Я системная заплатка Эхо

Арон Родович

Я системная заплатка Эхо

Глава 1

Голосовой чат рвёт уши, голоса в наушниках сливаются в кашу, и я чувствую, как от децибел начинает пульсировать висок.

– Леон, давай! Давай, кастуй!

– Сейчас, не мешай.

– Поднимем нубов потом, когда уже отхилимся!

Я не отвечаю сразу. Смотрю на таймер в правом верхнем углу экрана – красные цифры, мигающие, злые, отсчитывающие секунды до конца волны. Пятнадцатый уровень Орды. Времени осталось столько, что если я сейчас подниму голову от монитора, чтобы моргнуть по-человечески, мы потеряем три процента здоровья у танка, и всё покатится к чертям.

Заказ у клиентов конкретный – металлическая пыль, тяжёлая, расплавленная, за которую платят. Ресурс, который выбивается только в таких забегах, где обычные игроки, те самые «ну я поиграю вечерком», сыплются пачками на третьей волне и уходят плакать на форум.

– Да знаю я, – бурчу в микрофон. – Не ори.

Пальцы бегут сами. Комбинация идёт на автомитике, как дыхание – перекат, форма зверя, каст, откат, снова форма. Я даже не смотрю на клавиши. Мне не нужно. За четыре года эти движения вбились глубже рефлексов, глубже привычки, куда-то в ту область мозга, которая отвечает за дыхание и сердцебиение, и пальцы работали с таким же автоматизмом – левый мизинец на шифт, безымянный на Q, средний на W, указательный гуляет по E-R-T, большой палец правой руки лежит на пробеле. Все это вместе создаёт ритм, ровный, точный, как метроном, и друид на экране двигается в этом ритме, хищно, чисто, эффективно.

Мой друид, это я. Вернее, лучшая версия меня, та, которая умеет всё, что я не умею в реальном мире. Топ-20 сервера. В прошлом сезоне – второе место. В этом я хочу первое, и хочу так, что от этого сводит челюсть, когда я думаю об этом. Ладони потеют, и сердце начинает стучать чаще, хотя я сижу в кресле и единственное, что двигается, – мои пальцы.

– Леон, я сейчас сольюсь!

– Почисть возле меня, – кричит второй.

– Да мобы мешают, лаги! Серваки не тянут!

– Потому что они сюда вывалили половину локации, – отвечаю я спокойно. – Терпи. Через двадцать секунд волна кончится.

Орда перегружена. Монстров на экране столько, что модели сливаются в кашу, полосы здоровья мерцают одна поверх другой, эффекты заклинаний перекрывают друг друга. Сервер захлёбывается, дёргая картинку рывками, как старый проектор. Но мой билд тянет. Он всегда тянул. Я не делаю универсалов. Я собираю машины под конкретную задачу – друид с перекосом в урон, оптимизированный до последнего процента, до последнего камня в слоте, до последнего очка таланта, выставленного по таблице, которую я сам же и написал.

Двадцать седьмой час за компом, и тело об этом знает лучше, чем я.

Я это понимаю по телу, только по телу. По тому, как немеют плечи, тупая, ватная тяжесть, которая начинается в трапециях и расползается к шее, и если повернуть голову, мышцы хрустят, как старые петли. По сухости в глазах, веки шершавые, моргать больно, и каждый раз, когда я моргаю, мне кажется, что по роговице проводят наждачкой. По лёгкой дрожи в пальцах, которую приходится гасить усилием воли, потому что дрожащие пальцы, это мисклик, мисклик, это вайп, вайп, это потерянный час, и потерянный час, это деньги, которые я не могу себе позволить терять.

Вставать нельзя. Сначала – закрыть этих нубов. Забрать ресурсы. Выйти. Продать. Потом можно будет отодвинуть кресло, встать на ватные ноги, дойти до кухни, налить воды из-под крана и выпить её, стоя у раковины. Вода будет невкусной, тёплой, с привкусом старых труб. Но это будет первая жидкость за шесть часов, и от неё по телу пройдёт волна, медленная, тяжёлая, как будто организм вспомнит, что он живой.

