Я системная заплатка Эхо

Я хмыкнул.

– Ого, – сказал я вслух. – У Эхо, оказывается, ещё и чувство юмора есть.

Эхона посмотрела на меня с довольным видом, будто это была её личная заслуга.

Глава 10

Я поджал губы, потому что хотелось отшутиться, а шутить мне сейчас было нечем, у меня в руках была водяная палка с желейным наконечником, а на поляне ползали три слайма, и каждый смотрел на меня своими мультяшными глазами так, словно мы сейчас не будем убивать друг друга, а будем устраивать детский праздник, только праздник этот почему-то пах будущей болью и чужими правилами, которые меня не спрашивали, хочу я по ним жить или нет.

Эхона, разумеется, выбрала именно этот момент, чтобы сиять счастливой дурой в черлидерше, и её помпоны ходили ходуном так бодро, будто подзаряжались от моего раздражения, а улыбка была шире, чем у людей, которые действительно радуются, потому что она радовалась не моему успеху, а тому, что у меня всё равно метается взгляд из стороны в сторону, даже если я изображаю каменную рожу.

Я шагнул к краю поляны и остановился, прикидывая дистанцию и траекторию, и то, как быстро одна желешка с глазами решит, что я часть меню. Рыжий, огненный, был ближе всего к моей стороне, и я держал его первым номером ещё до того, как Эхона закончила свои подпрыгивания, потому что водяной всплеск по огню должен был сработать ровно так, как она обещала, и мне хотелось верить обещаниям хотя бы в этом мире, раз уж меня сюда засунули без инструкции и без подписанного контракта на существование.

Зелёный и голубой ползли чуть в стороне, иногда сближаясь, иногда расходясь, и эта их ленивость была мне на руку, потому что мне нужен один, а не все сразу, и я не собирался повторять прошлую драку, где я махал палкой до мозолей в руках, а потом стоял мокрый, злой и с ощущением, что меня отлупили собственной тупостью.

Я поднял палку, проверил хват и сам себе не понравился, потому что в движении всё ещё сидела робость, эта человеческая дурь, которая мешает ударить по чему-то милому, даже когда милое потом растворит тебе ногу, и я в тот же момент поймал себя на злости, потому что злость хотя бы честная и настоящая, а робость делает вид, будто она мораль.

Эхона подлетела ближе и, конечно, не подошла вплотную, она встала так, чтобы быть у меня в боковом зрении, чтобы я понимал, что она рядом, и чтобы я всё равно на неё отвлекался, и это было сделано так грамотно, что у меня даже возникло почти профессиональное уважение, но буквально на секунду.

– Давай, – сказала она почти ласково и подняла помпон, как флажок на старте. – Попади.

Я посмотрел на неё тяжёлым взглядом, потом на рыжего слайма и решил, что мне проще сделать вид, будто её нет, чем пытаться победить её в разговоре, потому что там она выигрывала даже тогда, когда молчала.

Я шагнул вперёд и прикинул, как подманить рыжего так, чтобы зелёный и голубой не решили, что это их вечеринка тоже. Рогатина с желейкой была тяжеловатой, наконечник тянул вниз, и это было даже хорошо, потому что удар получался более прямым и четким, без уворотов или обмана, просто масса и импульс, и мне сейчас нужна была именно простая физика, а не показное шоу.

Я подхватил с земли маленький обломок ветки, такой, который удобно было бросить, и кинул его не прямо в слайма, а рядом, чтобы сработала его реакция, и он обратил на нее внимание. Ветка легла возле рыжего боком, почти касаясь его полупрозрачной массы.

Рыжик пискнул тонко и обиженно, будто я нарушил его личное пространство, а потом пополз ко мне заметно быстрее, чем ползал до этого, и внутри его желе будто пошёл свет, как у уголька, который раздули, и это сразу перестало быть милым, потому что милое не умеет так сердиться.

Эхона тихо засмеялась, и этот смех раздражал сильнее любых фраз, ведь он звучал так, будто она уже видит мой проигрыш.

