Я повар в Империи Гурманов

— Три процента получим уверенно, — утвердительно сказал я. — При текущем состоянии ингредиента. Есть даже шанс выйти чуть выше.

Лихоцкой прищурился.

— Вы поняли это по одному кусочку?

— Да.

Он медленно кивнул, призадумавшись.

— Интересно. Я впервые вижу повара, который по сырому ингредиенту сразу говорит состояние.

Он чуть повернул голову, словно сверяясь с памятью и слегка приподнял взгляд выше меня.

— Я знаю одну девушку с очень сильными рецепторами. Она различает любое гурманское блюдо и также по сырому продукту понимает качество. Но чтобы повар из Подмосковья так работал… это редкость.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— У вас уже есть звезда. Вы получили её в этом году?

— Да, — ответил я. — В этом году. Первая поварская звезда Гурмана.

Я не стал раздувать значение.

— Уровень стартовый. Для доступа и работы хватает.

Лихоцкой кивнул. Этого ему было достаточно, чтобы считать разговор закрытым и чтобы я мог полностью перейти к делу, не отвлекаясь на диалог.

А у меня в голове щёлкнуло другое. Звезда.

Здесь звёзды не про красивую рамку на стене и не про самолюбие. Здесь звезда Гурмана считается уровнем допуска. Чем их больше, тем шире список ингредиентов, с которыми можно иметь право работать и которые можно покупать официально. Чем выше допуск, тем ближе к тем продуктам, за которыми люди ездят в столицу и возвращаются с охраной.

Одна звезда уже была пропуском. Она открывала уровень ингредиентов, которые сейчас лежали у меня на столе и спокойно ждали огня. Без неё я бы не смог оформить покупку, не смог бы провести сделку и не смог бы приготовить так, чтобы потом не прилетело по линии контроля. В этом мире даже поварская работа оставляет следы в бумагах.

Свою пока еще единственную звезду я получил в восемнадцать. И это было сложно.

Начальные звёзды чаще получают дети поваров-аристократов. Повара из аристократических родов идут в академии, там их ведут по программе, там им дают доступ к тренировочным кухням и ингредиентам нужного класса, там их учат так, чтобы звезда была ожидаемым итогом, а то и не одна. Они просто идут по лестнице, и на каждой ступени им подают следующий шаг.

У меня лестницы не было. Точнее, она должна была быть, но отец этого тела решил иначе.

По документам и по крови я принадлежал к герцоговскому роду. Я понял это уже после того, как очнулся здесь и начал собирать картину по дневнику предшественника и тем обрывкам памяти, которые мне достались вместе с этим телом. Картина складывалась неприятная. Отец оказался тираном. Не тем тираном, который бьёт ради удовольствия, а тем, кто ломает человека «на пользу» и искренне считает, что делает правильно.

Он отправил своего сына в свободное плавание. Захотел, чтобы тот сам заработал себе и на академию, и на звёзды, и на будущий статус. Оставил только минимум.

У глав родов герцоговского уровня и выше есть возможность дать своему ребёнку низший аристократический статус. Баронский род. Не временную бумажку и не «игрушку», а полноценный родовой пакет с правами, обязанностями и местом в иерархии. Это выглядит как милость, пока не понимаешь, что тебе этим же закрывают часть дверей. Ты барон, значит ты уже обязан соответствовать, но доступа герцогского дома у тебя нет.

Отец оформил баронский род и купил кафе здесь, в Подмосковье, а именно в городе Чехов. Вроде как стартовый актив. По факту это было испытание. Мой предшественник это кафе легко раздолбал и привёл в упадок. Я восстанавливал его год. Пол, свет, вытяжка, столешницы. Я собирал всё руками, как будто от этого зависело, выживу я или нет.

В какой-то момент предшественник решил «сделать что-то особенное». Вероятнее всего, именно тогда он полез в эксперимент с редким ингредиентом. Редкий продукт, неправильная логика, желание доказать что-то отцу, который этого не увидит. Итог известен. Он ушёл из этого мира, а его место занял я.

Я до сих пор ловил себя на мысли, что в прошлом мире жил звёздами Мишлен. Там это было вершиной профессии. Здесь вершиной стали звёзды Гурмана. По сути то же стремление, только ставки другие. Ошибся здесь, и ты теряешь не репутацию. Ты теряешь жизнь.