Деньги нужны. За квартиру, двенадцать тысяч в месяц, коммуналка, плюс интернет, плюс электричество, которое мой комп жрёт как маленький завод. За еду, доставка, выходить из квартиры я не люблю, и готовить я не умею, а микроволновка стала моим главным кухонным прибором, и лапша быстрого приготовления, моим главным блюдом.

Бустинг – это работа. Моя работа. Единственная, которую я знаю и единственная, в которой я хорош. Я поднимаю чужие аккаунты за деньги. Вывожу игроков на ранги, до которых они сами не доберутся. Фармлю ресурсы, которые стоят реальных рублей на площадках. Четыре года в этом режиме – ем, сплю, играю, продаю, повторяю. Я знаю мету каждого класса, знаю рынок, знаю людей. Знаю, сколько стоит ошибка и сколько стоит выдержка.

– Леон!

– Кастую, – коротко отвечаю я.

Наушники на голове сидят привычно, плотно, и амбушюры давят на виски двадцать семь часов подряд. Под ними кожа влажная, горячая. Я знаю, что когда сниму их, на висках останутся красные полосы, и уши будут гудеть ещё минут двадцать. Клавиатура – кастом, собранная лично, с линейными свитчами на сорок пять грамм, подобранными по скорости срабатывания, и каждая клавиша отвечает мгновенно, и пальцы чувствуют это – отклик, послушность, точность. Мышь под правую руку, подогнанная по весу грузиками внутри. Всё заточено под мой скилл.

На кнопке Escape – мягкая розовая лапка собаки. Силиконовая, с подушечками, дурацкий антистресс, который я купил на маркетплейсе за сто двадцать рублей два года назад, и с тех пор она живёт на этой клавише, и иногда, когда совсем тяжело, когда глаза горят и пальцы дрожат и хочется встать и послать всё, я машинально давлю на неё большим пальцем, и мягкий силикон проминается, и от этого крошечного ощущения что-то внутри расслабляется, на секунду, на полсекунды, и я возвращаюсь в ритм.

Экран вспыхивает белым – волна пройдена, последний моб рассыпается анимацией смерти, и цифры опыта всплывают золотым шрифтом. Я чувствую, как плечи опускаются на полсантиметра, и дыхание, которое я не замечал, что задерживаю, выходит из груди длинным выдохом.

– Хух, – выдыхает Криток в микрофон так, словно только сейчас вспомнил, что вообще-то можно дышать. – Ну всё, волны закончились. Мы молодцы.

– Да какие вы нахрен молодцы, – отвечаю я, не отрываясь от экрана. – Если бы я один тут не тащил, вы бы давно слились.

– Да ладно, ты видел, как я своей магичкой огня всех раскатывал? Ты видел, какой у меня ДПС?

ДПС – это урон в секунду. Damage per second. Число, которым меряются все, кто хочет казаться полезным. У Критока этот ДПС был примерно как у поварёшки – формально оружие, практически бесполезно.

– Да иди ты со своим ДПСом, знаешь куда.

Корито тоже пытается вставить слово, но я его гашу сразу, на автомате, без злости – просто чтобы не размазывать время.

– Ладно. Хватит трындеть. Нам ещё трёх боссов валить. Поднимайте нубов, они всё равно не держат.

Нубы – это наши клиенты. Пять человек, которые заплатили за то, чтобы мы протащили их через контент, который им не по зубам. Они лежат мёртвые на полу подземелья, серые иконки на экране, пока Криток поднимает их одного за другим, и они встают, бегут за нами, через минуту снова лягут, потому что ни один из них не умеет играть, и мы все это знаем, и им всё равно, и нам тоже, потому что они платят, и мы несём.