– Давай, – повторила она и растянула слово, как конфету. – Попади.

Рыжий ускорился, я увидел, как он уплотняется, как собирает форму и инерцию, и понял, что если я сейчас промахнусь, он ударит меня первым, и ударит так, что мне будет не до раздумий.

Я позволил ему подойти ближе, чем хотелось, потому что иначе я начал бы махать в воздух.

Вот он. Уже совсем близко, почти рядом.

Я выдохнул и ударил.

Палка не отскочила, как в прошлый раз, водяной наконечник будто сам рванулся вперёд, и в момент контакта из желейного утолщения вырвался короткий плотный всплеск воды. Пошла ударная волна как по поверхности озера, только озеро было рыжим и злым, и всплеск этот врезался в него так, что он на секунду потерял форму и ориентир.

Рыжик пискнул уже не обиженно, а резко, с таким звуком, будто у него изнутри выдернули воздух, и его желе поплыло, свет внутри приглушился, а тело сжалось, словно огонь внезапно вспомнил, что вода его не любит.

И ровно в ту же секунду Эхона завопила так, будто мы на стадионе, и она отвечает за поддержку с трибун.

– Ура-а-а!

Она подпрыгнула, как на пружине, и я успел заметить только одно, как ткань на ней повела себя совершенно неприлично, потому что она не просто задралась и не просто смялась, она рванулась, будто кто-то дёрнул за невидимую нитку, и черлидерский верх с юбкой разошлись по швам, оставив её в кружевном белье, которое существовало не для спорта, а для того, чтобы мозг мужчины забывал, что у него есть обязанности.

Я застыл на долю секунды, и эта доля секунды стоила мне почти укуса, потому что рыжий, уже поплывший от удара, всё равно нашёл в себе злость, собрался и дёрнулся ко мне, пытаясь достать меня остатком упругой массы, и тёплая липкая влага почти коснулась ноги.

Я рванулся назад, палка ушла в сторону, но руки сами вернули её по дуге, коротко и зло, чтобы отогнать его от себя, и в голове мелькнула простая мысль, я сейчас умру не от монстра, а от того, что у меня глаза работают отдельно от разума.

Эхона, разумеется, не помогала.

Она стояла чуть сбоку, как на сцене, и двигалась так, словно у неё в голове играет музыка, и она под неё двигается, танцуя всем телом, плечом и бёдром, и взглядом, и улыбкой, и при этом делает вид, что ей вообще неинтересно, что у меня под ногами ползёт опасная желешка. Я злился на неё за это ровно на столько, на сколько как понимал, что она специально отвлекает меня и усложняет бой, чтобы я стал сильнее, и этот вывод бесил ещё сильнее.

Она подняла руки с помпонами вверх, потом опустила, как будто «закрыла» номер, и перешла в другую позу уже без всякой черлидерской логики, потому что у неё логика была одна, держать меня на крючке.

Сначала она повернулась боком и чуть выдвинула бедро, будто выбирая угол для камеры, потом медленно подняла руки и зафиксировала их над головой, и кружево на ней натянулось ровно так, как нужно для того, чтобы подчеркнуть линии, но в тоже время не показать лишнее.

Потом она сделала короткий шаг и встала в полуприсед, как у танцовщиц, которые показывают контроль своих сил и мышц, и улыбнулась так, будто я сейчас не бьюсь за жизнь, а сдаю экзамен, а она ставит оценки.

– Леон, – протянула она сладко, и голос был ровный и медленный, будто она не слышит, как мне тяжело. – Ты такой молодец.

Я сжал зубы, потому что у меня реально начала кружиться голова, и я понял, что кровь уходит туда, куда ей уходить сейчас точно не надо, и это было унизительно, потому что я стоял не в комнате и не в безопасности, а на поляне, где меня пытаются укусить.

– Хватит позировать, – выдохнул я сквозь зубы и заставил себя смотреть на рыжего.

– А я разве мешаю, – удивилась она с такой невинностью, что хотелось кинуть в неё палкой, только палка была занята. – Я же тебя вдохновляю.