Максимальный уровень звёзд, который сейчас ходит в разговорах, это сто двенадцать. У какого-то великого шефа из княжеского рода. Вроде даже у главы рода. Но это больше легенда. Этого повара давно никто не видел. Говорят, он ушёл в затворничество и делает новый рецепт, который изменит рынок. Я бы посмеялся над таким в прошлом мире, но здесь рецепты действительно способны менять правила.

Этот мир кормится магическими ингредиентами. В лесах не водятся обычные белочки и зайчики. Там живут магические животные. Растут травы, яблоки и груши, у которых другие названия и другой эффект. За год я начал в них ориентироваться. Не потому что мне нравилось учить каталоги, а потому что иначе работать нельзя.

Плюс у меня был дар этого тела. Он не боевой. Он не делает меня сильнее в драке. Он даёт информацию о качестве ингредиентов. Он показывает, насколько продукт сохранил потенциал, насколько он подходит для конкретной задачи, насколько он безопасен для кухни, если работать по правилам. Этот дар развивается. Я чувствую это по мелочам. Раньше я получал грубую оценку ингридиента, сейчас она стала точнее. И это делает меня поваром, который может отвечать за результат. За постоянку. За проценты.

Лихоцкой спросил про три процента, и я ответил уверенно именно потому, что видел состояние продукта.

Одна звезда дала мне право официально держать такие ингредиенты в холодильнике и брать за них деньги. После готовки мне нужно будет написать отчёт и отправить его в Имперскую канцелярию. Что приготовлено, из чего приготовлено, кому продано, какой род получил блюдо. Это часть контроля. Ингредиенты считаются ресурсом. Усиления считаются ресурсом. Отчёт считается обязанностью.

Конечно, существует подполье. «Чёрная кухня» звучит смешно, пока не понимаешь, что это рынок, где можно достать то, что официально тебе не продадут даже за любые деньги.

Там же ходят ингредиенты, с которыми работа напоминает рыбу фугу из моего прошлого мира. Ошибся в температуре, ошибся в соли, ошибся в разрезе, и двинул коней. В этом мире это не образное выражение.

Мне пока туда не хотелось. Я думал об этом, да. Иногда я ловил себя на мысли, что можно сходить и посмотреть, что там есть интересного, и попробовать использовать более серьёзные продукты. Потом я вспоминал, что у меня есть цель, и цель требует головы на плечах.

Моя основная задача проста. Заработать денег и попасть в поварскую академию. Академию звёзд. Эти академии раскиданы по Империи, но столичная считается одной из лучших. И мне повезло, что я оказался недалеко от столицы. Подмосковье рядом. Сюда приезжают те, кто хочет получить вкус и силу, но не любит стоять в столичных очередях.

И ещё одна мысль цепляла меня сильнее остальных. Девушка, о которой Лихоцкой упомянул. Та, у которой были максимальные рецепторы. Та, которая различает любое гурманское блюдо и по сырому продукту чувствует качество так, как будто держит в руках лабораторный прибор.

Она учится в столичной академии. Даже в моем мире я не знал таких людей. Может это какой-то дар или магия.

Мне хотелось бы с ней познакомиться. Не ради интриги. Я хотел понять механику. Как она это делает. Как она чувствует ингредиент. Что именно она видит там, где я пока вижу цифру и совпадение. Если я собираюсь брать звёзды дальше, мне нужно учиться у тех, кто видит больше.

Я вернулся взглядом к столу, к мясу, к остальным ингредиентам, которые уже ждали своего порядка. Тут важно было спокойствие. На таких продуктах суета съедает проценты быстрее, чем огонь.

Я открыл верхний шкаф, достал доску потяжелее и поставил её ближе к плите. Полотенце легло рядом. Нож я держал в руке, как держат инструмент, а не оружие.

На столе у меня лежало всё, что нужно для связки.

Я первым делом вынул из контейнера траву. Пучок выглядел как базилик, только лист темнее и плотнее, а прожилки как будто чуть серебрились на свету.

«Имперский якорник».

Так эту штуку называли в каталогах. Сам по себе он не давал ничего. Человек мог сожрать его пучком и получить ноль. Его задача работала только рядом с тем, что уже имеет эффект. Он сдерживал потерю эффектов, пока продукт встречается с температурой. Он не усиливал. Он сохранял. Маленькая страховка.

Я положил пару листьев отдельно, и обратно закрыл и убрал, чтобы они не высохли на воздухе. Этого хватит. На подобном закрепителе перебор даёт грязный вкус, и в таком блюде вкус начинает мешать механике.