Пальцы уходят в игровой чат. Я пишу по-английски, коротко.

«Stay here. Don't follow me. Bobo ahead.»

Бобо, это босс. Точнее, так мы его называем в нашей команде: настоящее имя у него из двадцати символов, и выговорить его может разве что носитель эльфийского, а Бобо – коротко, ёмко и сразу понятно: дальше опасно, стойте на месте.

В голосовом чате прорывается гоготание, хриплое, довольное, и наушники вибрируют от басов чужого смеха:

– Там Бобо, мать твою. Бобо.

Криток ржёт в голос, и я слышу, как он хлопает ладонью по столу, и удар отдаётся в микрофоне глухим стуком.

– Ну ты как обычно, Леон.

– А что? – отвечаю я. – Они всё равно сейчас попрутся с нами. Сто процентов даю.

– Да, понятно, – соглашается он. – Боссы станут только злее от количества персонажей на локации.

Это механика игры – чем больше игроков в зоне босса, тем больше у босса здоровья и урона. Пять лишних тел, которые не наносят урона и мрут за секунду – это пять лишних множителей сложности, за которые расплачиваемся мы.

От раков, наших клиентов, которых я мысленно называю раками за их манеру двигаться боком и щёлкать клешнями мимо цели, прилетают два ответа.

«OK.»

«OK.»

– Ну отлично, – бурчу я. – Вроде поняли. Пошли, пацаны. Закрываем и идём.

Я кликаю по карте, по маршруту, который ведёт вперёд, друид бежит по тёмному коридору подземелья, мимо трупов мобов, мимо луж пиксельной крови, мимо разбросанных костей, и рядом бегут Криток и Корито, два мелких силуэта, мой танк и мой хилер, мои постоянные напарники по бустингу, с которыми я работаю уже второй год, и которых я ни разу не видел в жизни, и голоса которых я знаю лучше, чем голос любого живого человека в радиусе километра от моей квартиры.

– Я, наверное, всё на сегодня, – говорю я вслух. – Последний рейд. Распродамся и спать.

– Да, – отвечает Корито. – Я тоже. А то уже… блин… глаза болят.

– Сегодня день двойной экспы и двойного дропа, – добавляет Криток. – Эти сутки стоило откатать.

– Согласен. Сколько, кстати, по рейтингу поднялся?

Я продолжаю вести нас по карте, не сбиваясь с темпа.

– На три позиции. Был двадцать третий, сейчас двадцатый.

– Красавчик.

Экран полыхает адом. Кроваво-красная локация, огненная, вязкая, с потёками лавы и обломками колонн, и мой друид на этом фоне выглядит издевательски – ярко-зелёный костюм с листвой и рогами, индейская раскраска, которая в этой мясорубке смотрится как ошибка палитры, как случайный клочок леса посреди ада.

Мы подходим к двери босс-комнаты, и я чувствую, как сердце чуть ускоряется, и это рефлекс, четырёхлетний рефлекс на этот конкретный звук – скрип пиксельных петель, грохот цепей, и музыка меняется, и бас бьёт в наушники, и тело знает: сейчас будет.

– Ну что, готовы?

– Да, запускай.

Я кликаю по входу, и экран темнеет на секунду, и загружается новая локация, и музыка меняется на низкий, гудящий бас – финальная стадия.

Тянуть пятерых на моём уровне – сложно. Нубы стоят позади, но механика считает их присутствие, боссы надуваются от лишних тел, здоровья у них прибавляется на треть, и атаки бьют шире. Все это ложится на нас троих – на меня, на Критока, на Корито. Вернее, на меня, потому что Корито сейчас сольётся, и Криток тоже, и я знаю это заранее с вероятностью процентов в девяносто пять.

Мы начинаем долбить, и, конечно же, они начинают сливаться почти сразу, как по сценарию.

