Остров сокровищ

— Доктор меня доконал, — пробормотал он. — В ушах звенит. Уложи меня обратно.

Не успел я толком ему помочь, как он сам повалился на прежнее место и некоторое время лежал молча.

— Джим, — сказал он наконец, — ты сегодня видел того моряка?

— Чёрного Пса? — спросил я.

— Ага, Чёрного Пса, — сказал он. — Он негодяй, да только подослали его люди похуже. Если мне никак не удастся уйти и они вручат мне чёрную метку, запомни: им нужен мой старый морской сундук. Садись на лошадь… Ты ведь умеешь ездить верхом? Ну так садись и скачи к… Ладно, уж скажу как есть! К этому проклятому докторишке. Вели ему созвать всех — мировых судей и прочих. Пусть накроют их здесь, в «Адмирале Бенбоу»: всю старую команду Флинта, всех до единого, кто ещё жив. Я был у старого Флинта первым помощником капитана, был, и только я один знаю, где это место. Он открыл мне его в Саванне, когда лежал при смерти — вот как я сейчас, видишь? Но ты ничего не рассказывай, если только они не вручат мне чёрную метку или ты вновь не увидишь Чёрного Пса либо моряка с одной ногой, Джим. Особенно того, с одной ногой.

— А что такое чёрная метка, капитан? — спросил я.

— Это вызов, приятель. Если мне её вручат, тогда и расскажу. А ты гляди в оба, Джим. Честное слово, поделюсь с тобой поровну.

Он ещё немного говорил бессвязно, всё более слабым голосом. Вскоре я дал ему лекарство, и он принял его послушно, как ребёнок, заметив: «Если кому из моряков и нужны снадобья, так это мне». После этого он наконец погрузился в тяжёлый сон, похожий на забытьё, и я оставил его. Не знаю, что бы я сделал, если бы всё шло своим чередом. Наверное, рассказал бы обо всём доктору: я смертельно боялся, что капитан пожалеет о своей откровенности и прикончит меня. Но в тот вечер мой бедный отец внезапно умер, и всё остальное сразу отошло на второй план. Горе, хлопоты с похоронами, приходившие соседи и работа на постоялом дворе, которую нельзя было бросить, так заняли меня, что я почти не находил времени подумать о капитане, не говоря уже о том, чтобы его бояться.

На следующее утро он, конечно, спустился вниз и, как обычно, сел за еду, хотя съел немного. Боюсь, зато рома выпил больше обыкновенного: сам наливал себе за стойкой, хмурился, шумно сопел, и никто не решался ему перечить. Вечером накануне похорон он напился, как прежде. В доме, где оплакивали покойного, было невыносимо слышать, как он горланит свою скверную старую морскую песню. Но, хоть он и ослабел, мы все по-прежнему боялись его до смерти. Доктора же срочно вызвали к больному за много миль от нас, и после смерти отца он в доме больше не появлялся. Я уже говорил, что капитан был слаб, и, похоже, силы к нему не возвращались, а только убывали. Он с трудом взбирался по лестнице и спускался обратно, бродил из общей комнаты к стойке и назад, иногда высовывал нос за дверь, чтобы вдохнуть запах моря. По пути он держался за стены и дышал часто и тяжело, словно взбирался на крутую гору. Ко мне он почти не обращался и, по-моему, едва ли помнил, в чём мне признался. Зато настроение у него менялось ещё резче, а нрав, насколько позволяла болезнь, стал ещё буйнее. Теперь, напившись, он мог вдруг выхватить абордажную саблю и положить обнажённый клинок перед собой на стол. При всём том он меньше замечал окружающих, словно ушёл в свои мысли и временами даже терял их нить. Однажды, к нашему великому удивлению, он затянул совсем другую песню — что-то вроде деревенской песни о любви. Должно быть, выучил её ещё юношей, до того как ушёл в море.