Рыжий снова дёрнулся ко мне, и я ударил второй раз. После первого контакта рыжий держался хуже, его оболочка не возвращала форму так упруго, и палка пошла глубже.

Слайм наконец лопнул, но не взорвался. Он просто медленно осел, будто внутри выключили давление, и рыжая масса распласталась по траве тёплой вязкой лужей. В этой лужице остался плотный кусок, такой же по виду, как тот, что я добывал раньше, только с рыжим оттенком и внутренним светом, будто в нём застыла маленькая искра.

Я выдохнул и только сейчас понял, что дышал всё это время коротко, будто экономил воздух, и руки дрожали не от страха, а от напряжения, которое я держал в плечах, пока пытался не умереть и одновременно не смотреть на рыжую издевательницу в кружеве.

Эхона хлопнула в ладоши, и этот хлопок прозвучал так, будто она закрыла выступление.

– Видел, – сказала она довольным голосом. – Я же говорила, один удар.

– Ну да, – буркнул я и нагнулся, поднимая рыжую желейку.

Она была тёплая и упругая, и это тепло странно успокаивало, как если бы я держал в ладони результат того, что логика здесь действительно работает, и я не просто махаю палкой по красивым шарикам ради чужого развлечения.

Я поднял взгляд на оставшихся.

Зелёный полз дальше, голубой был ближе к центру поляны, и оба пока не проявляли интереса, и это был шанс, потому что если они включатся вместе, я начну махать палкой как идиот и закончится это быстро и плохо.

Значит, следующий шаг простой.

Мне нужна огненная палка, чтобы прожечь зелёного, потому что зелёный я уже внутри называл кислотой или чем-то похожим, и подходить к нему с голыми ногами мне не хотелось, и я уже собирался присесть у веток и аккуратно поменять желейку, когда Эхона сделала ещё один ход.

Она шагнула ближе и «случайно» оказалась ровно там, где моё боковое зрение снова цепляло её, и наклонилась так, будто поднимает что-то с травы. Но на деле просто показала линию спины и то, как кружево обрисовывает её тело, и улыбнулась мне снизу вверх, как будто мы играем в детскую игру, где выигрывает тот, кто первым сорвётся.

– Ну что, – сказала она тихо. – Теперь у нас огонь.

Я сжал кулак на рыжей желейке.

– Я подготавливаюсь к этому, – ответил я и отвернулся, потому что если я ещё секунду посвятил бы лицезрению её тела, то я сам себе потом не прощу это.

Я присел у веток, перехватил рогатину удобнее и начал аккуратно снимать водяной наконечник, проверяя, чтобы желе не порвалось и не развалилось, потому что расходники здесь явно не бесконечные. Водяная желейка держалась плотно, но поддавалась, если провернуть и потянуть ровно, и пальцы чувствовали всё живьём, и это было похоже на крафт из старых игр, только в этом мире ошибки режут не статистику, а кожу.

Я положил водяную желейку рядом, взял рыжую и вставил её между раздвоенными ветками, провернул, прижал, и почувствовал, как она садится на место так же плотно, как предыдущая, и палка становится другой, будто в ней появляется сухое тепло.

Перед глазами всплыло описание, и я внимательно прочитал его, не отвлекаясь ни на улыбки, ни на позы Эхоны, которая продолжала вести себя довольно игриво. Надеюсь, её позирование закончится вместе с последним желешкой.

Огненная палка

Урон: 1–2

Магический урон: 6–10

КЛАССИФИКАЦИЯ

Категория: Используемый предмет

Подкатегория: Импровизированное оружие

Редкость: Обычный

Уровень предмета: Пятый

СОСТОЯНИЯ

Состояние предмета: Исправное

Состояние отклика Эхо: Стабильный

ОПИСАНИЕ

Нехитрыми усилиями одного человека создан предмет с огненным откликом, который сможет отработать один раз и строго по делу.

ФУНКЦИИ

Оружие ближнего боя

Свойства:

На один удар создаёт огненный всплеск.