Корито срывается на крик, и голос у него ломается на высокой ноте, как у подростка, хотя ему двадцать шесть.

– Леон, переагри его на себя! Я не тяну по хп! Пусть они тебя бьют, танкуй!

У меня внутри что-то щёлкает – усталость, которая уже не прячется за привычкой.

– Да вы чё, блин, пацаны… Я же вам скидывал мету. По которой нужно играть. По которой нужно собирать ваших персов.

Мета – это оптимальная сборка персонажа. Лучшие навыки, лучшее снаряжение, лучшие связки для конкретного контента. Я рассчитываю мету для каждого забега, скидываю ребятам в чат, и они каждый раз находят причину её не выполнить.

– По какой? – огрызается Корито. – Я наручи ещё не выбил!

– Да на хрен твои наручи, – режу я. – У тебя должен быть амулет, который держит реген хп в нормальной зоне и ещё даёт шипы. Я же объяснял: твои наручи в жопу не всрались.

– Я хочу наручи…

– Ну вот сейчас и сольёшься, как придурок.

– Так тебе ж потом одному и придётся всех тянуть! Пятерых!

– Да вытяну я вас, дебилов, – отвечаю я и сам понимаю, что это правда. Вытяну. Я уже вытягивал, и не раз, и не два, и каждый раз после этого я сидел перед выключенным монитором и смотрел на своё отражение в чёрном экране, отражение было уставшим, серым, с кругами под глазами и щетиной, которую я забывал брить, и я думал: ещё сколько. Ещё сколько таких забегов. Ещё сколько таких ночей.

Мы дожимаем, и я вижу, как полосы хп у босса текут вниз, последними каплями. Ещё чуть-чуть, ещё один каст, и фаза должна рухнуть.

И в этот момент, на самом тупом, самом невозможном месте, вырубается свет.

Экран гаснет. Монитор щёлкает, и зелёный огонёк на его корпусе мигает и тухнет. Системник замолкает – вентиляторы, которые гудели фоном двадцать семь часов подряд и стали частью тишины, остановились. Я услышал тишину, настоящую тишину, и она была оглушительной. В наушниках – обрыв, и голоса Критока и Корито исчезли, как отрезанные, на их месте осталось шипение, которое тоже умерло через секунду.

– Да что, мать твою, происходит?! – ору я в темноту, и голос звучит странно, глухо, без эха наушников. Я понимаю, что ору в пустую комнату, и комната не отвечает.

Темно. По-настоящему темно – ни индикатора на системнике, ни подсветки клавиатуры, ни экрана телефона, который секунду назад лежал на столе. Окно занавешено плотной шторой, которую я не открывал, может быть, неделю, и за шторой то ли ночь, то ли день, я не помню, какое сейчас время суток, и это говорит обо мне больше, чем хотелось бы.

ИБП. Я же ставил ИБП – бесперебойник, маленькую чёрную коробку, которая должна была вытянуть хотя бы минуту при отключении, чтобы я успел корректно выйти и не потерять прогресс. Я посмотрел вниз, под стол, туда, где стоял бесперебойник, и увидел, что индикатор на нём мигнул красным и погас. Батарея сдохла. Я давно замечал, что он стал хуже держать, что писк при переключении стал чаще, что время автономной работы сократилось с минуты до двадцати секунд, потом до десяти, и я каждый раз думал – надо заменить батарею. Потом. Позже. Когда-нибудь.

Скорее всего, пробки. Квартира старая, советская, однушка, которая досталась мне от бабушки. Бабушка умерла, когда мне было двадцать. Мама с папой – раньше, в аварии, когда мне было шестнадцать, и с тех пор я жил с бабушкой, и бабушка учила меня жить, и кормила, и ругалась, что я слишком много сижу за компьютером, и я кивал и продолжал сидеть, и потом она умерла, и квартира осталась мне, и компьютер остался мне, и жизнь осталась мне, и я не знал, что с ней делать, и решил делать то единственное, что умел, – играть.