Так шли дела до следующего дня после похорон. Около трёх часов пополудни, в лютый мороз и туман, я стоял у двери, погружённый в печальные мысли об отце, и увидел, что по дороге к нам медленно приближается человек. Было ясно, что он слеп: он ощупывал палкой дорогу перед собой, а глаза и нос ему закрывал большой зелёный козырёк. Он горбился, то ли от старости, то ли от слабости, и носил огромный старый, рваный морской плащ с капюшоном. Из-за плаща он казался и вовсе уродливо скрюченным. Никогда в жизни я не видел человека страшнее. Не доходя до постоялого двора, он остановился и странным голосом, нараспев, обратился в пустоту перед собой: — Не найдётся ли доброй души, которая скажет бедному слепцу, потерявшему драгоценное зрение при доблестной защите родной Англии — храни Господь короля Георга! — где он сейчас находится, в какой части страны?

— Вы у постоялого двора «Адмирал Бенбоу», в бухте Чёрного холма, любезный, — ответил я.

— Слышу голос, — сказал он. — Молодой голос. Подай мне руку, добрый юноша, и проводи внутрь.

Я протянул руку, и это жуткое безглазое существо с вкрадчивым голосом вмиг стиснуло её, словно тисками. От неожиданности я попытался вырваться, но слепец одним движением притянул меня к себе.

— А теперь, мальчик, — сказал он, — веди меня к капитану.

— Сударь, — сказал я, — честное слово, не смею.

— Ах вот как! — усмехнулся он. — Веди прямо к нему, иначе сломаю тебе руку.

И тут же так вывернул мне руку, что я вскрикнул.

— Сударь, — сказал я, — я ведь ради вас говорю. Капитан уже не тот, что прежде. Он сидит с обнажённой абордажной саблей. Другой господин…

— Ну, шагай, — перебил слепец. Никогда я не слышал голоса столь жестокого, холодного и отвратительного. Он испугал меня сильнее, чем боль, и я сразу подчинился: вошёл в дом и направился в общую комнату, где сидел наш старый больной буканьер, отупевший от рома. Слепец не отставал ни на шаг, сжимал меня железной хваткой и наваливался так, что я едва выдерживал его вес. — Подведи меня прямо к нему, а когда он меня увидит, крикни: «К тебе друг пришёл, Билл». Не сделаешь — будет вот так. — Он снова дёрнул меня за руку, и мне показалось, что я сейчас лишусь чувств. Я до того испугался слепого нищего, что забыл о страхе перед капитаном и, открыв дверь общей комнаты, дрожащим голосом выкрикнул веленные слова.

Бедный капитан поднял глаза, и одного взгляда ему хватило, чтобы мгновенно протрезветь. У него был не столько испуганный, сколько смертельно больной вид. Он попытался встать, но, думаю, сил на это у него уже не осталось.

— Сиди, где сидишь, Билл, — сказал нищий. — Я хоть и не вижу, зато услышу, как шевельнётся палец. Дело есть дело. Протяни левую руку. Мальчик, возьми его за левое запястье и подведи руку к моей правой.

Мы в точности исполнили приказ. Я увидел, как слепец переложил что-то из пригоршни той руки, в которой держал палку, на ладонь капитана. Пальцы капитана тотчас сомкнулись.

— Вот и всё, — сказал слепец. С этими словами он внезапно выпустил меня и с поразительной уверенностью и проворством выскочил из комнаты на дорогу. Я всё ещё стоял не шевелясь и слышал, как вдали затихает постукивание его палки.

Прошло некоторое время, прежде чем мы с капитаном опомнились. Наконец, почти одновременно, я выпустил его запястье, которое всё ещё держал, а он поднёс к себе руку и пристально взглянул на ладонь.

— Десять часов! — вскричал он. — Шесть часов. Ещё успеем их перехитрить! — И вскочил на ноги.

Но тут же пошатнулся, схватился за горло, на миг замер, качаясь, а потом со странным звуком рухнул во весь рост лицом вниз.