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ СВОЙСТВА

Закрыто

Я поднялся, сжал палку и коротко выдохнул.

Эхона, словно довольная тем, что я не сел отдыхать и не сдался, сделала маленький поклон, как актриса после номера, и её кружево снова начало сводить меня с ума натягиваясь довольно плотно на её аппетитных формах. И, судя по её довольной улыбке, она считала, что процесс идёт правильно.

– Ну что. Пойдём, герой, – сказала она, и голос у неё снова стал тягучим, ленивым, будто она зевнула внутри слова и оставила этот тёплый след мне в голове. – Ты же уже понял, как это работает. У нас ещё зелёненький ждёт.

Я поднял на неё взгляд, и раздражение во мне шевельнулось ровно на той грани, где оно может стать силой, если его направить в дело, потому что спорить с ней сейчас означало тратить внимание на воздух, а внимание у меня было товаром редким и дорогим.

– Я в курсе, – пробормотал я, больше себе, чем ей, и опустил глаза на палку, где между раздвоенными концами уже сидела рыжая желейка, плотная, упругая, как будто она специально сделана для того, чтобы держать удар, и это ощущение раздражало своей простотой, потому что простота в таких местах обычно заканчивается болью.

Эхона улыбнулась, и мне не понравилось, что эта улыбка совпала с моим внутренним планом, будто она не угадывала, а читала с листа.

– Ты сейчас пойдёшь к нему ровно так же, как к рыжему, – сказала она мягко. – Только с зелёным шутки короче. Он обидчивый.

– Они все обидчивые, – буркнул я.

– Зелёный ещё и мстительный, – добавила она, будто делится полезной бытовой мелочью, вроде того, что чайник лучше выключать, потому что он выкипит.

Я хотел ответить, но она уже сделала шаг в сторону, словно освобождала мне пространство, и в следующий миг мир вокруг на секунду повёл себя так, как ведёт себя интерфейс в игре, когда ты переключаешь вкладку, потому что Эхона опять сменила образ, и сделала это так, будто меняет настроение, а не одежду.

На ней больше не было юбки и верхушки с помпонами, кружево тоже исчезло, и вместо него появились веточки.

Это могло твит лианами или чем-то мягким и фантазийным, но это были именно веточки, тонкие, древесные, с корой, с небольшими изгибами, с живыми узелками, где, кажется, ещё вчера росла почка. И всё это лежало на ней как переплетение, которое должно было бы царапать и мешать, но вместо этого выглядело так, будто дерево решило стать тканью.

Ветки огибали её тело по линиям, которые человеческий взгляд ловит мгновенно, потому что он так устроен. Коричневая тонкая кора вилась вдоль талии, проходила по ключицам, уходила на бок, и дальше её удерживали небольшие листочки, почти невинные по отдельности, и совершенно нахальные в общей композиции, потому что они перекрывали ровно столько, чтобы всё считалось приличным для глаза, и ровно столько, чтобы голова сама начинала дорисовывать продолжение.

Я поймал себя на том, что остановился, и сделал это слишком явно.

Эхона это заметила, конечно.

Она даже не сказала ничего сначала, просто повернулась боком, будто проверяет, как сидит «наряд», и это движение было не для удобства, а как демонстрация. Ветки на её теле не лежали случайным образом, они повторяли изгибы, подчёркивали их, и когда она чуть подняла руку, древесные линии на секунду натянулись, и стало видно, что это не просто декорация, а плотная вязь, как будто кто-то связал ей шибари верёвкой из древесного леса.

– Это у тебя, я смотрю, новый уровень поддержки, – выдавил я.

– Я стараюсь, – сказала она, и в слове стараюсь было слишком много довольства собой. – Ты же хотел, чтобы я была полезной боевой единицей.

– Я хотел, чтобы ты помогала, – пробормотал я.

Она улыбнулась ещё шире.

– Я и помогаю, Леон.

Она произнесла моё имя так, как произносят его в момент, когда ты одновременно и раздражён, но уже попался на крючок.

