Я повар в Империи Гурманов

В прошлый раз после моей готовки он не вышел на работу целый день. Не потому что отпросился — потому что не смог.

Я прошёл к кухне и начал мыть руки.

— Готовься, — сказал я через плечо. — Сегодня будет интересно.

Пока я мыл руки, я вернулся в прошлую жизнь.

В ту, где я был великим шеф-поваром с тремя звёздами Мишлен. Мог бы иметь больше. Мог бы дожимать, идти дальше, выдавливать рынок и чужие кухни. Но не хотел. Это было бы неправильно по отношению к другим поварам. Да и честно — мне хватало.

Надменность во мне была. Наглость была. Дерзость, борзость — всё это тоже. Я никогда этого не отрицал. Но под этим всегда было другое.

Я любил готовить.

С детства.

Первый бутерброд я намазал себе в четыре года. Просто хлеб, который пёк отец. Настоящий, из печки. Масло. И варенье, которое собирали с огорода. Я откусил — и сразу понял: чего-то не хватает.

Свежести.

Я слез со скамейки и пошёл в огород. Перепробовал кучу травы и листьев. Горькое. Вяжущее. Пустое. И тогда я впервые познакомился с мятой. Сорвал лист, положил на хлеб, откусил — и понял, что это невкусно. Мята перебивает вкус. Лист слишком большой.

Но я не остановился.

Я начал думать.

Нарезал мяту мелко. Не понравилось. Вкус стал грязным. Тогда я попробовал выжать сок. Просто сдавил лист между пальцами и капнул на хлеб.

И вот тогда получилось.

Свежесть была. Вкус остался. Мята не давила, а подчёркивала. Это был мой первый осознанный кулинарный вывод. Мне было четыре года.

Отец был фермером. Настоящим, не телевизионным. Не из рекламных роликов и не из иностранных фильмов. Он сам ездил на рынок, сам продавал яйца, картошку, корнеплоды. У него было несколько гектаров земли. Огород. Поле. Работа.

Я рос рядом с ним. Он воспитывал меня как мужика, который должен продолжить его дело.

А я понял, что хочу готовить.

В десять лет я уже умел готовить сложные блюда из того, что было дома. В шестнадцать устроился в кафе на трассе, недалеко от нашей деревни. Обычное место для дальнобойщиков и случайных путников. Через полгода туда начали ехать специально. Объезжая платную дорогу. Просто чтобы поесть.

Вот тогда я понял окончательно.

Отец не принял это. Говорил, что это дурость. Что повара много не зарабатывают. Что мальчик из деревни не станет шефом. Я его понимал. Но не соглашался.

Потому что готовка была моей жизнью.

И когда я попал в этот мир, я обрадовался. По-настоящему. Потому что здесь всё было построено на гурманстве, на высокой кухне, на ингредиентах, которых мне не хватало раньше. На риске. На точности. На вкусе.

В какой-то момент я понял, что приготовил всё, что вообще можно приготовить. И сделал из этого шедевры.

И тогда во мне появилось странное желание.

Создавать невкусное.

Не просто плохое, а идеально невкусное. Настолько выверенное, настолько точное, чтобы оно работало как высокая кухня. Только наоборот.

Я вытер руки полотенцем и вернулся в настоящее.

Витя ждал.

И, честно говоря, мне его было немного жаль.

А сегодня я подготовил специальный набор ингредиентов.

Из тех, что заставляют плакать. Извиняться перед жизнью. И в какой-то момент всерьёз просить мать родить его обратно — желательно сразу взрослым и с другим выбором профессии.

Да, в прошлом мире у меня тоже были фанаты. И они приходили не за высокой кухней. Не за идеальной текстурой и сбалансированным вкусом. Они приходили именно за этим.

За ужасным.

За тем, что я сам называл низкой кухней. Даже не так — антикухней. Противоположностью всему, чему учат в академиях и на мастер-классах. Там, где ты точно знаешь, что делаешь, зачем делаешь и почему это должно быть плохо.

Именно поэтому это и работало.

Плохое блюдо, сделанное случайно, — это ошибка.

Плохое блюдо, сделанное осознанно, — это уже искусство.

Я умел собирать вкус так, чтобы он ломал ожидания. Чтобы сначала было терпимо. Потом странно. Потом неправильно. А потом — необратимо. Когда уже невозможно остановиться, но и продолжать не хочется.

Людям это нравилось. Не всем, конечно. Но тем, кто понимал, — очень.

Я посмотрел на Витю ещ