Дальше я достал соль.

«Соль из Моря Черного Верха». Говорят, что верхняя часть воды всегда черного цвета, хоть и прозрачная.

У нас под Москвой моря нет, но рынок такие вещи доставляет, если есть деньги и бумага. Еще одно преимущество находиться рядом со столицей империи. География этого мира достаточно сильно отличается от моего. Честно не изучал, но охотники за ингредиентами знают её хорошо.

У этой соли был характер. Крупнее обычной, грань острее, и она растворялась неравномерно, если сыпануть как попало. Её берут не щедрой рукой, а счётом. Перебор режет эффект, недобор делает его рыхлым и уводит в сторону.

Я положил щепотку на керамическую тарелку и взял маленькую ложку. На глаз тут не работаю. Глаз в этом мире убивает людей.

Овощи я достал последними, чтобы не грелись и не отдавали сок раньше времени.

Две штуки, обе из списка, который любой аристократический повар знает с академии, а мне пришлось выучить на практике.

«Помидор Солнечной Вульпы». Плотный, мясистый, с тонкой кожей. В блюде он нужен не ради томата. Он даёт ровный сахар и сухую кислоту, которые держат связку и не дают мясу уйти в горечь на финише.

«Огурец Изумрудного Листа». Тонкий, почти сухой по соку, но с яркой свежестью. Его используют как стабилизатор вкуса и как подпорку для закрепителя. Он снимает перекос, когда ингредиент тянет в одну сторону, а соль тянет в другую.

Я убрал овощи на край и вернулся к главному.

Мясо.

Я достал «ЖЕЛАЛО-крокодила» и положил на доску. Кусок был тёмный, плотный, с прожилками, которые в этом свете казались почти чёрными. Я провёл по нему пальцами и поймал нужное ощущение. Структура держалась.

— Сковорода у вас какая будет, господин повар? — спросил Лихоцкой спокойно, как человек, который понимает, что результат начинается с металла.

— Та, которая держит температуру, — ответил я, не оборачиваясь.

Я вынул из-под плиты тяжёлую сковороду и поставил её на конфорку.

«Сковорода из чёрного базальт-железа».

Её любили за инерцию. Она медленно набирает жар и так же медленно отдаёт. На обычной посуде с таким мясом легко сорваться в перегрев и потерять часть эффекта. Здесь перегрев работает как нож.

Самый важный момент у этого стейка сидит в крови. Не в том, что течёт, а в том, что осталось внутри волокна. В той тёмной влажности, которая даёт продукту жизнь и удерживает его свойство. Пережаришь, выжжешь кровь, выжжешь смысл. Получишь просто дорогой кусок мяса с красивой коркой.

Я включил огонь и дал сковороде время. Не много. Ровно столько, сколько нужно.

Потом я взял чашку и капнул воду на металл.

Капля не должна убегать струйкой. Она должна собрать себя в шарик и начать кататься, как ртуть. Если она сразу шипит и исчезает, температура ушла выше. Если расплывается и лежит, значит жар не набрался.

Капля собралась. Покатилась. Держит.

Я убрал чашку.

Вот здесь и включался мой прошлый опыт. Там я работал с огнём, временем и мясом ради вкуса. Здесь я работаю тем же самым ради процента, и вкус идёт следом как бонус.

Я взял соль и отмерил нужное количество. Положил её на мясо не горстью, а точками, чтобы она растворилась ровно. Потом добавил листья «Имперского якорника», слегка растёр их пальцами и провёл по поверхности стейка. Лист не должен гореть. Он должен касаться мяса и отдавать свойство, пока идёт жар.

Овощи я пока не трогал. Они пойдут позже, когда мясо уже будет снято и начнёт отдыхать. Их задача держать финиш и не дать эффекту расползтись, когда мясо отдаёт сок.

Лихоцкой наблюдал молча. Охранник тоже молчал. Он стоял так, как стоят люди, которые привыкли, что их кормят ради результата, а не ради удовольствия.

— Вы уверены, что не пережарите? — спросил Лихоцкой.

Я не поднял головы.

— Я вижу температуру, — сказал я. — И я вижу состояние продукта. Мне этого хватает.

Я взял щипцы, поднял стейк на секунду, чтобы проверить плотность, и положил обратно на доску.

Сковорода ждала. Время тоже.

Я вдохнул, коротко, и перенёс мясо на металл.