Я резко перевёл взгляд на поляну.

Зелёный ползал чуть ближе к краю, и это было удобно, потому что мне не хотелось тянуть его через всю площадь, где рядом бродил голубой, спокойный, гладкий, почти прозрачный, и у меня не было желания проверять, что он сделает, если его зацепить случайно.

Я знал, как оно было в прошлый раз, когда я дубасил синего, я помнил холод, липкую тяжесть на ноге, я помнил, как ткань на джинсах истончалась, и эта память отлично заменяла мотивацию.

Я сжал палку крепче и заставил себя сделать то, что у меня получается лучше всего, когда вокруг становится жарко. Работать головой и телом.

Сначала выманить.

Потом удар.

Потом трофей.

Потом следующий.

И всё по одному.

Я поднял с земли маленький сухой обломок ветки, такой, который можно кинуть без замаха, и бросил его ближе к зелёному, чуть в сторону, чтобы не попасть прямо, потому что мне нужен был один активный, а не вся компания с любопытством на тему того, что за идиот на краю поляны играет в метание мусора.

Ветка шлёпнулась в траву.

Зелёный слайм пискнул, и писк у него оказался другим.

Рыжий пищал обиженно, как игрушка, у которой забрали внимание.

Зелёный визгнул тонко и неприятно, будто звук прошёл через что-то едкое, и у меня на секунду по коже пробежало ощущение, похожее на холодок перед химией в школьной лаборатории, когда тебе говорят «не трогай руками», и ты всё равно думаешь, что ничего страшного не будет.

Он пополз ко мне быстрее, чем ползал до этого, и внутри его тела пошли мутные переливы, как будто жидкость в нём густая, тяжёлая, и от движения она ворочается медленно, оставляя след внутри самого себя.

Эхона сложила руки на груди, и веточки на ней сдвинулись едва заметно, и это «едва заметно» было хуже любых прямых демонстраций, потому что мозг тут же начал следить за тем, что произойдёт дальше, хотя следить надо было за зелёным.

– Смотри на него, – сказала она спокойно, и вот это было особенно нагло, потому что она произнесла это так, будто она здесь учительница, а я ученик, который отвлёкся на окно.

– Я смотрю, – пробурчал я.

– Тогда почему у тебя глаза живут своей жизнью? – спросила она, и в голосе у неё снова появился тот самый смех, который не прозвучал громко, но прошелся по нервам острее ножа.

Я не ответил.

Я заставил себя считать шаги.

Зелёный приближался, и я видел, как он собирается в комок, как его поверхность уплотняется, и в этот момент он переставал быть милой желешкой с глазами и становился чем-то, что хочет врезаться, прижаться, обволочь, и я не хотел проверять, что зелёное делает с кожей, с тканью, с телом.

Я отступил на шаг, выбирая место, где у меня будет пространство отойти, если что-то пойдёт не так.

Эхона, конечно, выбрала именно этот момент, чтобы добавить сверху.

Она медленно развернулась, будто делает поворот в танце, и веточки на ней прошлись по телу, повторяя движение, и она поставила ногу так, как ставят её люди, которые знают, что на них смотрят, и знают, что зритель в этот момент потеряет секунду, потому что секунда уйдёт на то, чтобы понять, почему это так красиво выглядит.

Я почувствовал, как у меня начинает пульсировать в виске отвлекающим напряжением, когда кровь делает лишние круги и мозг начинает ругаться.

– Эхона, – выдохнул я сквозь зубы, – ты можешь хоть на минуту вести себя нормально?

– Могу, – сказала она. – Но это будет скучно.

И она наклонила голову, как делает человек, который слышит твою просьбу и сразу решает сделать наоборот.

Зелёный был уже близко.

Я поднял палку выше.

Огненный наконечник тянул вниз своим весом, и это было полезно, потому что удар получался прямее, и я поймал момент, когда зелёный вошёл в дистанцию, где промах будет стоить дорого.

Я выдохнул.

И ударил.