Я сразу бросился к нему, зовя мать. Но спешить было уже напрасно. Капитан умер на месте от сильнейшего апоплексического удара. Странно, но я и сам не могу этого объяснить: я никогда не любил этого человека, хотя в последнее время начал его жалеть. И всё же, увидев его мёртвым, я разрыдался. Это была вторая смерть в моей жизни, а боль от первой ещё не утихла.

IV. Морской сундук

Разумеется, я сразу рассказал матери всё, что знал, хотя сделать это следовало гораздо раньше. Мы тут же поняли, в какое трудное и опасное положение попали. Часть денег капитана — если у него вообще были деньги — по праву причиталась нам. Но едва ли его товарищи по плаванию, особенно те двое, которых я уже видел, Чёрный Пёс и слепой нищий, захотели бы отдать добычу в уплату долгов покойника. Капитан велел мне немедленно сесть на лошадь и скакать за доктором Ливси, но тогда мать осталась бы одна, без защиты. Об этом не могло быть и речи. Да и вообще оставаться в доме нам обоим казалось невозможным: даже угли, осыпавшиеся в кухонном очаге, и тиканье часов пугали нас. За окном нам всё чудились приближающиеся шаги. Капитан лежал мёртвый на полу общей комнаты, а где-то поблизости, возможно, бродил отвратительный слепец, готовый вернуться в любую минуту. Порой от страха я чуть не выпрыгивал из собственной кожи. Нужно было поскорее что-то решить, и наконец мы надумали вместе пойти за помощью в соседнюю деревушку. Надумали — и тут же отправились. Даже не покрыв головы, мы выбежали в сгущающиеся сумерки и морозный туман.

Деревушка находилась всего в нескольких сотнях ярдов, но из гостиницы её не было видно: она лежала за соседней бухтой. Меня ободряло то, что идти туда предстояло в сторону, противоположную той, откуда появился слепец и куда он, должно быть, ушёл. Дорога заняла считаные минуты, хотя мы то и дело останавливались, хватали друг друга за руки и прислушивались. Но ничего необычного слышно не было — только тихий плеск волн да хриплые крики лесных обитателей.

Когда мы добрались до деревушки, в домах уже зажгли свечи. Никогда не забуду, как обрадовал меня их жёлтый свет в окнах и дверях. Но, как выяснилось, это было всё утешение, на которое мы могли здесь рассчитывать. Ни одна душа не согласилась вернуться с нами в «Адмирал Бенбоу» — казалось бы, людям должно было стать стыдно. Чем больше мы рассказывали о своей беде, тем упорнее все — мужчины, женщины и дети — прятались по домам. Имя капитана Флинта было мне незнакомо, зато кое-кто в деревне знал его отлично, и одно это имя внушало ужас. Некоторые мужчины, работавшие в поле по другую сторону от «Адмирала Бенбоу», вспомнили, что видели на дороге нескольких незнакомцев. Приняв их за контрабандистов, они поспешили прочь. А один человек даже заметил небольшой люггер в бухточке, которую мы называли Киттовой ямой. Впрочем, любой товарищ капитана напугал бы их до смерти. Словом, несколько человек охотно согласились поскакать к доктору Ливси, жившему в другой стороне, но защищать гостиницу не вызвался никто.

Говорят, трусость заразительна. Зато спор иной раз придаёт смелости. Когда все высказались, мать обратилась к ним с речью. Она заявила, что не позволит пропасть деньгам, которые принадлежат её осиротевшему сыну.

— Если никто из вас не решается, мы с Джимом решимся, — сказала она. — Вернёмся той же дорогой. Не ждите от нас благодарности, здоровенные трусы! Мы откроем этот сундук, даже если придётся поплатиться жизнью. А у вас, миссис Кроссли, я попрошу сумку — сложить в неё наши законные деньги.

Конечно, я сказал, что пойду с матерью. Все закричали, что мы поступаем безрассудно, но даже тогда ни один мужчина не вызвался пойти с нами. Они только дали мне заряженный пистолет на случай нападения и пообещали держать осёдланных лошадей наготове, если на обратном пути за нами погонятся. А один парень должен был скакать к доктору за вооружённой помощью.