Электрику в квартире я так и не перепровёл. Алюминиевая проводка, тонкая, хрупкая, на которой пробки-автоматы старого образца, рассчитанные на утюг и телевизор, держат мой комп – четыре постоянной мощности. Две видеокарты, процессор, охлаждение, блок питания на тысячу ватт, всё это железо, которое я сам собирал, докручивал, вылизывал под производительность. Плюс монитор. Плюс колонки, плюс хаб, плюс зарядки. Всё на одну линию. Удивительно, что пробки не вылетели раньше.

Телефон начинает вибрировать в кармане штанов. Я достаю его, и экран бьёт по глазам белым светом, и я щурюсь, и вижу сообщения, одно за другим:

«Ты где?»

«Ты чё?»

«Леон?!»

Я не отвечаю, каждая секунда, потраченная на набор текста, – это секунда, за которую клиенты могут написать жалобу, и площадка может заморозить выплату, и весь двадцатисемичасовой забег уйдёт в пустоту.

Я встаю из кресла, ноги подгибаются, не от слабости, от того, что я не вставал шесть часов, и кровь в них загустела, мышцы затекли, колени хрустнули, и в голове на секунду потемнело. Я схватился за край стола, и переждал. Пошел к щитку, вслепую, по памяти, шаркая ногами по полу, чтобы не споткнуться о провода, которые тянулись по всей квартире, как корни дерева.

Коридор. Три шага. Щиток на стене – маленький, металлический, с облупившейся краской. Я открываю дверцу на ощупь, петли скрипят, пальцы находят автоматы, и я щёлкаю по ним, один за другим, пытаясь нащупать тот, который выбило, и на втором автомате палец проваливается вниз – выбит.

Я нажимаю его вверх, автомат щёлкает, и палец чувствует, как рычажок встаёт на место, и я жду – жду свет, жду гудение вентиляторов, жду возвращение мира.

И в этот момент темнота накрывает меня, другая темнота, глубже, плотнее, такая, в которой нет ни телефона, ни стен, ни пола, ни собственного тела. Я чувствую, как пол уходит из-под ног, руки теряют опору, воздух вокруг меня становится густым, вязким, и в груди сжимается что-то холодное, последняя мысль, которая проходит через голову: «блин, я же не сохранил прогресс».

Я падаю, падение это длится вечность, а эта вечность пахнет горелой проводкой.

Инициация субъекта завершена.

Объект перенесён из исходного мира.

Исходный мир: без Эхо.

Проверка статуса пользователя…

Проверка завершена.

Проверка возможностей пользователя…

Проверка завершена.

Проверка предрасположенности пользователя…

Проверка завершена.

Пользователь, приветствую тебя.

Поздравляю, вы в мире Эхо.

Глава 2

Свет пробивался не сразу, и, открыв глаза, я почти мгновенно понял одну простую вещь – это точно не моя квартира.

Я вижу небо.

Настоящее, высокое, ровное, без потолка и без привычной рамки стен, и от этого первая мысль приходит сама собой: «И что это вообще за место?»

Я моргнул, потом ещё раз, проверяя, не поплывёт ли картинка, не распадётся ли на пятна, как бывает, когда просыпаешься резко или когда глаза устали так, что мир превращается в кашу. Нет. Всё стояло на своих местах. Слишком чётко. Слишком правильно.

Следом мозг, как обычно, попытался притвориться умным и найти объяснение попроще: «Или у нас в Москве появились госпитали под открытым небом?»

Версия была тупой, я это понимал сразу, но она хотя бы цеплялась за реальность. Москва – город возможностей, апофеозов, конструкций и архитектурных «а давайте попробуем», но всё-таки это уже слишком. Даже для неё.

И ещё одна мысль, неприятно чёткая, упёрлась в лоб: «А что за надписи были перед глазами?» Глюки? Или я не глючу, а просто… не там?