Звук был правильный. Не треск. Ровный, плотный шип, который говорит, что корка пойдёт, а сердце останется живым.

Первую сторону нельзя дёргать. Ей нужно время, чтобы схватиться и закрыть поверхность. Если я полезу раньше, то сорву корку, открою волокно, и кровь найдёт щель. А у «ЖЕЛАЛО-крокодила» половина смысла сидит именно там, в этой тёмной влажности, которая ещё держится внутри. Дам ей вытечь на сковороду, и проценты уйдут вместе с шипением.

Я держал щипцы в руке, но не касался мяса. Смотрел на край, на тонкую линию, где цвет начинает меняться. Это всегда честнее любых секунд. Секунды врут. Край говорит правду.

Сковорода из базальт-железа тянула жар ровно. Я подстроил огонь так, чтобы металл не уходил вверх. Тут важнее стабильность. Рывок температуры делает корку красивой, а сердце убивает.

Я видел боковым зрением, как Лихоцкой подался вперёд. Он собирался что-то сказать, и я заранее понял, что он скажет. Вопрос. Уточнение. Контроль. У них это рефлекс, как у меня рефлекс держать нож правильно.

Я поднял ладонь, не оборачиваясь.

— Сейчас не говорите.

Пауза получилась короткой и жёсткой. Я не давил. Я просто ставил тишину на место.

Лихоцкой замолчал сразу. Не обиделся, не вздёрнулся. Он понял цену момента. Империя зовётся Империей гурманов не потому, что здесь любят дорогие продукты. Здесь любят результат. И всё чаще любят вкус. Чем опаснее ингредиент, чем тяжелее и страшнее место добычи, и тем интереснее он раскрывается. Люди уже давно охотятся не только за усилением. Они охотятся за ощущением. За тем, что не повторить дома.

Я стоял над сковородой и слушал мясо.

Шип стал плотнее, глубже. Потом чуть ровнее. Это был знак, что поверхность запечаталась и перестала отдавать влагу наружу. Я слегка подцепил край щипцами и отпустил. Мясо не прилипало. Держится.

Теперь самый мерзкий момент. Переворот.

Тут ошибаются не те, кто слабый. Тут ошибаются те, кто торопится на секунду. Когда всё уже схватилось, и кажется, что пора, рука идёт, и корка срывается не полностью, оставляя маленькую щель, и она становится дорогой дырой.

Я выдохнул коротко и перевернул одним движением, не раскачивая мясо и не играясь с ним, используя все свои навыки из прошлой жизни. Я готовил разное дорогое мясо, но это было одно из самых дорогих из них.

Корка держалась. Плотная, ровная, тёмная, без разрывов. Кровь не потекла. Мясо не заплакало на сковороду.

Я на секунду расслабил пальцы на щипцах и снова собрал хват. Вторую сторону важно вести быстрее. Она схватывается легче. И тут уже нельзя увлечься коркой так, чтобы перегреть центр. Мне нужна рабочая середина. Живая. Та, где кровь остаётся внутри и остаётся носителем свойства.

Я сдвинул огонь на полшага вниз. Совсем чуть-чуть. И снова посмотрел на край. Он менялся быстрее.

Духовка у меня уже была прогрета. Я включил её заранее. Поставил её разогреваться ещё до того, как у порога появились гости. Да и вообще, вся кухня, до момента поворачивания таблички "Открыто", у меня готова за час. Привычка из прошлого мира.

Я достал решётку, поставил на противень. Решётка важна. На противне мясо запотеет снизу и потеряет то, что я только что сохранил.

Когда вторая сторона дошла, я снял стейк со сковороды и положил на решётку. Не в духовку сразу. На секунду дать ему выдохнуть. Мясо тоже любит отдых.

Я положил рядом листья «Имперского якорника». Не сверху на корку, а рядом, чтобы тепло вытянуло из них нужное, а огонь не сжёг. Закрепитель должен работать, а не превращаться в уголь.

Потом отправил решётку в духовку, температура там была мягкая, ровная. Там мясо доходит, а не жарится, там центр набирает нужное состояние без удара по крови.

Я закрыл дверцу и только тогда повернул голову.

Лихоцкой смотрел на меня так же спокойно, но уже внимательнее. Он видел, что я не играю в кухню, я веду её.

— Теперь можете говорить, — сказал я.

Он чуть усмехнулся.

— Вы и вправду не любите, когда вам мешают.