Сердце у меня так и колотилось, когда мы вдвоём отправились в холодную ночь навстречу опасности. Поднималась полная луна, красновато проступая над верхней кромкой тумана. Мы заторопились ещё сильнее: было ясно, что, прежде чем мы выйдем из гостиницы, она осветит всё вокруг как днём и любой наблюдатель увидит, как мы уходим. Мы быстро и бесшумно пробирались вдоль изгородей. До самой гостиницы мы не увидели и не услышали ничего, что усилило бы наш страх, и с облегчением закрыли за собой дверь «Адмирала Бенбоу».

Я тотчас задвинул засов. Некоторое время мы стояли в темноте, переводя дух, одни в доме с телом капитана. Потом мать взяла свечу у стойки, и мы, держась за руки, вошли в общую комнату. Капитан лежал там, где мы его оставили: на спине, с открытыми глазами и вытянутой рукой.

— Опусти штору, Джим, — прошептала мать. — А то они могут заглянуть с улицы.

Когда я опустил штору, она сказала:

— Теперь надо снять ключ с этого тела. Только кто же решится к нему прикоснуться?

При последних словах она всхлипнула.

Я сразу опустился на колени. Рядом с рукой капитана лежал маленький кружок бумаги, почерневший с одной стороны. Я не сомневался, что это чёрная метка. Подняв её, я увидел на обороте короткое послание, написанное чётким, красивым почерком: «Тебе дано время до десяти вечера».

— Ему дали время до десяти, мама, — сказал я. В ту же секунду наши старые часы начали бить. От неожиданного звука мы страшно перепугались, но часы пробили всего шесть, и это была хорошая новость.

— Теперь ключ, Джим, — сказала мать.

Я обыскал его карманы один за другим. В них нашлись лишь несколько мелких монет, напёрсток, нитки и толстые иглы, кусок табака, свитого в косицу и обкусанного с конца, нож с кривой рукоятью, карманный компас и коробочка с огнивом. Я уже начал отчаиваться.

— Может, он у него на шее? — предположила мать.

Пересилив отвращение, я разорвал ворот его рубахи. Так и было: ключ висел на просмолённом шнурке. Я перерезал шнурок его же ножом. Эта удача вселила в нас надежду, и мы поспешили наверх, в маленькую комнату, где капитан спал всё это время и где с самого дня его приезда стоял сундук.

С виду это был обычный морской сундук. На крышке раскалённым железом выжгли букву «B», а углы от долгого и грубого обращения были избиты и обломаны.

— Дай мне ключ, — сказала мать. Замок заедал, но она мигом повернула ключ и откинула крышку.

Из сундука сильно пахнуло табаком и дёгтем. Сверху лежал только костюм из очень хорошей ткани, тщательно вычищенный и сложенный. Мать сказала, что его ни разу не надевали. Под костюмом обнаружилась всякая всячина: квадрант, жестяная кружка, несколько брусков табака, две пары великолепных пистолетов, серебряный слиток, старые испанские часы и другие безделушки, большей частью иностранные и почти ничего не стоившие, циркуль в латунной оправе и пять или шесть диковинных раковин из Вест-Индии. Впоследствии я часто задумывался, зачем капитан таскал эти раковины с собой, когда скитался по свету, скрываясь от преследователей со своей виной на душе.

Пока мы нашли только серебро и безделушки, а искали совсем другое. Ниже лежал старый морской плащ, побелевший от соли за долгие плавания. Мать нетерпеливо вытащила его, и перед нами оказались последние вещи в сундуке: завёрнутый в клеёнку свёрток, похожий на пачку бумаг, и холщовый мешок, который при прикосновении зазвенел золотом.

— Пусть эти негодяи знают, что я честная женщина, — сказала мать. — Возьму только то, что нам причитается, ни фартинга сверх того. Держи сумку миссис Кроссли.