Я попытался вспомнить, что было последним. Щиток. Пробки. Пальцы на пластике. Темнота. Дальше обрыв. Вместо привычной тяжести в голове – ясность. Вместо сухих глаз – нормальное, живое зрение. Логика не сходилась, и это раздражало почти физически.

Я прислушался к себе, и это смутило сильнее, чем небо. Я чувствую себя нормально.

Даже слишком нормально.

Под веками нет песка, как будто я реально выспался, причём не «пять часов и обратно в ад», а хорошо, крепко, по-человечески. Никакой ватной головы, никакой ломоты в запястье после мышки. Дыхание ровное. Язык не пересох. Сердце не колотится, хотя должно было бы, если бы я сейчас валялся в панике.

«Так, а что вообще я чувствую?» – повторяю я уже как проверку, потому что логика не сходится.

Я попробовал чуть повернуть голову, затем плечо, затем кисть, медленно, будто опасаясь, что любое движение вызовет боль, судорогу или слабость. Тело отвечало спокойно. Я даже почувствовал странную уверенность в мышцах, как после нормального отдыха, когда руки и ноги слушаются без внутреннего скрипа.

Я попытался осмотреться шире, хотя бы понять, лежу я на земле или на какой-то постели, и в этот момент моё поле зрения перекрыла надпись.

Перекрыла почти всё, даже небо. Белый цвет, ровные буквы, кириллица, без дрожи и без пиксельной каши. И самое мерзкое – она выглядела слишком нормально, слишком «правильно», как будто так и должно быть.

Приветствую, пользователь.

Выберите имя для системы.

«Имя для системы?»

Я замер на секунду, не потому что не понимал слова, а потому что услышал в них знакомую интонацию. Не человеческую. Сухую. Вежливую до безразличия. И такую, которую невозможно перепутать с галлюцинацией от недосыпа: галлюцинации обычно липкие, мутные, с ощущением дурного сна. Это было чистым и прямым, как сообщение на экране.

Ладно. Картина складывается.

«Я либо во сне, либо в дурке, либо во сне в дурке, либо в коме.»

Варианты, конечно, шикарные, но я это всё читал, я это видел, я это прожёвывал в сотне историй. Везде первый шаг одинаковый: вводишь имя и смотришь, что будет дальше. Только обычно это выглядит чуть веселее и чуть честнее.

Моё родное имя – Лев Евгеньевич. Нормальное. Но таскать его над головой в игре я не собираюсь. И ещё меньше я хочу, чтобы оно торчало где-то на табличке, если это вдруг не сон.

«В играх я всегда выбирал ник Леон, так с чего бы мне менять выбор здесь?»

Решение пришло спокойно. Я не мудрил. Я выбрал то, что уже было моим.

Я даже не стал говорить это вслух. Слова в такой системе обычно считываются мыслью, и это проще. Я чуть напрягся, как будто пытаясь толкнуть слово в воздух, и мысленно произнёс: «Леон.»

Имя пользователя зафиксировано.

Сообщение исчезло ровно тогда, когда я его дочитал, будто кто-то отслеживал взгляд и щёлкал тумблером: прочитал – убрал.

Следующая строка появилась так же спокойно, без вспышек и спецэффектов, просто – есть, как табличка перед лицом.

Пользователь.

Вы находитесь в буферной зоне мира Эхо.

Вы будете проходить обучение.

У вас есть 10 попыток.

После 10 смертей вы умрёте окончательно.

Я сглотнул.

Сама фраза про «10 смертей» должна была бы ударить по нервам сильнее. Наверное, ударила бы, если бы я видел кровь, если бы вокруг были стены больницы, если бы кто-то держал меня за руку. Но сейчас я лежал под небом, и мир выглядел настолько чистым, что мозг продолжал цепляться за мысль о сне.

