пота – от нервного озноба, сжимавшего горло.

Он ненавидел этот день.

Не саму школу – там были книги, библиотечная тишина и двое друзей, которые его понимали. Он ненавидел сам этот спектакль. Тридцать два человека в идеально подобранной тёмно-зелёной форме, будто с иголочки. Джинсы, по цене равные месячной выручке его отца-сапожника. Галстуки, завязанные безупречным узлом. На их лицах – не радость, а холодная, деловая уверенность наследников. Они не получали аттестаты – они принимали в управление активы. А в карманах у многих уже шелестели конверты – «премия» за хорошие оценки.

Роберт стал искать взглядом своих. Ва́ссу он заметил сразу. Она стояла чуть в стороне, словно отгораживаясь от общего ликования, обнимая себя за плечи. Тёмные волосы, собранные в небрежный «маллет», будто впитывали солнечный свет, а глаза цвета старого янтаря неотрывно смотрели в землю. Она поймала его взгляд – и тут же отвела свой, на щеках проступили алые пятна.

А́ртур возвышался над всеми, словно молодая сосна. Его дреды – светлые, спутанные пряди – развевались на ветру. Он нервно переминался с ноги на ногу, явно скучая, и время от времени делал вид, будто крутит в руках воображаемый баскетбольный мяч. Его голубые, как дневное небо, глаза метались по толпе, оценивая происходящее с нескрываемым пренебрежением.

Трое белых ворон в стае переливчатых павлинов – вот кто они были здесь.

Директор Аннуа́нна Шорц, женщина в безупречном костюме цвета морской волны, с лицом кинодивы и голосом аукциониста, начала церемонию. Роберт почти не слышал её слов. В висках отдавалось: «Мы копили всю жизнь… Мы копили всю жизнь…». Всплывали образы: отец, сгорбленный над колодкой в задней комнате крошечного магазинчика; мать, разучивающая с неподатливыми пальцами пятилеток «К Элизе». И их тихий вечерний шёпот: хватит ли на следующий месяц? Аттестат в его руках оказался не бумагой, а слитком – переплавленным временем, сном и здоровьем его родителей. Он тяжелел с каждой секундой, будто наливаясь свинцом.

Мысль унесла его в прошлое – то, что он носил в себе тихой, неизбывной болью. Ему было двенадцать, когда он впервые осознал истинную цену этим «накоплениям». Проснувшись среди ночи, он вышел в коридор за водой. Из-за приоткрытой двери гостиной доносились сдавленные рыдания. Он замер, прижавшись к стене. Его всегда спокойный и молчаливый отец рыдал, сжимая в руках пачку счетов.

– Мы не потянем, Лора, – хрипел мужчина. – Выбирать: или его школа, или… операция на твоей руке.

Мать молчала. Потом тихо произнесла: – Моя рука подождёт. Его будущее – нет.

Роберт простоял в темноте, пока они не ушли спать, чувствуя, как в груди нарастает тяжёлая глыба – глыба вины. Он и был этой ценой. Их здоровьем, их сном, их беззвучным отчаянием по ночам. С тех пор любой его успех в школе отравлялся этим знанием. Каждая пятёрка казалась не победой, а квитанцией, где в графе «плательщик» стояли имена родителей.

Церемония завершилась, и к ним тут же направилась группа одноклассников – сыновей и дочерей местной элиты.

– Ну что, аграрии-интеллектуалы, пойдёте «к Глории»? – бросил, усмехаясь, отпрыск владельца сети аптек. В его голосе не было злобы – лишь чистое, необременённое мыслью любопытство, словно он разглядывал диковинных букашек. – Там будет всё самое крутое. Папа обещал, шампанское – буквально как вода.

Васса стиснула губы. Артур нахмурился. По спине Роберта пробежала знакомая, едкая мурашка стыда – но не за себя, а за них. За то, что они вообще оказались здесь, на этом пире чуждого им мира.

– Придём, – неожиданно даже для себя сказал он. Голос прозвучал ровно, почти бесстрастно. – Если зовут.

Васса удивлённо взглянула на него. Она-то знала его глухую неприязнь к подобному пафосу. Но Роберт не мог объяснить свой поступок даже самому себе. Возможно, отказ сочли бы слабостью. А возможно, где-то в глубине души копошилась горечь, жаждавшая доказать: он имеет право быть там наравне с ними. Эта горечь стала его второй кожей.

Корни её уходили в далёкий пятый класс, когда сын мэра вырвал и разорвал его рисунок – подарок маме, над которым он корпел всю неделю. Учительница лишь беспомощно пожала плечами: «Мальчики, хватит.» Именно тогда Роберт впервые с ледяной ясностью осознал: справедливость в их мире – непозволительная роскошь. А чтобы защитить своё, нужно стать опаснее любого обидчика.

Эта мысль когда-то ужаснула его. Он попытался забыть её, но она не исчезла. Она пустила корни, как упрямый сорняк, и теперь тихо шелестела в его душе всякий раз, когда он видел эти самодовольные лица.

Кафе «У Глории» напоминало картинку из глянцевого журнала: приглушённый свет, низкие диваны, стены оттенка персика. Мэр Глория Андерсон, женщина с острым взглядом и безупречной улыбкой, парила между столиков, щедро раздавая комплименты родителям и оценивающе окидывая взглядом их детей – будущих избирателей и налогоплательщиков.

Троица забилась в самый дальний угол, рядом со столиком, где в хрустальном чане искрился фруктовый сок – «для трезвенников и неудачников», как язвительно бросил кто-то из проходивших мимо. Музыка давила на уши, смех звучал неестественно громко и напряжённо. Они чувствовали себя посторонними на собственном празднике.

Роберт наблюдал за происходящим, и старый, знакомый холод сжимал ему горло. Он видел, как Тревор, отпрыск строительного магната, что-то нашёптывал на ухо и навязчиво протягивал бокал ничего не подозревающей девушке из своей же компании. Лицо парня было совершенно безучастным, будто он исполнял заурядный ритуал. Роберт поймал его взгляд. Тревор ухмыльнулся, поднял бокал в его сторону в немом тосте и отхлебнул. Это был вызов. Абсолютная уверенность в своей безнаказанности.

В тот миг Робертом снова овладела знакомая с детства беспомощная ярость. Но теперь к ней примешивалось нечто новое – леденящее осознание. Эти люди существовали по иным законам. Чтобы выжить среди них, нужно было либо принять их правила, либо… выковать свои. Жёстче. Мысль пронзила сознание и тут же напугала своей отчётливой, неумолимой простотой.

Именно тогда Роберт его заметил.

В самом тёмном углу зала, за высоким столиком, сидел старик. Он абсолютно не вписывался в интерьер. На нём был накинут простой, почти монашеский серый плащ с капюшоном. Но капюшон не скрывал лица – точнее, взгляда. Старик смотрел прямо на Роберта. Его глаза… казались не просто старыми. Они были пустыми. Не слепыми, а именно пустыми – словно ночное небо без единой звезды, бездонными и всепоглощающими. А в их глубине, точно на дне колодца, мерцала одинокая холодная точка, словно свет далёкой звезды.

Этот взгляд длился мгновение. Меньше мгновения. Но Роберт замер, не в силах пошевелиться. Старик медленно, с неестественной грацией, поднял с колен небольшой глиняный кувшин. Поднёс его к губам, но не пил. Лишь выдохнул внутрь. Затем, плавным жестом, будто окропляя землю, направил горлышко к их столу – к хрустальному чану с соком. Из кувшина потянулась серебристая дымка, тонкая, словно паутина. Она поплыла по воздуху, извиваясь, и бесследно растворилась в напитке.