Она принялась перекладывать монеты из матросского мешка в сумку, которую я держал, отсчитывая долг капитана по счёту гостиницы.

Дело оказалось долгим и трудным: монеты были из разных стран, всякого размера — дублоны, луидоры, гинеи, пиастры и бог знает что ещё. Всё это было перемешано. К тому же гинеи были едва ли не самыми редкими монетами, а мать умела вести счёт только в гинеях.

Мы отсчитали примерно половину, когда я вдруг схватил мать за руку. В тихом морозном воздухе раздался звук, от которого сердце у меня подскочило к горлу: по мёрзлой дороге постукивала палка слепца. Стук приближался, а мы сидели, затаив дыхание. Палка резко ударила в дверь гостиницы. Потом мы услышали, как поворачивается ручка и гремит засов: слепец пытался войти. Затем и в доме, и снаружи надолго воцарилась тишина. Наконец стук возобновился и, к нашей невыразимой радости, стал удаляться, пока совсем не затих.

— Мама, бери всё, и пойдём отсюда, — сказал я. Я был уверен, что запертая дверь покажется слепцу подозрительной и скоро сюда нагрянет вся его шайка. Но как же я радовался, что задвинул засов! Понять это мог лишь тот, кто сам встречал ужасного слепца.

Мать, как ни была напугана, наотрез отказалась взять хоть на грош больше положенного и столь же упорно не желала довольствоваться меньшим. До семи часов, говорила она, ещё далеко; она знает, что ей причитается, и своё получит. Она всё ещё спорила со мной, когда далеко на холме раздался негромкий свист. Нам обоим этого хватило с избытком.

— Возьму, сколько успела, — сказала мать, вскакивая.

— А я возьму вот это в счёт недостающего, — сказал я и поднял свёрток в клеёнке.

В следующий миг мы уже на ощупь спускались по лестнице, оставив свечу возле опустевшего сундука. Ещё мгновение — и мы открыли дверь и бросились прочь. Мы ушли как раз вовремя. Туман быстро рассеивался; луна уже ясно освещала возвышенности по обе стороны дороги. Лишь на самом дне ложбины, вокруг гостиницы, ещё держалась тонкая пелена, скрывавшая начало нашего бегства. Не пройдя и половины пути до деревушки, чуть выше подножия холма, мы должны были выйти на лунный свет. Но и это было не всё: до нас уже доносился топот нескольких бегущих людей. Оглянувшись, мы увидели быстро приближавшийся огонёк, который метался из стороны в сторону. Значит, кто-то из них нёс фонарь.

— Милый мой, — вдруг сказала мать, — бери деньги и беги. Я сейчас лишусь чувств.

Я подумал, что теперь нам обоим конец. Как я проклинал трусость соседей! Как винил бедную мать за её честность и жадность, за недавнюю безрассудную храбрость и внезапную слабость! К счастью, мы как раз дошли до маленького моста. Я помог матери, едва державшейся на ногах, добраться до края склона. Там она вздохнула и повалилась мне на плечо. Не знаю, откуда у меня взялись силы, да и обошёлся я с ней, боюсь, грубо, но мне удалось стащить её вниз по склону и немного затянуть под мост. Дальше сдвинуть её я не мог: мост был таким низким, что самому мне приходилось под ним ползти. Так мы и остались — мать почти целиком на виду, а оба мы были так близко к гостинице, что могли слышать доносившиеся оттуда звуки.

V. Конец слепца

Любопытство моё в каком-то смысле оказалось сильнее страха. Я не мог оставаться на месте и снова подполз к откосу. Пригнув голову за кустом дрока, я видел дорогу перед дверью нашей гостиницы. Едва я устроился, как показались мои враги. Их было человек семь или восемь. Они бежали во весь дух, и ноги их стучали по дороге вразнобой. На несколько шагов впереди мчался человек с фонарём. Трое бежали вместе, держась за руки, и даже сквозь туман я разглядел, что средний из них — слепой нищий. В следующий миг его голос подтвердил мою догадку.