— Я люблю, когда блюдо получается, — ответил я. — Остальное вторично.

Я вернулся к столу и занялся овощами.

«Помидор Солнечной Вульпы» я разрезал пополам и вынул сердцевину. Она здесь лишняя. Сок может увести вкус и сделать финиш мокрым. Мне нужна плоть, сладость и сухая кислота. Я нарезал мякоть крупно, чтобы она держала форму и не превратилась в кашу.

«Огурец Изумрудного Листа» я не чистил полностью. Снял полосами. Его так прозвали из-за того, что его листья были крепкими как изумруды, и ими легко можно было порезаться. В руках опытного мастера его листья превращались в отличные ножи для работы с определенными ингредиентами.

Его кожура давала ту самую резкую свежесть, которая возвращает блюду контроль, когда мясо тянет в тяжесть. Нарезал тонко, почти лепестками.

И ещё один овощ я достал отдельно. Диковинный, редкий, и как раз из той категории, что в каталогах идут мелким шрифтом, потому что обычным людям они не нужны.

«Лунная репа».

Она выглядела как маленькая белая луковица, только поверхность была гладкой, почти фарфоровой, и по ней шли еле заметные серые прожилки, как трещинки на старой керамике. Если приглядеться, они двигались от света. Не магией в лоб, а эффектом. Как будто овощ запоминал, откуда на него смотрят.

Эта штука сама по себе тоже не давала силы. Она держала вкус. Она связывала тяжёлое и свежее так, чтобы блюдо не разваливалось в ощущении. Её добавляли в самом конце, и только чуть-чуть. Перебор превращал всё в аптеку.

Я нарезал «Лунную репу» тончайшими пластинами. Почти прозрачными. Положил рядом.

На сковороде остался жир и соки от корки. Я не стал их вытирать. Я убрал огонь и дал металлу успокоиться. Потом вернул сковороду на конфорку и бросил туда помидор. Он должен взять жар и поднять остатки вкуса, не превращая всё в подливу.

Соль из Моря Черных Верхов я добавил ровно в момент, когда помидор начал схватываться, а не когда он сырой. Так грань соли раскрывается ровно, без удара.

Пара лепестков огурца пошла позже. В конце. Ему нужна температура, которая не убьёт свежесть.

Я слушал духовку. Смотрел на таймер, но доверял не ему. Таймер для людей, которые готовят по схеме. Я готовил по мясу.

Прошло немного времени. Я открыл духовку и выдвинул решётку. Стейк выглядел правильно. Не пересушенный. Не сырой. Живой, но собранный. Я коснулся его боком щипцов, проверяя упругость. Он отвечал ровно так, как должен отвечать продукт, который держит кровь внутри и держит эффект.

Я вынул решётку и оставил мясо отдыхать. Это ещё один момент, где можно всё убить. Если резать сразу, сок пойдёт наружу. Сок здесь дорогой.

Лихоцкой смотрел и молчал.

Охранник тоже молчал, но я видел, как он напрягся. Он понял, что ему сейчас принесут не просто еду. Ему принесут то, за что заплатили слишком много денег, чтобы ошибиться на мелочи.

Я собрал гарнир в тарелку. Помидор, огурец, тонкий след «Лунной репы», немного листа «Королевского якорника» рядом, как печать, а не как украшение.

Потом подошёл к стейку и только тогда взял нож.

Самый последний шаг всегда самый простой и самый опасный. Потому что руки уже хотят закончить.

Я сделал первый рез. Лезвие вошло плавно. Внутри была та самая тёмная живость, которая должна быть. Кровь не хлынула. Она держалась в мясе и выходила тонко, как нужно. Это означало, что я не потерял главное.

Я поднял взгляд на Лихоцкого.

Глава 3

Я нарезал мясо идеально ровными кусочками.

Настолько ровными, что можно было поставить на весы и быть уверенным: каждый ломтик отзовётся одним и тем же граммом, одной и той же толщиной, одним и тем же сопротивлением ножу. Это не понты. Это дисциплина. На таких продуктах дисциплина отделяет повара от человека, который просто «пожарил».

И, как обычно, остался маленький кусок для меня.

Он был не из центра, где всё ровно и предсказуемо, а с края. Там, где чуть больше жил, чуть больше жира. Там, где характер мяса виден без прикрас. Если что-то пошло не так, это место выдаст первым. Если всё пошло правильно, оно же даст самое честное удовольствие.