«Так, а я что, умер?» – произнёс я мысленно, специально, как проверку, потому что если это «система», то она обычно слышит такие вещи.

Ответа не пришло.

Ладно.

Значит, либо этот вопрос здесь не предусмотрен, либо мне просто дают информацию и не собираются со мной спорить.

Я попытался действовать по привычке.

«Меню. Жизнь. ХП. Статус. Уровень. Справка.»

Я произнёс это сначала мысленно, потом почти незаметно шевельнул губами, как будто слово могло открыть окно, если я его «правильно» произнесу. Ничего не появилось.

Я напряг зрение, попытался «нащупать» интерфейс в поле зрения – пусто. Ни полосок, ни значков, ни привычных окон. Только небо и свет. Получается, от меня ждут не команды, а действий.

И если я не хочу тупить как первокурсник в первый день, то надо делать самое очевидное.

Я упёрся ладонями, почувствовал под ними землю, мягкую и плотную, и поднялся сначала на локти, потом сел. Голова не закружилась. Внутри ничего не поплыло. Я провёл ладонью по бедру, будто проверяя, что тело моё, что ткань моя, что ощущения настоящие. Потом поднялся на ноги.

И новая надпись вспыхнула так резко, что я на долю секунды дёрнулся, потому что она появилась не «вежливо», а как системное подтверждение, перекрыв часть обзора.

Функции тела работают.

Перенос завершён успешно.

Я стоял и смотрел на эти слова, и всё внутри наконец-то перестало делать вид, что это случайность. Что бы это ни было – сон, бред, кома или чья-то технология, – оно уже началось.

Я перевёл взгляд вниз, а затем вокруг, и только теперь понял, что именно у меня под ногами.

Я осмотрелся, но осматриваться-то было нечему.

Я стоял в поле зелёной травы, невысокой, где-то по щиколотку. Она была ровной, одинаковой, будто её не вырастили, а выставили параметром «трава: включить» и забыли про всё остальное. Ни кочек, ни камней, ни проплешин, ни дорожек – ни одной детали, за которую мог бы зацепиться взгляд и сказать себе: «Вот ориентир, вот направление, вот смысл.»

Я сделал шаг вперёд, потом ещё один. Трава слегка пружинила. Под подошвой не хрустело ничего. Земля была плотной, без грязи, без луж, без сырости. Никаких насекомых, которые должны были бы летать над таким полем, если оно настоящее. Никакого движения в траве, никакой живности, никакого шума, кроме моего дыхания.

Я посмотрел на себя.

Одежда – та же, что и дома. Мягкий спортивный костюм, растянутая домашняя футболка. Никакой «стартовой экипировки», никаких сюрпризов. Я выглядел так, будто вышел на кухню за водой, а не очнулся посреди чёрт знает чего.

Поле тянулось на всю локацию. Это была локация поля. Просто поле. И ничего.

Ни деревьев. Ни кустов. Ни холмов. Ни строений.

Я поднял голову и прищурился – свет бил в лицо резко, прямолинейно, как прожектор, но без ощущения жары. Солнце было одно, и это, почему-то, я отметил отдельно. Ну, хотя бы одно солнце.

Ни людей, ни монстров, ни новых сообщений.

Я покрутился по кругу, медленно, проверяя, не обманули ли меня глаза. В одну сторону – поле. В другую – поле. В третью – то же самое. Поле во все стороны до горизонта. Горизонт ровный, как линия.

И чем дольше я смотрел, тем сильнее эта ровность начинала раздражать. Пусто – слишком пусто. Так не бывает «случайно». Так бывает, когда пустоту делают намеренно.

И тут пришло следующее сообщение от системы.

Когнитивные функции зафиксированы.

Пользователь способен к мышлению.

Я моргнул, прочитал ещё раз – и не удержался.

«О, спасибо», – мысленно произнёс я, без всякого уважения и без желания играть в вежливость.