— Ломайте дверь! — крикнул он.

— Есть, сэр! — отозвались двое или трое и бросились к «Адмиралу Бенбоу». Человек с фонарём побежал следом. Тут они остановились и заговорили тише, словно удивились, обнаружив дверь открытой. Но заминка длилась недолго: слепец снова принялся командовать. Его голос стал громче и пронзительнее, будто его жгли нетерпение и ярость.

— Внутрь, внутрь, внутрь! — завопил он и осыпал их руганью за промедление.

Четверо или пятеро тотчас подчинились, а двое остались на дороге с грозным нищим. Наступила пауза, потом раздался удивлённый возглас, и кто-то крикнул из дома:

— Билл мёртв!

Но слепец снова выругал их за мешкотность.

— Обыщите его, ленивые морские увальни! А остальные — наверх, тащите сундук! — крикнул он.

Я слышал, как они загрохотали по нашей старой лестнице: должно быть, весь дом ходил ходуном. Почти сразу сверху послышались новые возгласы изумления. Окно комнаты капитана распахнулось с треском и звоном разбитого стекла. Какой-то человек высунулся из окна по плечи, попал в полосу лунного света и окликнул слепого нищего на дороге.

— Пью! — крикнул он. — Нас опередили. Кто-то перерыл весь сундук, сверху донизу.

— Оно там? — взревел Пью.

— Деньги на месте.

Слепец проклял деньги.

— Я про Флинтов кулак! — крикнул он.

— Нигде его тут не видать, — ответил человек.

— Эй, вы там, внизу! Он у Билла? — снова крикнул слепец.

Тут на пороге гостиницы показался ещё один. Должно быть, тот, кто остался внизу обыскивать тело капитана.

— Билла уж обшарили, — сказал он. — Ничего при нём нет.

— Это хозяева гостиницы… Это мальчишка! Надо было выколоть ему глаза! — закричал слепец Пью. — Они только что были здесь: когда я приходил, дверь была на засове. Рассыпьтесь, ребята, найдите их!

— И фонарь свой они здесь оставили, — заметил человек из окна.

— Рассыпьтесь и найдите их! Переверните весь дом! — твердил Пью, колотя палкой по дороге.

В нашей старой гостинице поднялся страшный грохот. Тяжёлые шаги топали туда-сюда, мебель опрокидывали, двери вышибали ногами; даже скалы отзывались эхом. Наконец люди один за другим вышли на дорогу и объявили, что нас нигде нет. Тогда в ночи снова явственно раздался тот самый свист, который напугал нас с матерью, когда мы забирали причитавшиеся нам деньги у мёртвого капитана. На этот раз он прозвучал дважды. Прежде я думал, что это слепец, словно трубой, созывает своих людей на приступ. Теперь же я понял: свистели со склона холма, со стороны деревушки. Судя по тому, как подействовал свист на буканьеров, их предупреждали о приближающейся опасности.

— Опять Дирк, — сказал один из них. — Два раза свистнул! Пора убираться, ребята.

— Убираться, трус несчастный? — закричал Пью. — Дирк с самого начала был дураком и трусом. Не слушайте его. Они должны быть рядом, далеко уйти не могли. Добыча у вас почти в руках. Рассыпьтесь и ищите, псы! Ах, будь у меня глаза!

Похоже, его слова всё-таки подействовали: двое принялись искать среди хлама. Но, по-моему, делали они это без охоты и всё время поглядывали по сторонам, опасаясь за себя. Остальные нерешительно стояли на дороге.

— Тысячи у вас под носом, болваны, а вы медлите! Найдёте эту вещь — станете богаты, как короли. Вы знаете, что она здесь, и всё равно стоите, трусите! Никто из вас не посмел подойти к Биллу, а я подошёл — слепой! И теперь из-за вас я должен упустить свой шанс? Мне и дальше ползать нищим и выпрашивать ром, когда я мог бы разъезжать в карете? Да будь у вас хоть столько храбрости, сколько у жучка в сухаре, вы бы их ещё поймали!