Я взял этот кусочек двумя пальцами, почти автоматически проверяя, не слишком ли он горячий. Он был тёплый. Правильный. Мясо уже успело отдохнуть, сок внутри успокоился, а волокна перестали сопротивляться друг другу. Я положил мясо в рот.

Сначала было ощущение плотности — короткое, как щелчок. Потом мясо начало поддаваться. Не разваливаться и не крошиться, а именно таять, уступая теплу языка, отдавая себя слоями. Жир не бил в лоб, он расползался мягко, как будто смазывал вкус изнутри и делал его объёмным.

И вот тогда меня накрыло. Это был не эффект, а вкус. В моём прошлом мире я ел хорошее мясо. Очень хорошее. Я знал, что такое идеальная корка, правильная температура, выдержка, техника. Я знал, как должно быть. Я думал, что умею сравнивать.

Здесь сравнивать было не с чем.

У «ЖЕЛАЛО-крокодила» вкус жил иначе. Он не был просто «мясом». Он был… глубоким. С тёмной сладостью на фоне, с лёгкой горчинкой, которая не мешала, а подчёркивала. И где-то в конце, когда кусочек уже исчезал, оставалось ощущение свежести — странное, не кухонное. Как будто этот продукт до последнего держал в себе движение.

У меня реально потекли слюнки. Не от голода. От того, насколько всё сложилось. От того, что я попал в точку. Я поймал себя на идиотской мысли: я бы мог сейчас молчать и просто жевать ещё, как самый обычный гость, который впервые попробовал что-то, что не умещается в привычные рамки.

Но я повар. И это было хуже. Потому что я понимал, почему так.

Я ощущал, что корка запечаталась ровно, что кровь не ушла в металл, что духовка довела центр без удара, что соль легла точками и раскрылась там, где должна, что закрепитель сделал своё дело и не превратился в горечь. Я понимал, что мне не просто «повезло». Я это собрал.

И от этого удовольствие было ещё сильнее.

Я проглотил, медленно, и только после этого позволил себе выдохнуть.

На секунду. Совсем коротко.

Потом я посмотрел на нарезку и снова стал Данте — человеком, который отвечает за чужой результат, а не за собственное наслаждение.

Я съел этот кусочек не только ради того, чтобы побаловать свои вкусовые сосочки.

Он был нужен мне как проверка. Последняя.

Дар отозвался сразу. Не вспышкой и не эмоцией — сухой, рабочей фиксацией. Блюдо держало эффект. Полностью. Без провалов и разрывов. Стейк был приготовлен правильно, именно так, как нужно для «ЖЕЛАЛО-крокодила».

Эффект для едока выходил в коридоре от двух целых девяти десятых до трёх целых четырёх десятых процента — в зависимости от того, насколько развит источник магии. Это был честный диапазон, без приписок и без лжи. Значит, я нигде не накосячил.

Я, конечно, не получил эти проценты целиком. Чтобы забрать три процента, нужно съесть всё блюдо. Но даже проба дала мне отклик. Небольшой. Две, ну может быть, три десятых процента. Капля. Но и она прошлась по источнику мягко и приятно, как тёплая волна. Организм это почувствовал и отреагировал. Без всплеска, без перегруза — чистым блаженством.

Герцог всё это время молчал и смотрел на меня.

Он прекрасно понимал, что происходит. Понимал, что повар обязан проверить результат. И понимал, что если результат не подтвердится, денег он не заплатит. Всё честно.

Я взял себя в руки, поднял на него взгляд и заговорил уже спокойно, без остатка вкуса в голове.

— Блюдо готово полностью. Можете приступать. Рекомендую начинать сейчас.

Короткая пауза.

— Если есть будет не вы, а ваш охранник, прошу оплатить счёт. Двести пятьдесят тысяч. Как вам удобнее.

— Наличными, — ответил он сразу. — И я бы хотел…

Я перебил, не грубо, но чётко.

— Я могу указать в отчёте только то, что блюдо было съедено вами. Меня это устраивает. Вас — тоже.

Он на секунду задумался, потом мягко кивнул.

— Да. Это приемлемо.

— Тогда я вас не отвлекаю. Приятного аппетита.

Я повернулся к Вите. Объяснять ничего не пришлось. Он без слов понял, взял тарелку и отнёс её к столу, где сидел охранник герцога.

Сам герцог остался на месте. Он продолжал сидеть и смотреть на меня.