Огненный всплеск вышел коротко и ярко, без красивых языков пламени, без киношных эффектов, и всё равно это ощущалось как удар теплом по лицу, будто ты резко открыл дверцу духовки, только здесь тепло пошло вперёд, внутрь зелёного, прошило его желе изнутри, и зелёный слайм визгнул так резко, что у меня в голове звенящим колышком вспыхнуло одно слово, очень простое и очень человеческое.

Больно.

Его форма осела сразу, и осела так, будто в нём выключили основную идею существования, и он не разваливался медленно, как синий в прошлый раз, он проваливался внутрь себя, теряя упругость, теряя сопротивление.

Я даже не стал тянуть второй удар, потому что мне не хотелось подходить ближе, и в следующую секунду зелёный уже растёкся по траве вязкой массой, оставив в центре плотный кусок желе, зелёный, мутноватый, с внутренним оттенком, похожим на молодую листву, только с тем неприятным чувством, что если эту листву тронуть не тем местом, она тебя обожжёт.

Я стоял, не сразу понимая, что бой закончился.

Одна секунда.

Один удар.

И зелёный исчез.

Память о прошлой драке с синим, где я махал палкой, как будто выколачивал ковёр, всплыла сама собой, и от контраста у меня внутри даже появилось злое удовлетворение.

Я смог.

Я сделал так, как надо.

И именно в этот момент Эхона решила добить меня окончательно.

Она сделала шаг ближе, и веточки на ней тихо шевельнулись, листья дрогнули, и она улыбнулась мне так, будто это она сейчас выиграла бой, а я просто исполнил роль.

– Видишь, – сказала она, и голос у неё снова стал сладким, почти ласковым. – Ты быстро учишься.

Я хотел огрызнуться, и не смог быстро подобрать слова, потому что взгляд снова зацепился за то, как древесные линии на ней лежат, как они огибают её фигуру, как листочки удерживают эту границу, и как эта граница кажется тонкой до неприличия, хотя держится уверенно, и это было одновременно смешно и опасно, потому что мне нельзя было привыкать к тому, что она делает со мной.

Я резко отвернулся и наклонился к зелёной желейке.

Поднял её.

В руке она ощущалась иначе, чем рыжая.

Рыжая держала тепло, как искра, которая не погасла.

Зелёная держала прохладную тяжесть, и от неё в ладонь пошло ощущение, будто ты держишь что-то, что лучше не сжимать слишком сильно.

– Это твой следующий ключ, – сказала Эхона тихо.

– Не рассказывай мне, что я и так понимаю, – буркнул я.

– Я рассказываю, чтобы ты не делал глупости, – ответила она, и это прозвучало почти честно.

Я поднял взгляд на последнего.

Голубой.

Он ползал ближе к центру поляны, спокойный, прозрачный, как кусок неба, который почему-то решил стать желе, и он выглядел самым безобидным из всех, и это меня тревожило, потому что самым безобидным обычно оказывается тот, кто потом делает тебе сюрприз.

Я сжал палку и почувствовал, что руки у меня дрожат уже от общего напряжения, а не от страха.

Два боя подряд, пусть и коротких, всё равно выжимают. Тело не любит постоянного ожидания удара и напряжения.

Эхона шагнула рядом, и я ощутил её присутствие так близко, что даже не нужно было поворачивать голову.

– Теперь у нас остался голубой, – сказала она.

– Вижу, – ответил я.

– Тогда сделай это красиво, – добавила она, и в этой фразе было больше издевательства, чем в любом её кружеве.

Я сделал шаг вперёд, собираясь выманить последнего точно так же, как первых, потому что рабочая схема уже была, и менять её сейчас означало рисковать.

И в этот момент перед глазами вспыхнул текст.

Резко, без предупреждения, как будто кто-то ударил по стеклу прямо перед лицом.

Система перекрыла поляну и оставила меня на месте, как вкопанного, потому что такие надписи не появляются просто так, и мозг сразу понял это без лишних мыслей.

Глава 11

Ме