— Да чтоб тебя, Пью, дублоны-то у нас! — проворчал один.

— Они могли спрятать эту проклятую штуку, — сказал другой. — Забирай георги, Пью, и хватит тут верещать.

«Верещать» — вернее слова не придумаешь. Возражения всё сильнее распаляли Пью, пока ярость окончательно им не овладела. Он принялся вслепую размахивать палкой направо и налево и крепко задел не одного из своих людей.

Те в ответ проклинали слепого негодяя, грозили ему страшной расправой и тщетно пытались перехватить палку и вырвать её у него из рук.

Эта ссора нас и спасла. Пока они бранились, со стороны деревушки, с вершины холма, донёсся новый звук — топот скачущих лошадей. Почти в тот же миг у живой изгороди сверкнула вспышка и грохнул пистолетный выстрел. Это, видно, был последний сигнал опасности: буканьеры сразу бросились врассыпную. Один побежал вдоль бухты к морю, другой — наискось через холм, остальные — кто куда. Через полминуты никого, кроме Пью, уже не было видно. Его бросили — то ли в панике, то ли в отместку за брань и удары, не знаю. Он метался по дороге, исступлённо стучал палкой, шарил вокруг и звал товарищей. Наконец он свернул не туда и пробежал в нескольких шагах от меня по направлению к деревушке.

— Джонни! Чёрный Пёс! Дирк! — кричал он, выкликая и другие имена. — Не бросайте старого Пью, ребята! Не бросайте старика Пью!

Тут топот лошадей донёсся уже с гребня холма. В лунном свете показались четверо или пятеро всадников и во весь опор понеслись вниз по склону.

Пью понял свою ошибку, с криком повернул и побежал прямо к канаве, в которую и свалился. Через секунду он уже был на ногах, но, окончательно потеряв направление, снова рванулся вперёд — прямо под ближайшую лошадь.

Всадник попытался уберечь его, но не смог. Пью упал с криком, разнёсшимся далеко в ночи. Все четыре копыта прошлись по нему; лошадь отшвырнула его и пронеслась дальше. Он повалился на бок, потом медленно осел лицом вниз и больше не шевельнулся.

Я вскочил и окликнул всадников. Потрясённые случившимся, они уже осаживали лошадей, и вскоре я разглядел, кто это. Позади остальных ехал парень, который отправился из деревушки к доктору Ливси. По дороге он встретил таможенных стражников и догадался сразу же вернуться с ними. До начальника таможенной стражи Дэнса дошли вести о люггере в Киттовой яме, и той ночью он отправился в нашу сторону. Этому мы с матерью и были обязаны спасением от смерти.

Пью был мёртв, мёртв без всякого сомнения. Мать мы отнесли в деревушку. Немного холодной воды, нюхательная соль — и она быстро пришла в себя. Пережитый страх не причинил ей вреда, хотя она всё ещё сокрушалась из-за недобранных денег. Тем временем начальник таможенной стражи поспешил верхом к Киттовой яме. Но его людям пришлось спешиться и на ощупь спускаться по лощине. Лошадей они вели в поводу, а порой и поддерживали; вдобавок всё время опасались засады. Неудивительно, что, когда они добрались до бухточки, люггер уже шёл под парусами, хотя ещё был близко к берегу. Дэнс окликнул судно. В ответ чей-то голос велел ему уйти с лунного света, если он не хочет получить пулю, и в ту же секунду пуля просвистела у самой его руки. Вскоре люггер обогнул мыс и исчез. Мистер Дэнс остался стоять, по его словам, «как рыба, выброшенная на берег». Всё, что он мог сделать, — послать человека в Б… предупредить таможенный куттер. «А толку от этого почти никакого, — сказал он. — Ускользнули они, и дело с концом. Только, — добавил он, — рад я всё-таки, что отдавил мозоли господину Пью». К тому времени он уже выслушал мой рассказ.